Сосновый Бор

XXV. Чем дальше в лес, тем больше дров.

И уехал поэт,

Позабыв свой сонет,

А в подушке – перо,

Как последний завет…

Когда Рома проснулся, великий поэт успел покинуть Сосновый Бор. Тело ныло так, будто по нему всю ночь ходили тяжёлыми шагами: ломило спину, тянуло шею, в висках стоял назойливый звон. В груди — пусто, глухо, словно там вычерпали всё до дна. Он медленно поднялся, дошёл до ванной, умылся холодной водой и машинально взглянул в зеркало — и тут же застыл.

Отражение было… неправильным.

Сначала показалось, что это просто усталость: лицо словно "поплыло", черты перекосило. Но затем Рома понял — нет, это не иллюзия. Правая половина лица будто тянулась в сторону, как размягчённый воск. Кожа натягивалась, скулы ломались под невидимым давлением. Рот болезненно искривился, губы разошлись, обнажая слишком острые, не человеческие клыки.

Он судорожно вдохнул — и увидел, как из зеркала на него смотрит уже не он.

Глаз потемнел, зрачок вытянулся, челюсть стала чужой, звериной. Это была волчья морда — не полностью, не до конца, словно что-то внутри не решалось перейти грань, но достаточно, чтобы Рому прошиб холод.

Он отшатнулся, вцепился пальцами в раковину и задышал часто, рвано. Сердце трепыхалось, как пойманное животное. Парень испуганно схватился за голову, затем стал трогать изуродованное, кривое, исказившееся лицо. Он закричал и снова умылся.

Сердце всё неустанно ударялось о стенки грудной клетки. Взглянув на себя вновь, Рома увидел, что с ним всё в порядке. Он опёрся руками о раковину, не сводя взгляда с отражения: юноша словно видел перед собой кого-то чужого, а не себя.

Окно в ванную было открыто. Подул ветер и послышался шёпот:

— Ты хотел справедливости, но стал ли ты после этого чище?

Рома подскочил и бросил взгляд в окно — никого… Неужели сам ветер шептал ему вопрос?

Парень поморгал и пошёл вниз, на кухню: съел на скорую руку бутерброд с чаем — и вроде стало легче… Однако Рома периодически слышал шорохи, а, глядя из кухни в тёмную синюю спальню, которая обычно была предназначена для гостей, пугался ещё больше — как в детстве, когда ему казалось, что из тьмы кто-то зовёт его к себе. Ромка злился, что он — взрослый парень — дрожит, как осиновый лист, и шарахается от каждого звука.

И так — на протяжении всего дня. То всё спокойно, то снова непонятный, сумбурный шёпот с едва различимыми зовами или вопросами. Что же это такое? Что с ним происходит? Может, стресс после потери друга так повлиял? Или в этом было что-то большее?

Родители вернулись. Они собирались заглянуть в гости к Михаилу Григорьевичу, но того уже давно и след простыл. Мать с отцом удивились, что сосед так неожиданно пропал из дома, спросили у Ромки, что же стряслось, а тот лишь пожал плечами, сказав, что поэт бежал, как от пожара. Позже супруги узнали от охранника, жившего неподалёку, что сосед с испуганными глазами лепетал, будто "пора валить отсюда к чёртовой матери", а после этих слов побелел и заявил, что больше не будет арендовать эту дачу и вообще никогда сюда не вернётся.

Прошло полдня, а Рома до сих пор чувствовал себя отвратительно уставшим, хотя он вообще ничего не делал. В итоге парень провалился в дневной сон…

⋯

Рома очнулся. Огненные лучи солнца пробивались в окно, небо залилось персиковым цветом — близился закат.

"Сколько я проспал?!", — возмутился парень, жалея, что пропустил целый день из-за накопившейся усталости, которая буквально повалила его на кровать. Он недовольно запыхтел, поднимаясь с постели, а затем решил прогуляться по лесу.

Дневной сон всё же положительно повлиял на Ромку: ему стало значительно легче — и физически, и морально. Парень спокойно прогуливался, как вдруг увидел знакомую фигуру, собиравшую ягоды.

— Ассоль! — радостно воскликнул Рома и подошёл к девушке.

Та выпрямилась, поправила юбку кофейного цвета и мягко улыбнулась.

— Здравствуй, Рома! — с нежностью отозвалась она и протянула ему маленькую корзинку, угощая земляникой. — Почему решил выйти в лес?

Парень охотно взял ягоды и закинул пару штук в рот. Он начал рассказывать, как проспал почти весь день и решил просто подышать свежим воздухом.

— В таком случае, не хочешь прогуляться вместе со мной? — глаза Ассоль мило сияли.

И пара пошла по лесным тропинкам. Сначала они шли молча, но Рома внезапно заговорил:

— Знаешь, я… — он запнулся, а затем продолжил: — Я очень благодарен вам за вчерашнее, но… как бы сказать… Я хотел справедливости, но стал ли я после этого чище?

Ассоль задумчиво опустила взгляд. Их окружал шелест травы, листьев и иголок под ногами, крики птиц — воронов — и прочие звуки природы…

— А ты сам как чувствуешь? — издалека спросила девушка.

Рома не сразу ответил.

— Я чувствую, что со мной что-то происходит… И это пугает.

Ассоль не стала перебивать, молча дожидаясь продолжения.

— Ощущение, будто я не тот Рома, каким был раньше… И не только в этом дело. Всё вокруг стало слишком странным… — он выдержал паузу, размышляя, стоит ли разворачивать эту тему и высказываться дальше.

И всё-таки он решился.

— Лес становится каким-то другим! После всех событий, а особенно после вчерашнего, я стал слышать голоса. Мне кажется, что меня кто-то зовёт или обращается ко мне, кто-то смотрит на меня или ждёт из темноты… Может, я схожу с ума?

Ассоль не ответила сразу. Она лишь смотрела перед собой — не прямо на Рому, а в глубину леса, будто в поисках того самого взгляда, о котором он говорил. Её лицо стало задумчивым, даже немного печальным, и в эту минуту она казалась совсем не обычной девушкой, а кем-то более древним, тихим и настоящим.

— С ума… — мягко повторила она. — А если не с ума? А если ты, наоборот, начинаешь слышать больше, чем раньше?..

Рома вздрогнул, но не от страха — скорее, от странной ясности, которую нёс её тихий голос.

— Мы живём как будто в полусне. Всё упрощаем, делим на чёрное и белое, хорошее и плохое. А лес, Рома, — он сложнее. Он древний. И он слышит, — она посмотрела на парня, чуть наклонив голову, словно изучая его. — Может, ты просто начинаешь слышать его?

— Лес… зовёт меня? — пробормотал Ромка, чувствуя, как мурашки пробежали по рукам.

— А ты не хочешь узнать, что он тебе скажет?

На минуту повисла полная тишина. Даже птицы затихли, и только где-то далеко, в густой чащобе, хрипло каркнул ворон.

Ассоль снова пошла вперёд, ступая босыми ногами по мху — легко и беззвучно. Она не оборачивалась, но будто чувствовала, что Рома идёт за ней.

— Знаешь, — заговорила она, не глядя, — ты сильно изменился. Мы все это чувствуем. Ты стал… ближе. К себе настоящему.

— Настоящему? — переспросил Рома, с тревогой и любопытством.

— Да. — Ассоль помолчала и продолжила: — Мы всё-таки с тобой похожи… Я понимаю тебя, потому что тоже проходила через это. Я тоже теряла и любовь, и друзей… Боль делает нас сильнее, Рома. И в тебе словно появилось эхо…

— Эхо чего?

— Любви? Утраты? Или одиночества? Я не знаю. Может, всего сразу. Иногда то, что внутри рождается из боли, и есть настоящее.

Рома задумался, потом глухо вымолвил:

— А если во мне больше нет любви? Если у меня её отняли?

— Тогда, может быть, она просто изменила форму, — спокойно сказала Ассоль. — Любовь ведь разная, Рома. К одной ты тянулся сердцем и телом, к другому — душой. Лиля была теплом, которое ты хотел удержать… А Лёва — светом, единственным и настоящим другом, с которым ты не хотел расставаться. И когда это всё исчезло, любовь не умерла — она стала болью. А боль часто прячется за яростью.

— Больно… да… — тихо выдохнул Рома. — С Лилей всё вышло глупо. Я пытался… но, наверное, просто не знал… Я всё ещё не понял, почему так произошло. Она уже не приносит мне таких страданий, как раньше — я её забыл, но, когда начинаю задумываться, вся эта нерешённость меня выматывает… Я её так чисто и искренне любил! Я, как дурак, поверил во что-то, а она… Ладно, с ней я смирился, но осадок остался, понимаешь?

Ассоль с сочувствием кивнула.

— А с Лёвкой… — голос юноши дрогнул. — С ним всё было иначе. Мы просто были. Без объяснений, без обещаний. Просто были рядом. Он умел молчать так, что становилось легче. Понимал с полуслова, с полвздоха… Самое обидное, что я сам стал понимать его слишком поздно… А потом и вовсе оказалось, что я его и не знал. Он меня — да, а я… — Рома замолчал.

Ассоль слушала молча, а затем снова заговорила — мягко, как ветер среди сосен:

— Ты думаешь, любовь — к девушке, к другу — это только про счастье? Иногда она приходит, чтобы научить нас быть сильнее. Иногда — чтобы показать, кто мы есть на самом деле. И то, что ты сейчас чувствуешь, — не слабость. Это память. Это привязанность, которая ещё живёт.

Рома горько хмыкнул.

— Только вот я не знаю, как теперь жить дальше и кто я на самом деле. После всего… Я будто уже не человек. Мне кажется, во мне что-то проросло. Что-то дикое.

Ассоль подошла ближе и аккуратно коснулась его руки.

— Может, не дикое, а настоящее?

— Настоящее? — переспросил он, искоса взглянув на неё.

— Ага. — Ассоль улыбнулась чуть иначе, чем обычно. В её глазах будто зажглась какая-то необъяснимая надежда. — Ты просто стал слышать то, что люди давно забыли слушать. Голос леса. Голос боли. Голос тех, кого не услышали… Это пугает, но это не делает тебя чудовищем, Рома. Это делает тебя живым.

Повисла тишина. Только вороны где-то в вышине напоминали, что тьма не за горами.

— А если я не хочу быть таким? — спросил Рома после долгой паузы. — Если я хочу вернуть всё обратно?

Ассоль посмотрела вглубь леса.

— Назад дороги нет. Но есть выбор — куда идти дальше. И с кем.

Рома снова посмотрел на неё. И в её глазах он увидел не только сочувствие. Там была сила. И тайна. И… что-то ещё. Ассоль смотрела на него долгим, печальным взглядом, будто слушала не слова, а то, что пряталось между ними. Затем отвела глаза и тихо проговорила, словно самой себе:

— У каждого своя тропа… но иногда кто-то идёт слишком близко. Настолько, что и не поймёшь — твоя ли это боль или уже чужая.

Рома нахмурился, не сразу уловив, о чём она.

— Ты… про Лёву?

Ассоль не ответила сразу. Вместо этого она подошла к дереву, сорвала сухой лист и повертела его в пальцах, наблюдая, как он рассыпается в пыль.

— Кто знает. Может, ты носишь в себе не только его печаль. Может, кое-кто другой тоже однажды стоял в этом лесу, слышал те же шорохи, чувствовал, как земля пульсирует под ногами.

— Ты говоришь загадками, Ассоль, — Рома сжал кулаки. — Я не понимаю. Это всё из-за этих… ритуалов?

Она чуть усмехнулась: уголки губ дрогнули, но в глазах промелькнула тень.

— А ты уверен, что это были только ритуалы?

— Ты хочешь сказать, что они… настоящие? Не шутка?

Ассоль снова посмотрела на него — на этот раз пристально, будто пыталась разглядеть в его лице что-то ускользающее.

— А ты уверен, что знаешь, что такое "настоящее", Рома?

Тишина. Вдали прорезал воздух звериный крик, и Рома вздрогнул. Он хотел что-то сказать, но Ассоль уже сделала шаг вперёд, протянула руку и дотронулась до его плеча.

— Не бойся тьмы, если она идёт за тобой. Иногда она просто хочет показать, что ты тоже можешь светиться — если решишь.

Ромка молчал. Сердце билось быстро. Пальцы Ассоль были тёплыми, но в этом тепле пряталась стужа. Или тревога.

— Ассоль… кто ты? — вдруг вырвалось у него.

Она улыбнулась, но не ответила. Только посмотрела мимо него, будто услышала шаги, и прошептала:

— Ты забыл? Не задавай вопросов, на которые ты ещё не готов услышать ответ.

И в следующую секунду она уже отошла, будто растворяясь в закатном воздухе среди кустов, оставив его одного — среди шорохов, запаха земляники и множества новых догадок.

Рома обернулся, чувствуя, что сзади на него кто-то смотрит из-за кустов. Никого. Парень побрёл дальше по лесу.

⋯

Сосны скрипели, как карнизы в старом доме. Луна, словно вздрогнув от собственного отражения в чёрной реке, вынырнула из-за туч — и всё вокруг стало резким, будто вытравленным кислотой.

Рома, погружённый в свои мысли, брёл знакомой тропинкой. Ноги сами привели его на поляну, где всё началось. Где всё продолжается. Где, возможно, и закончится.

Костёр уже горел — как будто ждал его.

— Ну, явился… волчище, — хмыкнул Кабан, вальяжно развалившийся на валуне, словно на троне. Он подбросил в огонь сухую ветку, и пламя взвилось с новой силой. — Что, не отпустило?

Ромка сглотнул: да, тот шабаш никто не забудет.

Лисица хихикнула, кружась у костра, будто танцевала с собственным отражением в огне:

— Ой, Рома-Рома… Видел бы ты, как он сиганул в машину — аж трусы почти забыл! Как же сладко орали двери, а?

— Музыка ночи, — подал голос Лис, сидевший чуть поодаль, прислонившись к дереву. — Современная симфония страха… Под такую я бы просыпался.

Сова, почти незаметная в темноте, вдруг тихо проговорила:

— А вы слышали, как ветер пел потом? Он же знал, что один из них уехал. Один из палачей.

Лисица громко рассмеялась и произнесла:

— И уехал поэт,

Позабыв свой сонет,

А в подушке — перо,

Как последний завет…

Звери дружно захохотали, а Рома не знал, что сказать. Всё это звучало… забавно, будто дурацкий спектакль. Но внутри было всё то же знакомое жжение — как тогда, у костра, с маской в руках. С силой в груди.

— Вам… весело, да? — наконец хрипло вымолвил он.

Ассоль, скромно сидевшая на бревне, лишь слегка улыбнулась, будто стесняясь всего происходящего, а Кабан громко фыркнул:

— Весело? Нам весело, когда кто-то наконец просыпается. Не живёт, как гниющий пень, а идёт, как зверь. Как ты вчера, Волк.

— А ещё, — вставила Лисица с довольной улыбкой, — мы тебя испытывали! Не свалился. Не убежал. Не заплакал!

— Хотя мог… — с лукавым прищуром добавил Лис. — Многие ведь сдаются… в эту ночь.

Они переглянулись, и Роме вдруг показалось, что говорят они не о шабаше, не о доме Михаила Григорьевича, а о чём-то другом. Глубже.

Лисица бросила хвою в огонь и улыбнулась:

— Знаешь, Волчонок… Мы ведь не сразу стали такими. У каждого здесь не одна, а целая коллекция ран. Кто-то их зашивает, а кто-то вылизывает по ночам. Но лучше… не думать, как мы сюда пришли. Лучше сыграем?

— Во что? — осторожно спросил Рома.

— В "Гниль и золото!" — с энтузиазмом хрюкнул Кабан. — Угадай, что из двух — правда, а что ложь.

— Это не просто игра, — поправила Сова, глядя в темноту. — Иногда правда прячется глубже лжи.

— Познакомимся поближе! — кокетливо хихикнула Лисица. — А то ты мне начал нравиться…

Ассоль не отрывала глаз от Ромы, но, когда их взгляды встретились, выдержала лишь долю секунды, а затем спросила:

— Сможешь отличить правду, Ромка? Даже если она противна?

Рома вздохнул и утвердительно кивнул. Игра началась.

— Чур я первая! — хлопнула в ладоши Лисица и стала теребить свою длинную, взлохмаченную рыжую косу, раздумывая. — Один парень говорил, что любит меня, потом сбросил с велосипеда и уехал. Или… с тех пор как я прыгнула, мне нравится высота!

Рома растерялся: хитрая девушка смотрела прямо в душу, терпеливо дожидаясь ответа.

— Первое — правда?..

— Нет! — взвизгнула Лисица и тут же расхохоталась. — Всё правда!

Рома нахмурился: он снова терялся в правилах. Всё было как в первый раз, когда они вместе играли в "Глушь", а Звери меняли условия на ходу.

— Ромашка, ну давай не будем наступать на одни и те же грабли? — проворковал Лис, заметив замешательство парня и словно напоминая, что Звери — существа непростые, и непредсказуемость здесь давно должна была стать привычной.

Рома закатил глаза, а Кабан тем временем перехватил внимание на себя:

— Меня позвали на свадьбу, правда не уточнили — на чью… — он выдержал паузу. — Прихожу — а это мои похороны!!!

Кабан залился громким, почти ржущим смехом. Лисица закатила глаза и с силой стукнула его по голове.

— Идиот! Рот закрой! — зашипела она. — Никому не смешно! Только позоришься, свинья!

Звери, судя по всему, не впервые сталкивались с подобными выходками Кабана и потому равнодушно смотрели на товарища. Тот, наконец, перестал хохотать, вытер слёзы, откашлялся и продолжил:

— Я толкнул брата с крыши. Он выжил, а я — нет… Или во! Я поджёг свой дом, но внутри уже никого не было.

Внутри Рома ощущал себя безумцем, потерявшим связь с реальностью, но снаружи оставался холодным, неподвижным слушателем — будто весь этот бред его не касался. Чтобы окончательно не слететь с катушек, он старался не придавать словам Зверей особого значения.

— Тоже две правды? — лениво поинтересовался он.

— Второе!! — с озорством хрюкнул Кабан, довольный тем, что Рома не угадал.

Дальше настала очередь Совы. Она устроилась поудобнее; её глаза слабо сверкнули во мраке. От девушки исходил холод.

— Я жила в двух мирах — и ни один не принял меня, — ровно сказала она, будто в этом не было ничего особенного. — Мне снилось, как мать схватила меня за горло. А утром шея была вся в синяках.

— Второе?.. — настороженно спросил Рома.

Сова коротко кивнула, и по спине юноши пробежал мороз от осознания того, какие ужасы ей довелось пережить.

"Они здесь все глубоко несчастны…", — мелькнула мысль.

— Ну что ж… — подал голос Лис. Он лениво распластался на траве у дерева, заложив руки за голову, и искоса поглядывал на остальных. — Я сгорел с огоньком на пятнадцатой искре, но оставил после себя дым — вот так и живу, между жаром и загадкой… Или, может, мой последний фокус — исчезнуть так, чтобы никто не заметил, что я ушёл.

Он помолчал, затем сел и чуть улыбнулся, как поэт, нашедший нужную строку:

— Середина августа… тёплая, прозрачная. Кажется, что звёзды ближе обычного. Вот тогда и легче всего раствориться.

Рома предположил, что первое — правда, но Лис лишь хитро улыбнулся, подмигнул и таинственно произнёс:

— Оставлю финал открытым…

Следом заговорила Ассоль. Она с печалью смотрела на свои руки, нервно теребившие юбку. Сглотнула, заправила белоснежную прядь за ухо.

— Меня сожгли, чтобы цветы могли цвести… Но корни помнят всё.

Она перевела дыхание:

— Я до сих пор помню, как земля подо мной дрожала. Или это я дрожала вместе с ней…

Роме стало не по себе. Слова Ассоль зацепили сильнее всего. Он пытался представить, что могло с ней произойти, но не мог — сознание отказывалось складывать эту картину.

Он уже открыл рот, но Ассоль перебила его:

— Можешь не отвечать… Я всё равно не могу сказать.

После собственных слов она напряглась, словно испугавшись чего-то.

— Ой, да мы все тут такие "избранные"! — вмешалась Лисица, и её рот странно скривился. Она прыснула смехом; в глазах вспыхнул недобрый огонь, отражавший жестокую насмешку. — А на самом деле сами себе и выбрали — нож в бок и маску на лицо!

Лисица вытащила из пояса маленький ножик, покрутила его и жадно облизнулась.

— И я выбрал смерть, а не Лес! — влез Кабан. — Вот и топчусь по кругу — маска есть, корней нет...

Рома поморгал, пытаясь понять, к чему всё это. Казалось, он попал в дурацкий сон, где все говорят бессвязно и чужими голосами.

— Понимаешь, Ромчик… — тихо заговорил Лис, сощурившись и глядя прямо в душу юноше. — Некоторые бегут — и Лес догоняет. А ты идёшь, и Лес расступается. Вот в чём разница.

Он сладко потянулся.

Рома нахмурил брови, пытаясь осмыслить сказанное, но в голове крутилось одно:

"Что они несут? Какая-то бредятина…"

Ассоль придвинулась ближе и шепнула ему на ухо — тихо, с едва уловимой тоской:

— Они умерли, потому что не знали, зачем живут. А ты жив… — она чуть замялась. — И я боюсь, скоро поймёшь, зачем умирать...

Ромка дёрнулся. По коже пробежал холод. Он случайно встретился взглядом с Лисом — тот смерил их странным, ледяным взглядом. В нём было что-то недоброе, подозрительное. Рыжий стрельнул глазами в Ассоль, после чего отвернулся.

Рома вдруг остро ощутил себя чужим. Вроде знал о них уже слишком много — и одновременно ничего. Внутри появилось липкое чувство: словно его вот-вот разорвут.

— Ромчик, ну ты чего? — с наигранной жалостью заскрипела Лисица. — Страшно тебе с нами всё-таки? Всё же проиграл тогда надежду, да?

Он вспыхнул: воспоминание о "Глуши" ударило точно в цель. Но Рома сжал зубы и ответ нашёлся быстро:

— Страшно? — усмехнулся он. — Если и страшно, то только за тебя, Кума… Вдруг я окажусь зубастее.

Лисица замерла — ровно на секунду, решая, смеяться или зарычать. В итоге из её горла вырвался тихий смешок — мягкий, но с металлическим привкусом угрозы.

— Зубастый… — протянула она, скользнув языком по клыкам. — Главное, чтобы у тебя хватило сил закрыть рот после первого укуса.

Она шагнула ближе. Рома почувствовал её дыхание — дымное, с терпким запахом хвои. Ножик коснулся его горла: не давил — щекотал, медленно скользя к подбородку, заставляя поднять голову и смотреть ей прямо в глаза.

— А то вдруг понравится… и уже не отпустишь.

Кабан прыснул, но тут же прикрыл рот, чтобы не попасть под раздачу. Глаза Лисицы горели, как у хищной кошки перед прыжком. Рома, нахмурив брови, не сводил уверенного взгляда с её желтых искорок.

Лис, полулежавший у костра, лениво повернул голову. Слишком внимательный для того, кто "просто отдыхает".

— Ну-ну… — протянул он. — Только зубы — это мелко, Кума. Ты ж знаешь: Лес любит тех, кто глотает целиком.

Он хищно прищурился, глядя на Рому:

— Ты как? Сам зайдёшь ему в глотку или подождёшь, пока потащат?

Лисица убрала нож, подбросила его и поймала, отходя в сторону, но продолжая смотреть на Рому с той же жадной усмешкой.

Рома хотел что-то сказать, но Ассоль снова придвинулась ближе — почти неслышно. Её юбка коснулась его колена, и она заговорила шёпотом, так, чтобы слова утонули в треске костра: