Психология социализма
- -
- 100%
- +
И не обращаясь к этим отдаленным эпохам, можем ли мы допустить, чтобы роль численности в новые века была значительнее, чем в древности? Ничто не дает права так думать. Не говоря о китайцах, с военной точки зрения представляющихся очень мало грозными, несмотря на свои 400 миллионов населения, разве не всем известно, что англичанам достаточно армии в 65 000 человек, чтобы удерживать в подчинении 250 миллионов индусов, и Голландии – армии, гораздо более слабой, чтобы повелевать 40 миллионами азиатских подданных? Думает ли сама Германия. что ей грозит серьезная опасность от непосредственного соседства громадной цивилизованной империи с населением, втрое превосходящим ее собственное?
Оставим же в стороне эти пустые опасения и вспомним, что в действительности нам угрожает не число наших конкурентов, а их промышленные и коммерческие способности. Три истинных источника могущества любой страны составляют земледелие, промышленность и торговля, а не армии.
К счастью, нельзя предположить, чтобы все сетования статистиков могли в результате увеличить хотя бы на одного человека число жителей нашей страны. Поздравим себя с полной бесполезностью их речей!
Предположим, что разгневанный бог пожелал бы послать на Францию самое ужасное бедствие. Какое же он мог бы выбрать? Холеру, чуму или войну? Конечно не их, потому что эти бедствия мимолетны. Ему стоило бы только удвоить численность нашего народонаселения. При современных экономических условиях мира, психологических наклонностях и потребностях французов, это была бы непоправимая беда. Мы вскоре увидели бы кровавые революции, безвыходную нищету, верное торжество социализма, сопровождаемое постоянными войнами и не менее постоянными нашествиями.
Но почему в других странах, например, в Англии или Германии, избыток населения не имеет таких неудобств? С одной стороны, просто потому, что эти страны обладают колониями, куда направляется избыток их населения, а с другой – потому, что эмиграция, безусловно антипатичная французам, там считается явлением весьма желательным, хотя бы она и не составляла для них крайне настоятельной необходимости.
Склонность к эмиграции и возможность удовлетворить ее позволяют народам значительно увеличивать цифру своего населения. Являясь сначала последствием избытка народонаселения, стремление к эмиграции становится в свою очередь причиной, способствующей еще большему возрастанию этого избытка. Знаменитый путешественник Стэнли очень хорошо осветил этот факт в письме, опубликованном одной газетой, в ответ на обращенный к нему вопрос. Он обращает внимание на то, что эмиграция начинается только с того времени, когда народонаселение превосходит известную цифру на квадратную милю. В Великобритании в 1801 году было 130 жителей на квадратную милю; как только это число достигло 224 (в 1841 г.), началось быстро усилившееся эмиграционное движение. Когда в Германии народонаселение достигло той же цифры 224 на кв. милю, ей в свою очередь пришлось искать колонии.[84] Италия могла ждать дольше, благодаря крайней нетребовательности своих жителей, но когда, наконец, ее население достигло цифры 253 жителя на кв. милю, ей пришлось подчиниться общему закону и постараться открыть себе выходы. Она мало успела в этой попытке, столь трудной для латинских народов, и, истратив бесполезно в Африке 200 млн. фр., испытала только унизительные поражения. Но, под страхом неизбежного разорения, ей придется возобновить свои попытки. Действительная опасность, угрожающая Италии и обрекающая ее в скором времени на революции и социализм, заключается в слишком большой плотности ее населения. Как везде, нищета оказалась слишком плодовитой.
Беднота всегда плодовита, потому что она непредусмотрительна. Можно ли, в самом деле, иметь высокое мнение о нравственности лиц, производящих детей в большем числе, чем они могут вырастить, и питать к ним большую симпатию? Я этого не думаю, а скорее присоединился бы к мнению Джона Стюарта Милля, сказавшего: «Едва ли можнонадеяться, чтобы нравственность повысилась, пока не будут смотреть на многочисленные семьи с таким же презрением, как на пьянство или какое-либо другое плотское излишество». Это соображение относится, конечно, только к людям, сознающим, что они не в состоянии воспитывать производимых ими детей.
«Франция, гораздо менее населенная, не имеет никакой надобности в эмиграции, – замечает Стэнли, – и совершенно напрасно растрачивает жизненную силу своих молодых людей в Тонкине, на Мадагаскаре, в Дагомее – куда отправляются только чиновники, очень дорого стоящие, – особенно когда по соседству она владеет Алжиром и Тунисом, которых ей не удается заселить». В самом деле, эти страны имеют на квадратную милю только 25 жителей, из которых французы составляют лишь малую часть.
В завоеванном 70 лет тому назад Алжире, по народной переписи 1901 года, на 4 739 000 жителей приходится 364 000 природных французов и 317 000 иностранцев (из которых 155 000 испанцев, 57 000 евреев, немного белее 4 миллионов арабов. Число этих последних удвоилось менее чем в 50 лет).
Стэнли вполне прав и очень удачно наметил суть задачи. Его заключения аналогичны, указанным ранее одним из его соотечественников, Мальтусом.[85] Этот последний ясно показал, что существует тесное соотношение между народонаселением страны и ее средствами существования и что при нарушении равновесия голод, война и всевозможные эпидемии, обрушиваясь на слишком умножившееся население, вызывают в народе смертность, быстро восстанавливающую равновесие.
Англичане могли проверить справедливость этого закона. Когда после многочисленных и смертоносных для побежденных войн они закончили завоевание великой индийской империи, подчинив своей власти 250 миллионов людей, они сделали невозможными распри между различными суверенными владетелями и водворили на полуострове глубокий мир. Результаты обнаружились скоро. Народонаселение возросло в громадной пропорции – на 33 миллиона с 1881 по 1891 годы – и скоро оказалось не в соответствии со средствами пропитания. Так как уменьшение его путем недопускаемых теперь войн происходить не может, то оно совершается по старому закону Мальтуса, путем периодических голодовок, от которых умирают голодной смертью миллионы людей, а также путем почти таких же опустошительных эпидемий. Англичане, бессильные против законов природы, философски относятся к этим гекатомбам, уносящим каждый раз столько же человеческих жертв, как все взятые вместе войны Наполеона.
Так как дело касается восточных народов, то Европа остается равнодушной к этому зрелищу. Ей следует, однако, обратить на него внимание, по крайней мере, как на доказательство того, к чему ведет чрезмерный рост народонаселения, пока с)то доказательство не будет вскоре ей дано Италией.
Статистики могли бы из этого извлечь тот урок, что они глубоко заблуждаются, проповедуя некоторым народам размножение; они толкнули бы эти народы на гибельный путь, если бы их фразы производили ожидаемое действие.
Могли ли бы мы предположить, что при описанном нами предстоящем экономическом развитии слишком многочисленные народы получат в будущем от избытка своего населения такие выгоды, па которые теперь они рассчитывать не могут? Напротив, этот избыток был бы для них гибельным, и в будущем самая счастливая участь ожидает страши наименее населенные, т. е. те, где народонаселение не превосходит числа людей, имеющих возможность существовать за счет продуктов своей страны. В главе, посвященной экономической борьбе между Востоком и Западом, мы показали, что вследствие чрезмерного роста народонаселения, большая часть европейских стран не может своим производством удовлетворить своих жителей, и поэтому свои громадный годовой недочет в пищевых продуктах должна пополнять па Востоке. Эти пищевые продукты до сих нор оплачивались производимыми для восточных пародов товарами: по так как эти народы теперь сами стали производить их по ценам в десять раз меньшим европейских, то торговля между Востоком и Западом с каждым днем стремится к сокращению.
Народам, живущим не земледелием, а только промышленностью и торговлей, в будущем грозит наибольшая опасность. Земледельческие страны, например, Франция с производством, почти достаточным для своего потребления, и могущая, в случае крайности, обходиться без внешней торговли, окажутся в бесконечно лучшем положении и гораздо менее пострадают от все более и более угрожающего Европе кризиса, наступление которого было бы очень ускорено торжеством социалистов.
КНИГА ПЯТАЯ. КОНФЛИКТ МЕЖДУ ЗАКОНАМИ ЭВОЛЮЦИИ, ДЕМОКРАТИЧЕСКИМИ ИДЕЯМИ И СОЦИАЛИСТИЧЕСКИМИ СТРЕМЛЕНИЯМИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗАКОНЫ ЭВОЛЮЦИИ, ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ ИДЕИ И СТРЕМЛЕНИЯ СОЦИАЛИСТОВ
§ 1. Отношения живых существ к своей среде. Жизнь всех существ обусловливается их средой. Важность преобразований, производимых этой средой, и их медленность. Почему виды существ кажутся неизменными. Условия социальной среды. Резкие изменения, произведенные в этих условиях среды современными открытиями, и трудность для человека приспосабливаться к ним.
§ 2. Конфликт между естественными законами эволюции и демократическими воззрениями. Возрастающее противоречие между нашим теоретическим мировоззрением и действительностью, удостоверенной наукой. Трудность согласования демократических идей с новыми научными понятиями. Как разрешается конфликт на практике. Демократический режим вынужден благоприятствовать всякого рода превосходству. Образование каст при демократическом режиме. Преимущества и опасности демократии. Финансовые нравы американской демократии. Почему продажность американских политиканов доставляет лишь незначительные неудобства в социальном отношении. Демократические идеи и чувства толпы. Инстинкты толпы по существу не демократичны.
§ 3. Конфликт между демократическими идеями и стремлениями социалистов. Противоречие между основными принципами демократии и социалистическими идеями. Участь слабых в демократии. Почему они ничего не выиграют при торжестве социалистических идей. Ненависть социализма к свободной конкуренции и свободе. В настоящее время социализм – самый опасный враг демократии.
§ 1. ОТНОШЕНИЯ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ К СВОЕЙ СРЕДЕ.
Натуралистами давно уже доказано, что жизнь всех существ бесспорно обусловливается их средой, и что достаточно очень незначительного изменения этой последней при единственном условии его продолжительности для полного превращения ее обитателей.
Процесс этих превращений теперь вполне известен. Эмбриология существ, повторяющая собой серию наследственных эволюций, указывает нам глубокие изменения, испытанные ими в продолжение геологических периодов.
Для того, чтобы эти превращения произошли, нет необходимости в очень больших изменениях среды; нужно только, чтобы влияние этих изменений было очень продолжительным. Слишком большое или слишком быстрое изменение привело бы не к превращению, а к смерти. Понижение или повышение температуры на несколько градусов на протяжении многих поколений достаточно для полного изменения фауны и флоры какой-либо страны путем медленного приспособления к новым условиям.
В своем недавнем труде Кентон приводит интересный пример перемен, произведенных простыми изменениями температуры.
«Ввиду охлаждения земного шара, – говорит автор, – организованные существа стремятся искусственным образом поддерживать в своих тканях первоначальную высокую внешнюю температуру. Это стремление имеет первостепенную важность. Известно, что у позвоночных оно уже определяет эволюцию воспроизводящих органов и, соответственно с этим, эволюцию скелета. Оно ведет за собой равным образом перемены во всех других органах, и, следовательно, саму Эволюцию.
Это ясно вытекает из простого рассмотрения а priori. Представим себе анатомию первобытного схематического типа. Наступает охлаждение земного шара; жизнь стремится поддержать свою предшествующую высокую температуру. Это поддержание может быть достигнуто лишь производством теплоты в тканях, т. е. посредством горения. Всякое горение требует горючих материалов и кислорода; вот и имеются данные, необходимые для развития пищеварительного и дыхательного аппаратов, могущих удовлетворить этой потребности. Необходимость разносить по тканям эти горючие материалы и этот кислород, возрастая по мере усиления горения, вызывает эволюцию органов кровообращения. Следствием развития этих трех аппаратов, к которым присоединяется еще и развитие воспроизводящих органов, неизбежно является и развитие нервной системы. Производство теплоты – это только начало; необходимо сохранить ее, и вот естественно является необходимость в развитии внешних покровов. Но вследствие возрастающего охлаждения земного шара растет и разность между температурами живых организмов и окружающей их среды. Следовательно, является постоянная необходимость в более интенсивном горении и в более совершенной организации существ. Таким образом, видно, что ввиду охлаждения земного шара весьма естественное усилие, делаемое жизнью для поддержания первоначальных условий своего химического существования, определяет безостановочное развитие всех органических аппаратов и требует от них а priori постоянного совершенствования применительно к новым условиям. Чтобы подтвердить эту теоретическую точку зрения, достаточно будет распределить различные группы животных по порядку появления их на земле и затем проследить действительный прогресс в каждом из их органических аппаратов».
Что справедливо для среды физической, равно справедливо и в отношении среды нравственной, особенно среды социальной. Живые существа всегда стараются приспособиться к ней, но в силу могущества наследственности, постоянно борющейся со стремлением к изменению, это приспособление совершается очень медленно. Оттого и происходит то, что виды существ, если принимать во внимание лишь короткую продолжительность исторических времен, кажутся неизменными. Такими они кажутся, как кажется таким же человек, наблюдаемый в течение одной минуты. Медленная работа, ведущая от молодости к дряхлости и смерти, нисколько не замедлилась за эту минуту, а совершалась, хотя для нас и незаметно.
Итак, все существа находятся в зависимости от их физической или нравственной среды. Если эти существа находятся в среде, изменяющейся медленно, а такими являются материки, климаты, точно так же, как и цивилизации, то они успевают приспособиться к ней. Как только какое-нибудь особенное обстоятельство внезапно изменит среду, приспособление становится невозможным, и существо осуждено на исчезновение. Если бы вследствие какого-нибудь геологического переворота температура полюсов или температура экватора установилась во Франции, то после двух или трех поколений эта страна потеряла бы большую часть своего населения, и ее цивилизация не смогла бы удержаться в современном состоянии.
Но в геологии неизвестны такие внезапные перевороты, и в настоящее время мы знаем, что большая часть изменений поверхности земного шара произошла очень медленно.
До сих пор так же обстояло и с социальной средой. Кроме случаев разрушения завоевателями, цивилизации всегда изменялись постепенно. Много учреждений погибло, много богов рассыпалось в прах, по те и другие были заменены лишь после долгого периода старости. Исчезли великие империи, по исчезли лишь после долгого периода упадка, которого не могут избегнуть общества так же, как и живые существа. Могущество Рима в конце концов исчезло от нашествий варваров, но они уступили им свое место лишь с большой постепенностью, после нескольких веков разложения. В действительности древний мир связывается с новым посредством незаметных переходов, а совсем не так, как говорит большинство книг.
В качестве единственного в своем роде явления в летописях мира современные научные и промышленные открытия менее чем в одно столетие произвели в условиях существования людей более глубокие изменения, чем все другие отмеченные историей, начиная с того времени, когда человек подготавливал зачатки своих первых цивилизаций на берегах Нила и в долинах Халдеи. У очень старых обществ, опирающихся на известные основы, которые могли считаться ими вечными, теперь эти основы поколеблены. Вследствие слишком резкой перемены, не давшей человеку времени примениться к ней, произошел значительный переворот в умах, возникло сильное расстройство, всеобщее противоречие между чувствованиями, установившимися наследственным путем, и условиями существования и мышления, созданными современными потребностями. Всюду происходят столкновения между старыми идеями и новыми, возникшими вследствие новых потребностей.
Мы еще не знаем, что выйдет из всех этих конфликтов, и можем лишь удостоверить их наличность. Изучая здесь те из них, которые имеют отношение к вопросам, составляющим предмет настоящей книги, мы увидим, насколько глубоки некоторые из них.
§ 2. КОНФЛИКТ МЕЖДУ ЕСТЕСТВЕННЫМИ ЗАКОНАМИ ЭВОЛЮЦИИ И ДЕМОКРАТИЧЕСКИМИ ВОЗЗРЕНИЯМИ.
Между всеми конфликтами, готовящимися нам в близком будущем и зарождающимися на наших глазах, одним из самых явных, быть может, окажется все возрастающее противоречие между теоретическими представлениями о мире, когда-то созданными нашим воображением, и действительностью, вполне уже выясненной наукой.
Ясно выраженное противоречие существует не исключительно только между религиозными представлениями, на которых еще покоится наша цивилизация, и представлениями научными, являющимися результатом современных открытий. Это старое, противоречие никого более не шокирует, потому что оно от времени потеряло уже острый характер. Теперь антагонизм возникает между новыми научными доктринами и политическими воззрениями, на которых современные народы основывают свои учреждения.
Когда вожаки революции, руководимые мечтаниями философов, достигли торжества своих гуманитарных идей и начертали на фронтонах зданий слова «свобода, равенство и братство», служившие выражением этих мечтаний, современная наука еще не существовала. И потому эти вожаки без всякого риска встретить противоречие могли ссылаться на первобытное состояние человека, его природную доброту и развращение его обществом; могли поступать так, как будто бы общество – это что-то искусственное, и законодатели могут перестраивать его по своему усмотрению.
Но с появлением новых наук стала очевидной вся ложность таких представлений. Особенно же сильно их поколебало учение об эволюции, указавшее на происходящую всюду в природе непрестанную борьбу, оканчивающуюся всегда уничтожением слабых. Конечно, это кровожадный закон, но, в то же время, он – источник всякого прогресса: без этого закона человечество не вышло бы из первобытной дикости и никогда не смогло бы создать никакой цивилизации.
То, что эти научные принципы могли казаться демократичными и что демократия сумела ужиться с ними, не замечая, насколько они неблагоприятны для нее[86] – это одно из тех необычайных явлений, которые могут понять лишь мыслители, изучившие историю религий; они знают, с какой легкостью верующие выводят из священного текста заключения самые невероятные и стоящие в полном противоречии с ним. На самом деле нет ничего аристократичнее законов природы. С полным основанием можно сказать: «Аристократизм составляет закон для человеческих обществ, подобно тому, как он под именем естественного подбора является законом для видов». В настоящее время мы затрудняемся в согласовании новых данных науки с нашими демократическими иллюзиями настолько же, насколько когда-то затруднялись богословы согласовать библию с геологическими открытиями. Посредством натяжек пока еще можно кое-как замаскировать эти разногласия, которые, увеличиваясь с каждым днем, вскоре будут ясны и очевидны для всех.
Несмотря на свою реальность, этот конфликт все-таки далеко не так важен, как можно было бы думать. Я сомневаюсь даже, чтобы он приобрел когда-либо какое-нибудь практическое значение л вышел из области философских споров. По правде сказать, это разногласие существует только в теории. В фактах его нет, да и как оно могло бы там быть, если факты являются следствием законов природы, которые господствуют над нашей волей и действия которых мы, следовательно, избегнуть не можем?
Мы это увидим при исследовании истинного значения демократии. Если, несмотря на внешнюю сторону, она благоприятствует всякого рода превосходству, не исключая превосходства по рождению, то она является на самом деле настолько же аристократичной, т. е. благоприятствующей группе избранных натур, как и предшествующие ей формы правления. А в таком случае противоречий с законами эволюции у нее не существует.
Для доказательства вышеизложенного оставим в стороне слова, которыми обыкновенно определяют понятие «демократия», и постараемся доискаться ее духа, который отлично очерчен в следующих строках, заимствованных мною у Бурже:
«Если вы пожелаете выяснить, что представляют собой в действительности эти два термина: аристократия и демократия, то найдете, что первый означает совокупность нравов, ведущих к производству небольшого числа высших индивидуумов. Здесь можно применить изречение: Humanum paucis vivit genus.[87] Второй термин, наоборот, означает совокупность нравов, приводящих к благосостоянию и культуре возможно большего числа людей. Следовательно, самой выдающейся стороной аристократии, ее пробным камнем, является исключительная личность как последний результат, как вывод из тысячи судеб, имеющих целью поддержание этого редкого существа, а выдающейся стороной демократического общества является такая община, где и наслаждение, и работа распределены между многими неопределенно раздробленными порциями. Не нужно большой наблюдательности, чтобы установить тот факт, что современный мир, в особенности же наш французский, весь направляется в сторону этой второй формы существования. Новой стороной существования современного общества является замена личной инициативы организованной массой, выступление толпы и исчезновение или, по крайней мере, уменьшение власти избранных натур».
Таковы, без сомнения, теоретические устремления демократии. Посмотрим, согласуется ли с ними действительность.
Демократия принимает основным принципом равенство прав всех людей и свободную конкуренцию. Но в этой конкуренции кто же может восторжествовать, как не самые способные, т. е. те, кто обладает известными способностями, зависящими более или менее от наследственности и всегда извлекающими пользу из воспитания и материальной обеспеченности? В настоящее время мы отвергаем права по рождению и отвергаем вполне справедливо, чтобы избежать чрезмерного их расширения прибавлением еще и социальных привилегий. На практике эти права сохраняют всю свою силу, и даже в большей степени, чем это было раньше, потому что свободное состязание вместе с прирожденными умственными дарованиями лишь благоприятствует наследственному подбору. На самом же деле демократический режим создает социальные неравенства в большей мере, чем какой-либо другой. При аристократическом режимы этих неравенств возникает гораздо меньше, при нем лишь упрочиваются уже существующие. Демократические учреждения особенно выгодны для избранников всякого рода, и вот почему эти последние должны защищать эти учреждения, предпочитая их всякому другому режиму.
Можно ли сказать, что демократия не создает каст, обладающих такой же властью, как старинные аристократические касты? Вот что Тард говорит по этому поводу:
«Наша демократия, как всякая другая, непременно имеет социальную иерархию, либо уже существующую. либо возникающую, общепризнанные авторитеты, являющиеся продуктом либо наследственности, либо естественного подбора. У нас не трудно заметить кем заменяется старинное дворянство. Сперва административная иерархия, все усложняющаяся и развивающаяся в высоту, по числу своих степеней, и в объеме, по количеству чиновников; точно так же – военная иерархия, в силу причин, принуждающих современные европейские государства к всеобщему вооружению. Последствием низвержения прелатов и принцев крови, монахов и дворян, монастырей и замков было лишь усиление значения явившихся им на смену публицистов и финансистов, артистов и политиков, театров, банков, министерств, больших магазинов, больших казарм и других крупных зданий, сгруппированных в черте одной столицы. Там сходятся все знаменитости, и что же представляют эти различные виды известности и славы со всеми их градациями, как не иерархию видных мест, занимаемых или искомых, которыми свободно располагает или думает, что свободно располагает исключительно одно общество? Не упрощаясь и не принижаясь, эта аристократия горделивых положений, эта эстрада с красными или блестящими тронами не перестает делаться все более и более грандиозной в силу превращений, производимых самой демократией».
Итак, следует признать, что демократия создает касты точно так же, как и аристократия. Единственная разница состоит в том, что в демократии эти касты не представляются замкнутыми. Каждый может туда войти или думать, что он может войти. Но как проникнуть туда, не обладая известными наследственными умственными способностями, дающимися одним рождением и доставляющими их обладателям подавляющее превосходство над соперниками, не имеющими таковых? Из этого вытекает, что демократические учреждения благоприятны лишь для групп избранников, которым остается лишь поздравить себя с тем, что эти учреждения с такой легкостью все забирают в свои руки. Еще далек тот час, когда толпа от них отвернется. Но все же он когда-нибудь пробьет по причинам, о которых мы вскоре скажем. Предварительно же демократия подвергнется другим опасностям, вытекающим из ее сущности, на которые мы теперь и укажем.