Расследования Арсена Люпена

– Да эти люди сами не знали, что делали. Когда начался пожар, три четверти зрителей выбежали из зала. Так что это голосование не в счет.

– Ну уж, Арлетт, вечно ты тушуешься! Да эта Регина Обри наверняка завидует тебе до смерти!

– А вот и ошибаетесь, вовсе нет! Она приходила ко мне, обняла и поздравила от всего сердца!

– Вот еще – наверняка притворялась!

– Да с чего бы ей мне завидовать?! Она такая хорошенькая!

В это время служанка принесла девушкам вечернюю газету. Арлетт развернула ее и объявила:

– Ага, вот уже пишут о начале следствия: «Похищение бриллиантов…»

– Ну-ка, прочти нам, Арлетт!

– Вот слушайте: «Таинственное происшествие в Гранд-опера находится пока еще на начальной стадии расследования. Наиболее вероятная гипотеза, принятая в прокуратуре, а также в префектуре, сводится к тому, что это злостное преступление имело целью похищение бриллиантов у Регины Обри. В настоящее время следствие не располагает даже приблизительными сведениями о человеке, похитившем прекрасную манекенщицу, поскольку он скрывал свое лицо. Предполагают, что этот субьект проник в Опера под видом поставщика с огромными букетами цветов, которые он разложил за кулисами.

Костюмерша смутно припомнила, что видела его, и сообщила, что молодой человек носил светлые замшевые гетры. Букеты наверняка были пропитаны каким-то специальным горючим веществом. Преступнику оставалось только воспользоваться паникой, неизбежно возникшей после начала пожара, которую он предусмотрел, чтобы вырвать из рук костюмерши меховую пелерину манекенщицы и осуществить свой план. Больше нам пока нечего сообщить нашим читателям, поскольку Регина Обри, уже не раз опрошенная следователем, заявила, что не может описать ни маршрут автомобиля, ни внешность похитителя и его сообщницы, если не считать нескольких второстепенных мелких подробностей, ни тот загадочный особняк, где пленницу лишили ее драгоценного наряда».

– Ох, как бы я перепугалась! Подумать только: совсем одна в этом доме, с негодяем и его сообщницей! – воскликнула одна из девушек. – А ты, Арлетт?

– Я тоже. Но я все-таки стала бы отбиваться… В такие моменты я бываю храброй. И только потом падаю в обморок.

– Ну а ты-то – ты видела этого типа там, в театре?

– Видела? Да ничего я не видела!.. Разве что тень, которая несла другую тень… в тот момент я понятия не имела, кто это. Мне нужно было лишь одно – выбраться оттуда живой и невредимой. Вы только представьте себе – такой пожар!

– Значит, ты так ничего и не заметила?

– Ну, кое-что все же заметила – лицо Ван Хубена за кулисами.

– А разве ты его знала?

– Нет, но он вопил во весь голос: «Мои бриллианты! Бриллианты на десять миллионов! Какой ужас! Это катастрофа!» – и при этом подпрыгивал так, словно пол обжигал ему ноги. А окружающие умирали со смеху.

Девушка встала и начала подскакивать на месте, подражая комичным прыжкам Ван Хубена. Сейчас она, в своем простеньком платьице из черной саржи, небрежно стянутом на талии пояском, выглядела такой же грациозной и элегантной, как и в роскошном туалете на показе в Опера. Ее высокая изящная фигурка безупречного сложения выглядела подлинным шедевром создавшей ее природы. Тонкое благородное лицо, матовая кожа, чудесные волнистые белокурые волосы…

– Станцуй, Арлетт, станцуй, раз уж ты встала!

Девушка не умела танцевать. Но она принимала разные кокетливые позы и делала причудливые па, которые казались еще более соблазнительными, чем ее выходы на показе моделей. Это было забавное прелестное зрелище, никогда не надоедавшее ее подружкам. Все они искренне восхищались ею и считали Арлетт избранной натурой, достойной жизни в роскоши и увеселениях.

– Браво, Арлетт! – восклицали девушки. – Ты просто чудо!

– Ты наша лучшая подруга – ведь теперь, благодаря тебе, три из нас поедут отдыхать на Лазурный Берег!

Арлетт присела рядом с ними, разрумянившись от возбуждения, с блестящими глазами, и сказала полудоверительно тоном, в котором звучали волнение и веселость, но также и грусть с примесью иронии:

– Я ничуть не лучше вас, не такая ловкая, как ты, Ирэн, не такая серьезная, как Шарлотта, и не такая благородная, как Жюли. У меня, как и у вас, есть ухажеры… которые не ждут от меня большего, чем я могу им дать… но которым я все же даю больше, чем мне хотелось бы. И я знаю: когда-нибудь все это кончится плохо. Ну да и как иначе?! На таких, как мы, не женятся. Мужчины видят нас в этих роскошных нарядах и робеют.

– О, тебе-то нечего опасаться, – проговорила одна из девушек. – Ведь карты предсказали тебе богатство.

– Откуда оно возьмется? От какого-нибудь старого богатея? Нет, никогда! И все же я мечтаю об удаче.

– О какой?

– Сама не знаю… У меня в голове такая путаница. Мне хочется счастья в любви, но хочется и денег.

– И то и другое вместе? Черт возьми, да для чего же это?

– Любви – для счастья.

– А денег?

– Сама не знаю для чего. Есть у меня мечты, есть амбиции, я вам о них уже рассказывала. Мне хотелось бы разбогатеть… даже не ради себя… ради других… ради вас, мои милые… Я мечтаю…

– Ну же, говори, Арлетт!

Девушка ответила, понизив голос и улыбнувшись:

– Это глупо… такие детские мечты. Мне хотелось бы иметь много-много денег, но не для себя, а просто чтобы я могла ими распоряжаться. Например, стать начальницей, директрисой большого дома моделей, где все было бы по-новому, где всем было бы хорошо… где работницам давали бы приданое… да-да, чтобы каждая из вас могла выйти замуж по своему выбору.

И девушка рассмеялась над своей несбыточной мечтой. А все прочие призадумались. Одна даже прослезилась.

Арлетт продолжала:

– Да-да, настоящее приданое, и притом наличными… Я не очень-то ученая… У меня даже школьного аттестата нет… Но все же я записала эти свои планы, пусть даже с грамматическими ошибками. По этим планам каждая из девушек по достижении двадцати лет должна получить приданое… а потом деньги на первого ребенка… а потом…

Но тут открылась дверь и директриса позвала:

– Арлетт, к телефону!

Девушка вскочила, побледнев от страха.

– Наверно, мама заболела! – пролепетала она.

В доме моделей Черница все знали, что служащих зовут к аппарату только в исключительных случаях – из-за чьей-то болезни или кончины. Знали все и то, что Арлетт обожает свою мать, что она была незаконной дочерью и что две ее сестры, бывшие манекенщицы, уехали за границу со своими кавалерами.

Арлетт со страхом направилась к двери, среди всеобщего молчания.

– Поторопитесь! – приказала директриса.

Телефонный аппарат находился в соседней комнате. Остальные девицы, скучившись у приоткрытой дверной створки, жадно слушали прерывающийся голос девушки:

– Мама, верно, заболела? У нее плохо с сердцем? Но… кто у аппарата? Это вы, мадам Лувен?.. Я не узнаю ваш голос… Доктор? Как вы сказали? Доктор Брику, улица Мон-Табор, дом номер три-бис?.. А вы его предупредили? Я должна приехать вместе с ним? Хорошо, я сейчас же буду.

Не говоря ни слова, дрожащая Арлетт выхватила из шкафа свою шляпку и убежала. Ее подруги кинулись к окну и увидели, как девушка мчится по улице, вглядываясь при свете фонарей в номера домов. Не добежав до перекрестка, она остановилась на левом тротуаре, вероятно перед домом 3-бис. Там стояло авто, а рядом, на тротуаре, ожидал какой-то человек; издали девушки могли различить только его фигуру и туфли со светлыми гетрами. Завидев девушку, он снял шляпу и заговорил с ней. Она села в машину, мужчина также. И автомобиль поехал в дальний конец улицы.

– Странно, – сказала одна из манекещиц, – я прохожу по этой улице каждый день и никогда не видела ни на одном доме таблички врача. Доктор Брику в доме три-бис – ты такого знаешь?

– Нет. Но может, эта медная табличка прибита под навесом, за воротами?

– Как бы то ни было, – вмешалась директриса, – нужно это проверить по телефонному справочнику… и посмотреть «Весь Париж»…

Девушки побежали в соседнюю комнату и начали лихорадочно перелистывать два толстых телефонных справочника.

– Если доктор Брику или какой-нибудь другой врач и проживает в доме номер три-бис, то у него нет телефона, – объявила одна из манекенщиц.

А другая сказала, следом за ней:

– Доктор Брику не значится ни в справочнике «Весь Париж», ни на улице Мон-Табор, вообще нигде!

Девушки заволновались, пришли в смятение.

Каждая высказывала свое мнение. Эта история казалась им крайне подозрительной. Директриса сочла нужным поставить в известность господина Черница, и тот вскоре возник в дверях. Это был совсем молодой человек, бледный, неуклюжий, одетый, как портье; держался он невозмутимо, словно точно знал, что нужно предпринять в том или ином случае.

– Нечего тут раздумывать, – заявил он. – Нужно идти прямо к цели и поменьше рассуждать.

Он хладнокровно снял трубку, попросил соединить его с нужным номером и, когда ему ответили, произнес:

– Алло!.. Это квартира мадам Регины Обри? Будьте добры, передайте мадам, что с ней хочет говорить Черниц, модельер Черниц… Благодарю.

Прошло несколько секунд, и он заговорил снова:

– Добрый день, мадам… да, это Черниц, кутюрье. Хотя я не имею чести быть с вами знакомым, я все же счел себя вправе обратиться к вам в данной ситуации. Дело вот в чем. Одна из девушек, которая работает у меня манекенщицей… Что-что? Да, речь идет именно об Арлетт Мазаль… О, вы слишком любезны; ну а я со своей стороны могу сообщить, что голосовал за вас… За наряд, что был на вас в тот вечер… А теперь я, с вашего позволения, перейду к делу. У нас есть все основания полагать, мадам, что Арлетт Мазаль только что была похищена, притом, несомненно, тем же субъектом, что и вы. И я счел, что вы и люди, которые вас опекают, заинтересованы в том, чтобы их посвятили в это дело… Алло?.. Ах, вы ждете бригадира Бешу? Прекрасно… Конечно, мадам, я сейчас же выезжаю к вам, чтобы сообщить все необходимые подробности.

Кутюрье Черниц положил трубку и направился к выходу со словами:

– Вот что нужно было сделать! Только так, и не иначе.

Для Арлетт Мазаль события развернулись точно таким же образом, как и для Регины Обри. На заднем сиденье, в глубине авто, находилась та же женщина. Пресловутый врач представил ее как мадам Брику.

Лицо женщины скрывала плотная вуаль. Впрочем, на улице уже стемнело, а Арлетт думала только о своей матери. Она тут же начала расспрашивать «врача», даже не глядя на него. На это он отвечал хриплым голосом, что одна из его пациенток, мадам Лувен, позвонила ему, прося срочно приехать к ее захворавшей соседке, а по дороге захватить и дочь больной. Больше он, по его словам, ничего не знал.

Автомобиль промчался по улице Риволи и свернул к площади Согласия. Когда они пересекали эту площадь, женщина накинула на голову девушки покрывало, туго стянула его вокруг шеи и уколола ее кинжалом в плечо.

Арлетт отбивалась как могла, но к ее страху примешивалась радость: теперь девушка понимала, что болезнь матери была лишь предлогом для похищения, которое не имело отношения к ее семье. Поэтому она в конце концов затихла и только следила за ходом машины. Очень скоро она отметила все то же, что и Регина. Такая же быстрая езда в пределах Парижа. Те же внезапные, резкие повороты. Правда, она не разглядела руку своей охранницы, но зато увидела ее туфлю с очень острым носком.

Ей удалось также расслышать несколько слов, которыми обменялись сообщники; мужчина говорил очень тихо, в полной уверенности, что пленница не может его расслышать. Однако она уловила и запомнила целую фразу.

– Ты не прав, – сказала женщина, – ты допустил ошибку. Тебе следовало, задумав это предприятие, выждать несколько недель… После нашего дела в Гранд-опера прошло слишком мало времени.

Эта фраза многое объяснила девушке, значит ее похитила та же пара, о которой Регина Обри сообщила полиции. И виновником пожара в Гранд-опера был именно этот псевдоврач. Но почему они напали на нее, ведь она-то ничем ценным не владела – ни бриллиантами, ни другими украшениями?! Эта мысль успокоила девушку. Ей нечего было бояться – как только похитители поймут, что совершили промах, ее сразу отпустят.

Но тут раздался скрип тяжелых двустворчатых ворот.

Арлетт хорошо помнила обстоятельства похищения Регины и догадалась, что машина въезжает в мощеный двор. Ее вывели из авто перед самым крыльцом. Она сосчитала ступени, их было шесть. Потом плиточный пол вестибюля…

В эту минуту девушка вдруг почувствовала себя такой сильной, что начала действовать крайне неосторожно, подчиняясь только голосу инстинкта.

Пока мужчина отворял дверь вестибюля, его сообщница поскользнулась на плиточном полу и на одно мгновение выпустила плечо Арлетт.

Девушка, не раздумывая, сорвала с головы покрывало, кинулась вперед, взбежала по лестнице и ворвалась в салон – у нее даже хватило присутствия духа, чтобы тщательно запереть за собою дверь.

Электрическая лампа под плотным абажуром бросала круглое пятно света, слабо озарявшего комнату. Что делать? Куда бежать? Арлетт попыталась открыть одно из двух высоких окон в глубине салона, но ей это не удалось. Теперь девушка не на шутку испугалась: она понимала, что пара злодеев вот-вот окажется здесь, если начнет осмотр особняка с гостиной, – с минуты на минуту они могли накинуться на нее.

И в самом деле, она услышала, как хлопнула дверь. Спрятаться… непременно спрятаться! Встав на спинку кресла у стены, она легко перебралась на широкую каминную полку с зеркалом и прошла по ней из одного конца в другой. Там, рядом с камином, высился огромный книжный шкаф. Девушка храбро оперлась ногой о бронзовую вазу, и ей удалось взобраться на верх шкафа, ухватившись за его карниз. Когда двое сообщников ворвались в комнату, Арлетт уже лежала на шкафу, наполовину скрытая этим широким карнизом.

Похитителям стоило лишь поднять глаза, чтобы заметить ее, но они этого не сделали. Они обследовали нижнюю часть салона, заглядывая под диваны и кресла и отдергивая портьеры. Арлетт видела их силуэты в большом зеркале, стоявшем напротив шкафа. Но лица ее похитителей оставались неразличимыми, а слова – едва разборчивыми, так как они переговаривались шепотом, почти неслышно.

– Ее здесь нет, – сказал наконец мужчина.

– Может, она спрыгнула отсюда в сад? – предположила женщина.

– Это невозможно. Окна закрыты наглухо.

– А в алькове?

Слева, между камином и одним из окон, находилось тесное помещение, выполнявшее роль алькова, отгороженного от комнаты раздвижной ширмой.

Мужчина заглянул туда:

– Нет, никого.

– Ну и что мы предпримем?

– Не знаю, но дело серьезное.

– Почему?

– Что, если она сбежит?

– Но как она может сбежать?

– Да, действительно! Вот ведь мерзавка! Если я ее поймаю, пускай пеняет на себя!

И они вышли, погасив свет.

Каминные часы пробили семь – тоненько, пронзительно, словно кто-то ударял палочкой по металлу.

Арлетт слышала их звон в восемь часов, потом в девять и в десять… она по-прежнему лежала не двигаясь, не осмеливаясь слезть вниз. Страх перед похитителями сковывал ее, повергал в дрожь.

И только после полуночи, когда девушка слегка успокоилась и поняла, что пора действовать, она покинула свое убежище. Но тут одна из бронзовых ваз на камине пошатнулась и упала на пол с таким грохотом, что девушка застыла от ужаса. Однако в гостиную никто не вошел. Она вернула вазу на место. В комнату лился яркий лунный свет. Подойдя к окну, Арлетт увидела сад и длинный газон, обсаженный кустами. На сей раз ей удалось приоткрыть оконную створку.

Выглянув наружу, девушка заметила, что в этом месте земля была выше, чем в других, примерно на пол-этажа. Не колеблясь, она перебралась через оконную раму и спрыгнула на гравий, даже не ушибившись.

Дождавшись момента, когда луну затмило облако, Арлетт пересекла лужайку и подбежала к темной череде кустов. Пригнувшись, девушка пробралась за ними к садовой стене – увы, ярко освещенной луной и слишком высокой, чтобы через нее можно было незаметно перелезть. Зато справа за кустами стоял небольшой павильон, с виду необитаемый. Его ставни были плотно закрыты. Арлетт подкралась к нему и увидела рядом, в стене, дверь, запертую на замок. Однако в замке торчал ключ.

Отодвинув засов, девушка повернула ключ и потянула дверь на себя. Бросив взгляд через плечо, она увидела тень бежавшего к ней человека, но все-таки успела отворить дверь и выскочить на улицу.

Там было безлюдно. Пробежав с полсотни метров, Арлетт обернулась и заметила своего преследователя. Испуг подстегнул девушку; несмотря на то что ее сердце колотилось как сумасшедшее, а ноги подгибались от усталости, она мчалась вперед с ощущением, что никто не сможет ее догнать. Увы, это было не так: силы внезапно покинули ее и она чуть не упала. На ее счастье, по соседней очень оживленной улице, до которой она как раз добралась, проходили люди. Затем рядом с ней остановилось такси. Дав водителю адрес, она захлопнула дверцу машины и увидела в окне, при свете фонаря, своего врага, который садился в другой таксомотор, тотчас помчавшийся следом.

Улицы… снова улицы… Гнался ли за ней похититель? Арлетт не знала, да и не хотела этого знать. На какой-то маленькой площади, куда внезапно выехало такси, стояли машины. Девушка постучала в стекло, отделявшее ее от шофера:

– Остановитесь здесь. Вот вам двадцать франков и поезжайте вперед как можно быстрее, чтобы сбить со следа человека, который гонится за мной.

Выскочив из такси, Арлетт села в другую машину и дала шоферу свой адрес:

– Монмартр, улица Вердрель, пятьдесят пять.

Теперь девушка была вне опасности, но до того измучена, что лишилась чувств.

Очнулась она на диване в своей маленькой спальне; рядом с ней стоял на коленях какой-то незнакомый господин. Мать девушки неотрывно, с тревогой смотрела на нее. Арлетт попыталась ей улыбнуться, но этот человек сказал:

– Не расспрашивайте ее, мадам, еще не время. Нет, мадемуазель, не говорите ничего. Сначала выслушайте меня. Ваш патрон господин Черниц сообщил Регине Обри, что вы были похищены при таких же обстоятельствах, как и она сама. Полиция тотчас начала расследование. Я узнал от Регины Обри, которая числит меня своим близким другом среди нескольких других, об этом происшествии и тотчас приехал сюда. Ваша матушка и я целый вечер ждали на улице, возле дома. Я очень надеялся, что похитители отпустят вас, как отпустили Регину. Я спросил вашего шофера, где вы сели к нему в машину. Он сказал: «На площади Победы». Но никаких других сведений у нас не было. Нет-нет, не вставайте, вы всё расскажете нам завтра.

Девушка застонала, взволнованная воспоминаниями, мучившими ее как страшный сон. Закрыв глаза, она прошептала:

– Там идут по лестнице…

И в самом деле, кто-то позвонил в дверь. Мать вышла в прихожую, и оттуда донеслись два мужских голоса. Один из них объявил:

– Ван Хубен, мадам. Я Ван Хубен, тот самый, связанный с делом о бриллиантовой тунике. Я узнал про похищение вашей дочери и тотчас отправился на охоту вместе с бригадиром Бешу, который только что вернулся из поездки. Нам пришлось обойти несколько комиссариатов – и вот мы здесь. От вашей консьержки нам стало известно, что Арлетт Мазаль вернулась домой, и мы с Бешу пришли расспросить ее обо всем случившемся.

– Но, месье…

– Это чрезвычайно важно, мадам. Дело вашей дочери совпадает с делом о похищении бриллиантов. Орудовали одни и те же бандиты… нельзя терять ни минуты…

С этими словами богач, не дожидаясь разрешения, вошел в комнатку вместе с бригадиром Бешу. Зрелище, которое он там увидел, поразило его до глубины души. Его друг Жан д’Эннери стоял на коленях у диванчика, на котором лежала девушка, и деликатно, осторожно целовал ее лоб, веки и щеки.

Ван Хубен пробормотал:

– Это вы, д’Эннери?.. Вы!.. Что вы здесь делаете?

Д’Эннери вскинул руку, призывая его к молчанию:

– Тише! Не шумите… я успокаиваю это юное создание… Это самый эффективный способ. Вы видите, как она успокаивается?

– Но…

– Завтра… всё завтра… Мы соберемся у Регины Обри. А до тех пор пускай больная отдыхает… Не будем терзать ее нервы… Итак, завтра днем…

Ван Хубен остолбенел от изумления. Да и мать Арлетт Мазаль ничего не понимала. Однако самым пораженным и озадаченным выглядел бригадир Бешу.

Бригадир Бешу, низкорослый, бледный и худой человечек с мощными руками, претендующий на элегантность, стоял, изумленно пялясь на Жана д’Эннери так, словно ему привиделся жуткий призрак. Непонятно было, знает он д’Эннери или нет: судя по его виду, он пытался определить, не кроется ли под этой улыбчивой личиной кто-то другой, напоминавший ему, Бешу, самого дьявола.

Ван Хубен представил их друг другу:

– Бригадир Бешу… Господин Жан д’Эннери… Да что это с вами, Бешу? Похоже, вы уже знакомы с этим господином?

Бригадир попытался заговорить. Он явно хотел что-то спросить, но буквально онемел и только изумленно глядел на этого человека, который невозмутимо продолжал свое странное лечение.