Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности
- -
- 100%
- +
Специфика русской жизни имеет, как правило, лишь две оценки: исключительно положительную и исключительно отрицательную. И если при популярном ныне стремлении «умом Россию понимать» информация о «сверхдостижениях», особенно советского времени, воспринимается с большой долей скепсиса, то уникальность недостатков не подвергается сомнению. Известный слоган времен СССР «Советское – значит отличное» на бытовом уровне модифицируется в шутки вроде «Советское – значит непрактичное, неприличное, несимпатичное» и т. д. – в общем, никудышное, низкокачественное, плохое. По аналогии можно предположить, что все появлявшееся в СССР и не отвечавшее социальным ожиданиям определенной части населения рассматривалось как сугубо советское. Так получилось и с образцами массового жилищного строительства. «Хрущевка» – неоспоримый и к тому же политизированный элемент советского новояза – закрепила в бытовом сознании представление о том, что блочно-панельные пятиэтажки с низкими потолками и малогабаритными квартирами – детище системы социализма, расплодившееся на просторах России по инициативе Хрущева. На самом же деле типовое домостроение – явление международное. Начинания западных архитекторов, тяготевших к минимализму в жилищном строительстве, уже на рубеже 1920–1930-х годов проникали в СССР. Здесь сформировалась благодатная почва для развития системы доступного, экономичного, современного жилья. В одном ключе с советскими конструктивистами работал немецкий зодчий Эрнст Май, автор жилищной программы «Новый Франкфурт». Он проектировал дешевые дома с «квартирами прожиточного минимума» и с так называемыми «франкфуртскими кухнями» (подробнее см. главу «Кухня»). Однако система имперского сталинизма и в конце 1930-х – начале 1950-х годов нуждалась прежде всего в помпезных архитектурных доминантах. Одновременно в послевоенной Европе развернулось строительство доступного муниципального жилья с довольно скромными габаритами. В качестве доказательства достаточно привести данные о высоте потолков в европейских типовых домах: Австрия – 2,25 метра, Бельгия – 2,3–2,5 метра, Великобритания – 2,28 метра, Голландия – 2,6 метра, Дания – 2,8 метра, Италия – 2,5–2,8 метра, Норвегия – 2,35–2,5 метра, Португалия – 2,7–2,8 метра, Франция – 2,5 метра, Финляндия – 2,5 метра, Швеция – 2,5 метра.
В Европе широко использовались дешевые технологии быстрого возведения довольно простых блочных жилых зданий на стальных, деревянных и даже алюминиевых рамах. Так, в Великобритании появились префабы (prefabs, от prefabricated homes) – каркасно-модульные дома. В СССР жилье, собранное по такой технологии, называлось блочным. Страна, строившая коммунизм, не могла себе позволить использовать дорогостоящий алюминий, и бедность в этом случае оказалась на руку властям. Англичане обозвали сборные строения на алюминиевой основе «домиками из консервных банок». Можно себе представить, как бы характеризовали такой феномен советские острословы, опираясь на потенциал «великого и могучего русского языка». Не слишком привлекательно выглядели и возводимые на деньги английских муниципалитетов кирпично-бетонные малоэтажки – длинные здания, в которых на открытые галереи выходили двери квартир. Их внутренние габариты напоминали характеристики советских зданий второй половины 1950-х годов: потолки – 2,5 метра, кухни – около 6 квадратных метров. Конечно, британский «быстрострой» конца 1940-х – начала 1950-х годов вызывал двойственные чувства. Это зафиксировала английская художественная литература 1950-х годов, например роман Джона Брейна «Путь наверх» (1957). Его главный персонаж молодой человек Джо Лэмптон из небольшого рабочего городка Дафтона, рассматривая бетонные дома-коробки, которые «строит… муниципалитет», замечает, что «люди могут быть счастливы в этих крошечных домиках… с ванной и без гаража… но только не я» (курсив мой. – Н. Л.). Кто-то, как амбициозный герой Брейна, мечтавший когда-нибудь поселиться в особняках и многокомнатных апартаментах, действительно презирал префабы. Иные же довольствовались арендой этого недорогого жилья с минимальным комфортом.
Типовое строительство в конце 1940-х – середине 1950-х годов развернулось во всех странах Европы. Многие западные социальные историки и сегодня называют этот процесс «прыжком в современность». Преимущества отдельного скромного жилья ощутили жители послевоенной Франции. Там с 1950 года началось возведение так называемых ашелемов (от аббревиатуры HLM [аш-эль-эм] – une habitation à loyer modéré – жилье за умеренную плату). Уже в 1953 году французы построили 100 тысяч таких объектов, а в 1959-м – более 300 тысяч. Все здесь было строго нормировано и ограничено – высота потолков, размеры комнат и кухонь, наличие удобств. Но многим в начале 1950-х годов такое жилье казалось очень привлекательным, что опять-таки зафиксировала художественная литература. Француженка Мартина, героиня романа Эльзы Триоле «Розы в кредит» (1959), «не мечтала ни о славе, ни о богатстве. Она мечтала всего лишь о маленькой, со всеми удобствами, квартире в новом доме на одной из окраин Парижа». Квартиру бездомной Мартине купили ее старшие друзья и благодетели и подарили на свадьбу. Скромный ашелем мог бы осчастливить молодую семью, если бы не безумная страсть Мартины к кредитам. Но это уже другая история, хотя и довольно поучительная…
Типовое строительство заполонило всю Европу и помогло на определенный срок решить квартирный вопрос. Во Франции особенно прославилась методика инженера-архитектора Раймона Камю. Уже в 1948 году он презентовал принципы крупноблочного строительства. По системе Камю дома росли стремительно. И конечно, это обстоятельство оказалось очень привлекательным для советского политического руководства. Его представители выезжали во Францию в 1955 году для ознакомления с западным опытом решения «квартирного вопроса». Одновременно чиновники из строительного отдела ЦК КПСС посетили Англию, Австрию, Голландию, Италию. Но французы оказались вне конкуренции и не только в сфере кино и моды. В общем, выражаясь языком песика Фафика, можно сказать, что со второй половины 1950-х годов началась тотальная «камюлизация» жизни в СССР. Советские люди могли пить коньяк семейства Камю, который с 1959 года импортировался в Страну Советов, читать прозу Альбера Камю (роман «Посторонний» перевели на русский язык в 1966 году) и даже жить в новых домах, построенных по проектам Раймона Камю. Он продал Советскому Союзу свою технологию массового крупнопанельного строительства. Жилье а-ля Камю не отличалось высокими потолками, считалось лишь, что они должны быть не ниже 2,5 метра, а кухни – не меньше 6 квадратных метров, жилые комнаты полагалось проектировать не менее 9 квадратных метров. Ненужными оказались и лифты – ведь во Франции дома типовой застройки не превышали четырех этажей. Природная французская экономность пришлась по вкусу антисталинской государственной элите, и прежде всего Хрущеву. Он же санкционировал использование в СССР и американского метода «подъема перекрытий», с помощью которого можно было сократить затраты на подготовительные строительные работы.
Новое руководство страны явно спешило с реализацией программ жилищного строительства. Индивидуальное жилье превращалось в антитезу коммуналок – порождения советской системы 1920–1940-х годов. Сооружение типовых домов являлось частью политики десталинизации общества и деструкции «большого стиля». Любопытно следующее совпадение. В конце июня 1957 года Хрущев расправился с просталинской оппозицией. Ее представители, как указывалось в постановлении июньского пленума ЦК КПСС 1957 года, проявляли «барски пренебрежительное отношение к насущным жизненным интересам широких народных масс…». И почти ровно через месяц появилось решение по возведению «хрущевок». Создается впечатление, что существование оппозиции тормозило хрущевские преобразования в строительной сфере. Действительно, бывшую сталинскую номенклатуру явно раздражало стремление использовать в СССР западные методики разрешения «жилищного вопроса». В начале 1970-х годов в беседе с писателем Феликсом Чуевым Вячеслав Молотов говорил: «Хрущев сыграл на обывателе, на мещанине… похуже да подешевле. Домов понастроили с низкими потолками, скопировали за границей у капиталистов, но те-то заинтересованы лишь бы как-нибудь впихнуть побольше рабочих». Сталинский нарком как будто понимал, что непривычное для СССР жилье потребует иных правил обычной жизни, которые уже существовали на Западе. Так происходили модернизация и вестернизация советского быта. А типовые дома и квартиры оказались своеобразными «иностранными агентами» этих процессов. Но закостенелый мем «хрущевка» об этом опять-таки ничего не расскажет. Наверное, можно продолжать существовать в мире суждений и оценок, порожденных мифологизированными представлениями о массовом строительстве в СССР. Но реалии современности требуют ясного понимания, что такое «хрущевки» и актуальна ли необходимость их тотального сноса. Для этого необходимо четкое определение понятия, которое на сегодня в общественном сознании носит характер мема.
Конечно, формирование канонов дефиниций предметов или явлений – дело непростое и ответственное. Требуется очертить зримые и незримые границы объекта, выделить его основополагающие характеристики и подчеркнуть тем самым его отличия от иных конструктов. А так как определения служат для упрощения понимания природы явления, увеличения его наглядности и «осязаемости», следует сформулировать его необходимо кратко и четко. Конечно, продуцирование определений – удел «большой науки», людей «великих», в крайнем случае «средних», а отнюдь не песика Фафика. Но для упорядочивания текста научно-популярного характера совсем невредно иметь инструмент дисциплинирующего характера. Им вполне может явиться относительно строгое понятие «хрущевка». Сравнительно жесткие параметры должны ограничить изучаемое пространство прежде всего во времени. И это очень важно, ведь образцы советского типового домостроительства второй половины 1950-х – начала 1960-х годов существуют и ныне. И все же не стоит руководствоваться слоганом из песни Вано Мурадели на слова Юрия Каменецкого «Революционный марш» (1967): «Есть у революции начало, нет у революции конца». Все на самом деле имеет и начало, и конец. И это напрямую относится к «хрущевкам». Дата их появления отмечена постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР от 31 июля 1957 года, а описание основных характеристик закреплено в СНиПах 1958 года. И если следовать логике обозначения временных рамок с помощью нормативных документов, то необходимо принять во внимание публикацию 21 августа 1963 года постановления Совета министров СССР «Об улучшении проектного дела в области гражданского строительства, планировки и застройки городов». Документ констатировал: «В типовых проектах жилых домов имеются существенные недостатки: не всегда удобная планировка квартир, иногда применяются конструкции, не обладающие достаточной звуко- и теплоизоляцией, что создает неудобства для проживания в жилых домах, построенных по этим проектам». А ниже в постановляющей части можно прочесть прямое указание в адрес Госстроя: «В целях дальнейшего улучшения жилищных и бытовых условий населения… разработать и утвердить типовые проекты жилых зданий…» С 1 апреля 1964 года стала действовать новая редакция СНиПа, в которой фиксировались менее аскетичные параметры «отдельного жилья для каждой семьи», а также большее разнообразие этажности зданий. Историки архитектуры на основании этих документов считают возможным фиксировать в 1963–1964 годах окончание первого этапа индустриального домостроительства в СССР. Более того, ведущие западные специалисты по типовому строительству в СССР полагают, что «хрущевками» можно называть лишь двух-пятиэтажные дома, построенные в 1957–1963 годах по особым проектам. Размер жилой площади здесь зависел от величины подсобных помещений (подробнее см.: Часть II. Личные места общего пользования). Профессионалы-архитекторы, таким образом, заметно облегчили создание некоего определения понятия «хрущевка», прежде всего ограничив его реальное бытие хронологически. Однако историку повседневности хочется добавить в дефиницию жилья, появившегося в СССР в 1957–1963 годах, немного социально-политического и антропологического перца. И вот результат. «Хрущевка» – это архитектурно-строительное и культурно-бытовое пространство, возникшее в эпоху оттепели; советская вариация общемировых способов решения жилищного вопроса; символ отрицания норм повседневности сталинского «большого стиля».
Глава 2. Геолокация и экстерьер: большие и средние границы малогабаритного жилья
После напыщенно научного определения термина «хрущевка» как некоего пространства следует заметить, что оно отнюдь не гомогенно/бесструктурно и состоит по меньшей мере из трех взаимосвязанных локусов. Все они имеют свои границы, которые, следуя логике песика Фафика, вполне можно назвать большими («великими»), средними и малыми. Внутри специфического плацдарма «хрущевка» с тремя рядами «укреплений» в конце 1950-х – начале 1960-х годов складывались антисталинские каноны советской повседневности. Они зарождались в самой скромной по метрическим показателям части – в индивидуальной квартире. Одновременно особые практики быта возникали и в объеме здания специфического типа. Оно объединяло небольшие относительно комфортабельные помещения, предназначенные для жизни одной семьи. Своеобразным полигоном освоения новых норм обыденной жизни стала и местность, где в конце 1950-х – начале 1960-х годов в СССР появились типовые жилые дома.
Две первые части общего «надела» – квартира и дом – ныне обладают на уровне массового сознания устойчиво отрицательным статусом совершенно неудобных жилищ, расположенных в уродливых архитектурных сооружениях. Мем «хрущевка» очень живуч! Третий же локус, связанный с территорией, где разместили «угнетающе однообразные» дома со стандартными квартирами, сегодня приобрел репутацию места социально и географически ценного. Польский градостроитель и исследователь архитектуры Куба Снопек дал любопытную характеристику нынешнему виду районов, где началась эпопея хрущевского массового жилищного строительства: «Простые силуэты бетонных домов разбросаны в бесконечном пространстве. В промежутках между гигантскими прямоугольниками – буйство зелени, хотя вроде бы мы и не в парке. Немногочисленные асфальтированные переулки соединены паутиной тропинок. То там, то сям попадаются детские площадки… Все асфальтированные участки забиты машинами, а на каждом перекрестке расположился ларек или маленький магазинчик… Пространство ничем не примечательное или слегка хаотичное». Несмотря на последнюю фразу, в оценке Снопека больше положительных, нежели отрицательных характеристик. Действительно, внешнее обустройство пространства «хрущевка», очерченное «большими» границами, стало даже привлекательным для проживания, а главное – для разного рода коммерческих проектов. Для довольно большой площади плотность населения здесь очень скромная. И это заслуга пятиэтажек. Давно наладилась инфраструктура, обеспечивающая многие бытовые потребности. Районы «хрущевок» – самые зеленые городские локусы. Но главное – бывшие спальные районы ныне превратились в почти центровые анклавы большинства городов, которые заметно разрослись за шесть с половиной десятков лет жизни советских малогабариток. Кроме того, во многих регионах бывшего СССР недалеко от мест появления первых «хрущевок» давно существуют станции метро. Именно поэтому для сегодняшнего строительного бизнеса так соблазнительны эти территории. А в начале 1960-х годов особая геолокация первых массовых советских ашелемов вызывала немало отрицательных эмоций. В перемене статуса местоположения «хрущевок» опять-таки виноваты «заграница» и главный теоретик архитектурного функционализма Ле Корбюзье.
В 1928 году зодчие-модернисты объединились в организацию под названием Международный конгресс современной архитектуры. Через пять лет Ле Корбюзье составил так называемую Афинскую хартию – своеобразный градостроительный манифест. Архитектор настаивал на необходимости разработки наиболее целесообразного типа жилища – многоквартирного здания, расположенного в пространстве, разделенном на обособленные зоны: бытовую, рабочую, досуговую и транспортную. Это позволяло избежать сооружения домов с дворами-колодцами, обеспечивало хорошую циркуляцию воздуха, а также равномерную освещенность всех помещений. Одновременно и западные архитекторы-функционалисты, и советские конструктивисты задумывались о необходимости проектирования в непосредственной близости к жилью учреждений культурно-бытового обслуживания. В США сторонником принципов подобного обустройства городов был Кларенс Перри. Ему принадлежала идея создания внутри городов территориально обособленных пространственно-бытовых сообществ, которые получили название нéйборхуд (neighborhood). Квартиры здесь не относились к числу дешевых и доступных, а социальное единение жителей базировалось на относительно высоком уровне материальной обеспеченности.
В советских новых локусах рубежа 1920–1930-х годов, где замысливалась, кроме жилых домов, постройка и культурно-бытовых объектов, соседство цементировалось единым местом работы. Промышленное предприятие, неподалеку от которого возводился дом, предназначенный для рабочих, брало на себя организацию лечения и питания, что стало особенно актуально в условиях карточной системы конца 1920-х – середины 1930-х годов. Именно в это время в ряде советских городов возникли жилмассивы – единые архитектурные комплексы. В них существовали здания с жилыми помещениями (квартиры или общежития) и разного рода учреждения культурно-бытового назначения: прачечные, магазины, библиотеки, поликлиники, детские сады, ясли и т. д. В Ленинграде, например, уже в конце 1920-х возвели Бабуринский, Батенский и Кондратьевский жилмассивы. Об одном из них с восторгом писал в середине 1930-х Юрий Герман в романе «Наши знакомые»: «Это огромный жилищный массив… несколько корпусов. Все это сейчас обсаживается деревьями, пустырь… превращается в парк. Будет озеро – проточное, его соединят с Невой, будет театр, звуковое кино, ночной санаторий, – ведь тут очень хорошо, знаете, песчаная почва, отлично принимаются хвойные деревья, воздух будет здоровый… Да много еще. Ну, столовая, колоссальное предприятие, ясли, детский очаг, прачечные…»
Как известно, в советской действительности господствовал так называемый производственно-территориальный принцип организации не только общественно-политического пространства, но и локусов повседневности. В жилмассивах, в частности, формировался трудо-бытовой коллектив. Этот термин ввел в научный оборот заслуженный архитектор России Марк Меерович, памяти которого посвящена эта книга. По мнению ученого, так можно назвать «целенаправленное объединение тех, кто вместе не только в производственно-управленческом отношении, но и в территориально-бытовом – „вместе работаем, вместе живем“, „от станка до пиджака“». Меерович акцентировал внимание на социальной однородности, легкой контролируемости и управляемости трудо-бытового коллектива. Этот конструкт выступает как «производительная единица, организующая прикрепленные к месту труда и месту жительства трудовые ресурсы». Внутри трудо-бытового коллектива «за счет тесного переплетения трудовых и бытовых процессов» обеспечиваются «взаимовлияние и взаимная корректировка норм бытового поведения людей и характера их отношения к труду». По мнению Мееровича, трудящиеся и члены их семей «спаяны» не только трудовым законодательством, пропиской, общественными организациями, но и «полной зависимостью от администрации места приложения труда в отношении обретения крыши над головой». Конечно, приведенные цитаты тяжеловаты для чтения. Однако стоит донести до заинтересованного читателя идею Мееровича в предложенной им форме. Ученый смог обозначить связь архитектурного и социального аспектов в градостроительной, а главное – в жилищной политике Советского государства дооттепельного периода.
Действительно, в конце 1920-х – начале 1950-х годов власть стремилась к жесткой жилищной сегрегации населения, особенно в тех случаях, когда речь шла о предоставлении нового, специально построенного жилья. А само понятие «трудо-бытовой коллектив» заменяло, а главное – политизировало традиционный институт соседства, тот самый западный нéйборхуд. В нем, по мнению историков строительных практик в СССР, даже усматривали некий космополитический смысл. Особенно ярко это проявилось во второй половине 1940-х годов. Ряд советских архитекторов попытались вернуться к идее организации полноценной среды обитания в небольших локализованных пространствах. Однако должной поддержки это начинание не получило. Союз советских архитекторов летом 1947 года посчитал обращение к опыту жилмассивов, а тем более нейборхудов «скандальной политической провокацией».
Перемены начались с переходом к массовому типовому зодчеству. Уже в 1951–1952 годах в строительно-архитектурной среде курсировали идеи о переходе от штучной и ленточной к поквартальной системе застройки. Подобная позиция оказалась особенно важной в ситуации разворачивавшегося и в западном мире в целом, и в СССР массового строительства жилья. Для реализации проектов возведения принципиально новых зданий, к тому же с дешевыми квартирами требовались свободные площади. Неудивительно, что с конца 1940-х годов строительство доступного жилья на Западе развернулось прежде всего на окраинах больших городов. И этот феномен зафиксирован даже в художественных произведениях, написанных почти одновременно с процессом организованного возведения типовых домов. В Германии, если судить по роману Генриха Бёлля «И не сказал не единого слова» (1953), поселок, в котором предполагалось создать жилой комплекс для неимущих, находился в пригородной части Берлина. В английском городке Уорли, где разворачивается действие книги Джона Брейна «Путь наверх» (1957), муниципалитет строил стандартные дома на территориях, отдаленных от делового и торгового центра. И ашелемы появлялись отнюдь не в фешенебельных частях французских городов, что объяснялось в первую очередь ценой на землю, а также стремлением обособить вполне определенный слой людей.
В советской же действительности времен десталинизации вопрос жилищной сегрегации не имел остроты, характерной для конца 1930-х – начала 1950-х годов. Массовое возведение типовых домов с квартирами для одной семьи в СССР происходило на периферии городских территорий, что обеспечивало своеобразное освобождение человека от контроля «трудового коллектива». Один из известных архитекторов конца 1950-х – начала 1960-х годов Борис Светличный писал: «Социалистический город основывается на… равенстве классов в советском обществе, на отсутствии эксплуатации труда и безработицы, на уничтожении частной собственности на землю; на плановой экономике и требовании создать наиболее комфортные условия для жизни людей. Все эти факторы представляют уникальные возможности для создания незыблемого совершенства наших городов. Социализм полностью изменил жизнь в городах. Город, который в прежние времена являлся инструментом социального подавления… стал местом равенства и единения его жителей». Действительно, возникшие в ходе хрущевской реформы спальные районы представляли собой особое пространство. Внутри него приоритетными становились не производственно-политические, а общечеловеческие ценности. К их числу относились доступность условий для индивидуального приготовления пищи и личной гигиены, самостоятельный досуг и обособленная интимная жизнь, а также многое другое, вполне реальное в пределах микротерритории отдельной квартиры. Все эти плюсы приватности буквально расцветали благодаря специфическим «большим границам» нового строительства. Локусом размещения «хрущевок» стал не квартал – традиционная проектная единица советского города, а микрорайон.
Этот термин в советских энциклопедиях и в иной справочной литературе обрел выраженный архитектурный оттенок лишь с 1960-х годов. Сообщество зодчих и историков градостроительства продуцировало немало определений понятия «микрорайон». Его пространное описание можно обнаружить, например, в фундаментальном учебнике для вузов «Современная советская архитектура. 1955–1980 г. г.» (1985). По мнению авторов, в конце 1950-х годов в связи с переходом «на комплексное строительство жилых образований» возникла необходимость в разработке «ступенчатого построения системы культурно-бытового обслуживания», а соответственно потребовалось изменение «самой системы квартальной застройки». Тогда и закрепилось и в архитектурной практике, и в обыденной речи «новое градостроительное понятие – микрорайон, разбитый на жилые группы, численность населения которых определялась первичной сетью детских учреждений. <..> Несколько микрорайонов должны были составлять район с учреждениями обслуживания районного масштаба (спорт, кинотеатры, больницы и т. д.), а несколько районов формировать города в целом с общегородскими элементами управления» (курсив мой. – Н. Л.).