Сосновый Бор
- -
- 100%
- +
"Убить её… задушить… чтоб не мучила… чтоб всё кончилось…", — мысль колотилась, сбивалась, превращалась в обрывки слов, которые он сам шептал сквозь зубы.
Дышать стало невозможно. Лёгкие рвало изнутри, дыхание заходилось всхлипами, как у загнанного зверя. Губы горели солью, а рот полнился железным привкусом крови — он не заметил, как прикусил язык.
Вдруг показалось, что кто-то идёт рядом. Чьи-то шаги, чьи-то тени, силуэты в масках — мелькали между деревьями, то сбоку, то сзади.
Рома огрызнулся вслух:
— Уйдите! УЙДИТЕ!
И сразу понял — это он кричит не на них. Он кричит на сам Лес.
Ноги сами вынесли его к заброшенному лагерю. Он, не соображая, куда бежит, вцепился в ржавый забор, перевалился через него и с грохотом рухнул на землю. Поднялся, шатаясь, и снова бросился вперёд — туда, где среди чёрных, обугленных стволов пряталась мёртвая поляна, на которой ничего не росло.
Он вывалился на неё, весь в грязи, дрожащий, с ободранными руками. Дождь смыл с него всё человеческое, оставив только рваное дыхание и пустые глаза.
И тогда он увидел её.
Ассоль стояла на мертвой поляне, а дождь как будто её не касался. Тонкая, бледная, с мокрыми волосами, которые стекали по платью. Она смотрела на него так, будто знала, что он придёт. Будто ждала.
В Роме всё сжалось, и вместо слов вырвался рык. Он рванулся вперёд, сбивая девушку с места. Они рухнули, и Рома прижал Ассоль к мокрой земле, вцепившись в горло девушки. Пальцы дрожали, но сжимали всё крепче, с каждым вдохом и каждым рывком его груди.
— Сдохни же ты!! Сдохни! — кричал Рома. Его глаза обезумели. В них было что-то звериное, животное…
Ассоль не сопротивлялась. Не царапала, не толкала, не кричала. Она лежала, как брошенная кукла, и только плакала — тихо, беззвучно, с каплями, которые не отличить от дождевых.
Эти слёзы и сломали его. В голове треснуло — сухо, чисто, как ломается тонкая ветка. Грудь рвануло болью, будто Рома наконец вдохнул, но воздух был слишком холодным, слишком острым. Пальцы предательски разжались. Лёгкая дрожь прошла по запястьям… и он отпустил. Затем опустил руки — будто они вдруг стали чужими. Рома замер.
Ассоль осталась лежать, глядя в небо, и её глаза не были полны ненависти. Только усталость. Капли дождя перемешивались с её слезами.
— Наконец… — прошептала она. Даже не к Роме, а в пустоту. — Ты хотя бы попробовал.
Рома плюхнулся в лужу, вцепился ногтями в землю и зарычал:
— Закр-р-ой рот!
Ассоль откашлялась. Её шея была вся в грязи после Ромкиных рук. Парень всё ещё тяжело дышал, пальцы горели от судороги, и ему казалось, что на руках у него остался след от её шеи. Он отвёл взгляд, не в силах встретиться с её глазами.
Но Ассоль вдруг заговорила. Голос её был тихим, ровным, а дождь вокруг звучал вместо пауз.
— Ты думал, что убьёшь меня… и освободишься? — она повернула голову к нему, и в её взгляде не было укора. Только бесконечная усталость. — Но я же давно мертва, глупыш. Убить тут больше нечего.
Его передёрнуло. Дыхание сбивалось от ярости.
— Тогда что… что ты такое?! — он сжал кулаки, будто хотел этим жестом вернуть себе уверенность. — Почему они… все эти твари… пляшут вокруг тебя, будто ты богиня?!
Ассоль закрыла глаза, на её губах появилась слабая, кривоватая улыбка.
— Потому что они не знают, что я пленница. Потому что слишком долго видят во мне то, чем я никогда не хотела быть. — Она вздохнула, и в её голосе скользнуло что-то похожее на нежность. — Никто никогда не спрашивал, чего хочу я.
Рома молчал. Ему показалось, что земля под ним проваливается.
— Ты не понимаешь… — Ассоль поднялась на локтях, её волосы прилипли к грязи. — Каждый человечишка, что приходил до тебя… думал, что он главный, что он может всё остановить. Но они все ломались. Все.
Капли дождя сильнее забарабанили по земле и по листьям.
— Одни убегали в петлю, другие бросались в реку, кто-то закалывал себя стеклом… Глупцы.
Она невесело хмыкнула.
— И, как ты уже догадался, никакие они не твари, а те, кто тоже страдали. Как и я, как и ты…
Сверкнула молния. Грохот раздался над мёртвым лагерем.
— Бедные ребятишки, которые нашли утешение во мне… Они даже не понимали, что, убив себя, в любом случае отдавали мне свои души…
Врёт, врёт… она врёт. Она убийца. УБИЙЦА
Ассоль продолжила:
— Ты смотри-ка: и Кабан, и Сова, и Лисица… Все они изначально были слабы духом и ломались быстрее, чем я успевала что-то сделать. И только Лис с Вороном — два старых приятеля — отличились.
Ромка боялся вздохнуть. Ассоль было не остановить. Слишком долго она молчала.
— Твой новый пернатый друг, пожалуй, оказался самым разумным, — девушка прищурилась, словно вспоминала. — Он не пытался бросаться в петли, не рвал себя когтями, не упивался жалостью к себе. Он просто… отошёл в сторону,
Ассоль вдохнула сырой воздух и продолжила.
— Он умер не телом, а выбором, когда позволил Лесу проглотить себя в молчании. — Девушка едва заметно улыбнулась. — Так что твой Ворон — не человек и не лесной дух, а тень, которую никто не помнит живым.
Её глаза на мгновение загорелись странным уважением.
— Ворон понял, что любое движение в этом лесу — часть ритуала. Что даже отчаяние, даже твой бунт против меня — лишь новые звенья одной цепи. И он решил наблюдать. Не вмешиваться. Не давать мне поводов.
Рома опешил:
— Но он же сам сказал... что хочет всё это прекратить!
Ассоль чуть наклонила голову.
— Ненавидеть и вмешиваться — не одно и то же. Он выбрал молчаливую ненависть. Это проще, чем рвать когтями воздух. Его сила в холоде. А Лис… — она усмехнулась криво, почти с горечью. — Лис всегда был другим… Он единственный, кто попытался обмануть меня. Решил, что если сам шагнёт в огонь, то будет свободен. И это стало началом его жажды — жажды игры.
Она усмехнулась:
— Но свобода, Рома, не в огне.
Долгий тяжелый взгляд пронзил юношу, как стрела с ядом.
— Ты ведь думаешь, что отличаешься от них? — Ассоль говорила мягко, параллельно заплетая косу. — От Лёвы. От тех, кто резал себя стеклом…
Знакомое имя оглушило Рому. Только не оно… Он закрыл уши и сжался:
— Замолчи.
Ассоль чуть приподняла подбородок.
— Но ты только что делал то же самое. Просто по-другому.
Ассоль затихла. Она сощурилась, глядя на землю, а затем достала что-то из маленькой барсетки и протянула Роме.
— Ты ведь однажды держал это в руках.
— Что?.. — Рома вздрогнул, опустил руки и взглянул на вещь. Колода карт. "Глушь".
— Надежду. Помнишь? В той глупой игре. Ты там храбрился, что не отдашь её. Что не позволишь сломать себя…
Она склонила голову, поедая Ромку взглядом.
— А сейчас… ты сам её душил.
Дождь вдруг будто вспомнил о своём существовании и усилился. Капли забарабанили по листве — сначала редко, потом всё гуще, всё злее. Вода стекала по Роминым пальцам, смывая грязь, но ощущение чужой шеи под ними не исчезало.
Рома сглотнул.
Девушка посмотрела прямо ему в глаза:
— А я всегда оставалась. И это хуже смерти, — Ассоль постучала ногой по поляне. Вода в лужах задрожала, а мокрый мох по краям обугленной земли отозвался глухим, вязким звуком, будто под ним была не почва, а что-то мягкое и тёплое.
Гром прокатился по небу, но не ударил — только напомнил, что он здесь. Ветер пошёл кругом. Не вперёд, не в сторону — по кольцу. Листья закружились над поляной, не смея улетать выше деревьев, будто граница была проведена невидимой рукой. Между стволами что-то едва заметно колыхнулось. Тени, вытянутые молнией, легли на землю длинными пальцами. Казалось, деревья наклонились ближе — не шумя, не скрипя, просто слушая. Рома поджал колени.
— Ты хочешь знать, кто действительно это начал? — медленно произнесла Ассоль и оглядела мхи, пни, деревья и коряги.
— Они?.. — буркнул Ромка.
В ответ лес не зашумел. Он замолчал. Даже дождь стал тише, словно боялся перебить. И в этой тишине было что-то слишком осмысленное.
Молния разорвала небо над поляной. Свет на мгновение сделал деревья белыми, безжизненными, как кости. Тени исчезли, а затем вернулись толще и темнее прежнего.
— Да, Ромка… Сейчас тебя ждет долгая история… — Ассоль пододвинулась к нему.
Её пальцы коснулись его лба — холодные, как вода в глубокой реке. Рома дернулся. В тот же миг гром не ударил — он взорвался. И мир будто раскололся.
Глаза пронзил свет.
XXXV. Пляски смерти.
Когда тает снег и пробуждаются корни, Лес открывает глаза.
Так говорили старые женщины в селе на краю чащи: "Не земля цветет — это Лес дышит, и каждый вдох его стоит чьей-то крови". С приходом весны племя устраивало обряд — не ради богов или солнца, а ради Леса, чтобы он принял плодородие, не забрал скот, не утащил детей, не вскрикнул ночью под корнями.
И он требовал Избранную.
На лесной поляне собрались юноши со старухой, которая знала все тайны природы и научала сынов своих порицаниям. Юноши топотом обозначали биение Весны, биение Сердца Леса. Старуха же обивала поклоны земле.
На поляну стали постепенно выходить и другие представители племени: девушки в красных одеяниях, заклинавшие ритмом жестов и движений ритуального действа умилостивить Лес. Юноши и девушки собирались в хороводы, танцевали, играли на музыкальных инструментах, исполняя одну какофоническую мелодию с мотивами славянского фольклора. Затем начинались игры и прочие забавы…
И тут стали выходить старшие, а за ними и самые приближенные к Старейшему-Мудрейшему. Приближенные вывели старика с длинной копной жемчужных, седых волос и бороды до пят. Кожа на ручонках старичка вся скукожилась, как курага. Ладони подрагивали.
Старейший-Мудрейший смотрел ввысь, где кроны деревьев давали путь солнечному свету и голубому небу. Глаза Старейшего были широко раскрыты, а зрачки сужены. Приближенные помогли старику опуститься на колени, и тот медленно склонился к земле, а после — поцеловал. Затем те же подняли Старейшего, и тот стал тянуться к небу, пока остальные соплеменники выплясывали землю.
Вспыхнул костер. Племя исполняло безумный танец в честь своего слияния с Лесом.
На середину вышли девушки, водившие хоровод. Они пели и смеялись, но не сбивались с ритма. Всё четко. Но тут одна из них оступилась — упала. Никто не заметил, и она быстро вернулась в круг. Снова упала. Стало ясно: она — Избранная Леса.
— Кого Лес назовет, тому не уйти… Он выбирает не самую красивую, а самую живую… — заскрипела старуха.
Однако эта девушка была ещё не только самой живой, но самой молодой и красивой. Ей было на вид около шестнадцати. Белоснежные волосы до плеч, зеленые глаза, жемчужная кожа, точеные черты лица и пухлые губы самого нежного оттенка. Как жаль, что судьба такой юной девушки была уже предрешена. Хотя, ей могли многие и позавидовать — она Избранная, самая достойная среди всех девиц.
Девушки затолкнули Избранную в круг и стали танцевать вокруг неё, восхваляя.
Когда солнце стало постепенно уходить за горизонт, начался обряд: старуха вручила Избранной венец из еловых игл и маску агнца, как символ её невинности, а старейшины в медвежьих шкурах произнесли древние слова. Девушку повели к костру — она не хотела. Избранная знала, что сейчас ей придется плясать на углях, в огне.
Она вырвалась и побежала прочь, но выход из поляны ей тут же преградили, а следом схватили за руки с двух сторон. Девушка плакала, вырывалась, кричала и пыталась сбежать, но её медленно вели к костру. Тогда Избранная упала на колени и стала биться в ноги тем, кто её вел, умоляя сохранить ей жизнь и пощадить.
Стоявшая неподалеку старуха скривила рот от негодования, что какая-то глупая девица пытается сорвать ритуал и обрести на племя гнев Леса. В глазах женщины блеснул странный огонек…
Она подбросила уголек, и подол платья Избранной загорелся. Танец начался.
Танец боли, страха и огня. Девушка вся загорелась. Её тщетные попытки спастись, потушить огонь, стали безумной пляской смерти. Пламя охватило и маску агнца вместе с нежным личиком несчастной…
Лес был доволен. Цветы прорвались из-под золы. Но…
Прежде чем сгореть заживо, девушка в исступлении прокляла всех — землю, деревья, людей, круг и ритуал. Они — кто смеялся, кто молчал, кто отвел глаза, кто ликовал — были обращены в коряги, мхи, пни, деревья с измученными лицами и шепот в листве.
Деревня исчезла.
Девушка осталась в теле, ставшем духом, хранителем Леса. Он принял её, но не растворил, а оставил её своим голосом, остаточным жаром и вестницей. Она — живое напоминание о жестоком ритуале, об измене и о том, что бывает, когда человек пытается играть с духами.
И вот из века в век она бродит по лесу, пытаясь обрести покой и найти того, кто взойдет на её трон. И с тех пор Лес больше не выбирает. Он ждёт. И только тот, кто сам склонит голову, сможет удержать его дыхание.
Она позовет мягко, но Лес откроется — и ты уже не выйдешь прежним. Если выйдешь вообще.
XXXVI. Избранный.
Снова вспышка. Ассоль убрала руку со лба Ромы, и бледная дымка света стала растворяться, возвращая парня к реальности. Он сидел в потрясении. Юноша поднял глаза на Ассоль и посмотрел на неё совершенно другим взглядом.
— Теперь ты понимаешь? — дрогнул её голос. — И всё это произошло здесь — на этой поляне!
Послышался всхлип, и девушка тихо заплакала, стараясь это скрыть.
По коже пробежал мороз. Ещё в первый поход в заброшенный лагерь Рома почувствовал, что с этой обугленной поляной что-то не так. Пустая, мёртвая, словно сама земля там выжжена изнутри.
Вдруг всё сошлось — пугающе и просто. Это было не обычное пятно гари — это капище. Сердце старого ритуала. Здесь когда-то всё и началось. Здесь Ассоль связала себя с Лесом. И теперь стало ясно, почему это место снова и снова тянуло её — и тех, кто приходил сюда после. Оно дышало её памятью, её болью, её силой.
А дети… они слышали этот зов. Но не отсюда. Ассоль звала их из глубин Леса, как эхо, как песня, которую невозможно не услышать. Они убегали в чащу, не осознавая, куда идут. Они откликались на что-то родное, в попытках спрятаться от самих себя и найти утешение.
Значит… всё произошло не случайно? Рома шёл тем же путём, что и они — на зов, который звучал не снаружи, а внутри.
А теперь этот зов привёл его туда, где всё начиналось.
Ромке показалось, что он всё понял: "Дети исчезали тоже не случайно… Ассоль не пыталась их убить? Она просто искала того, кто сможет…"
Сердце защемило. Парень, видя, как девушка пытается прекратить плакать, сел к ней и прижал к себе.
Она уткнулась ему в плечо:
— Они… я не… Я не хотела!.. Я… — и вновь плач.
Дождь стих. Ромка сидел и поглаживал белоснежные локоны Избранной, стараясь её успокоить, но собственное бешеное сердцебиение подводило — выдавало его беспокойство.
"А вдруг и это тоже… ловушка?", — мелькнула мысль, но Рома тут же отбросил её, когда девушка вновь жалобно всхлипнула.
— И вот я… мне было так больно! Так страшно и так больно! — Ассоль вся сжалась, как маленькая девочка. — Я боялась умереть, а нужно было бояться не этого!.. Я… я просто хочу свободы и покоя.
Эти слова уже Рома слышал не впервой — от Ворона.
"Видимо, все только этого и жаждут…"
— Я столько веков была так одинока… Не могла найти того, кто бы меня понял, утешил! — всхлипывала Ассоль. — А ты, Ромочка, ты… ты единственный! Единственный, в ком я нашла себя.
Ромка слушал её и чувствовал, как всё внутри трещит.
"Она ведь права… все ломались. Никто не смог. Значит, должен я?.."
— Я вижу в тебе себя, Ромочка, — тихо шептала Ассоль. — Ты боишься, как и я боялась. Ты отчаянно сопротивляешься, как и я когда-то. Но ты не жестокий, ты умеешь жалеть… ты умеешь любить. Разве не в этом сила? Разве не в этом то, что нужно Лесу?..
Она говорила с ним, но слова её вились змейкой в голове. И Рома действительно начинал узнавать себя в её истории: одинокий, непонятый, загнанный — да, он и правда был похож.
"Может, это и есть ответ?.. Если я похож на неё, значит, только я смогу закончить её мучения… Только я смогу разорвать этот круг…"
И вместе с этим его душило:
— Но почему я? Почему я должен?!.. — Рома вскрикнул, но даже сам себе показался жалким.
Ассоль только всхлипнула и прижалась к его плечу.
— Потому что мы одинаковые, — сказала она почти шёпотом. — Никто другой никогда бы меня не понял. Никто другой никогда бы не пожалел.
В голове у Ромки стоял гул, словно кто-то одновременно орал и шептал.
Ты обязан! Это твой путь! Ты такой же, как она!
"Да пошло оно всё к чёрту! Я хочу домой! Почему я должен?!"
Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, но это не помогало. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и ему казалось, что он вот-вот разорвётся изнутри. Ассоль плакала рядом — и в её рыданиях он слышал собственные.
Она такая же, как я… одинокая, растоптанная…
"Нет, нет! Не такая! Она… она Зверь, пленница, чужая! Я не обязан умирать за неё!"
Но каждый раз, когда он пытался отстраниться от неё, взгляд Ассоль возвращал его в петлю вины. И он всё сильнее чувствовал, что это он сам приходит к решению, а не она его подталкивает.
"Может, это и правда единственный выход? Может, так и надо?.."
В груди что-то обрушилось, и Рома впервые почувствовал готовность произнести вслух страшные слова: "Я согласен".
И именно в этот миг, когда собственный приговор уже повис у него на губах, его разорвал чужой голос.
— Оставь ты его уже в покое, — голос был необычно холоден.
Роме поднял взгляд и увидел Лиса. Из кустов стали вылезать и остальные: Сова, Лисица и Кабан. Ассоль оторвалась от плеча Ромы, чтобы взглянуть на Лиса, но сидела, всё так же прижавшись к парню.
— Ромашка не должен проходить все эти мучения. Он все-таки не такой, как мы… — глаза Лиса сверкнули. — И на тебя он совершенно не похож. Так что заканчивай уже мурлыкать свои сказочки и упиваться горем… Оставь его. Пускай это буду я, а не он.
Рома замер. Он не сразу понял, что услышал. Слова Лиса будто разнеслись по воздуху эхом и ударили в уши с новой силой.
"Он… сказал, что пойдёт вместо меня?.."
В груди кольнуло что-то острое, дыхание перехватило. Рома смотрел на него во все глаза, не веря. Лис стоял прямо, уверенно, и казался сейчас другим — чужим и родным одновременно. В нём вдруг проступило что-то новое, немыслимое: решимость.
Добро? Жертва? Разве такое возможно, чтобы в этой нахальной рыжей морде осталось что-то человеческое?
Мысли путались. Ещё секунду назад Рома был готов умереть, смириться, отдать себя на растерзание — и вдруг перед ним встал тот, кого он всегда ненавидел, боялся, презирал, и именно он оказался щитом. Это было неправильно. Невозможно. Слишком чудовищно и слишком прекрасно одновременно.
Рома не знал, смеяться ему или плакать. Сердце колотилось, как бешеное. Он хотел сказать "нет", но вместо этого отпрянул от Ассоль и на коленях подполз к спасителю, дрожа от переизбытка чувств.
— Лис… — выдохнул Рома, глаза блестели. — Ты… ты же… ты правда… ради меня?..
Парень схватился за темно-зеленую штанину Лиса, вцепился грязными пальцами. Спаситель стоял не шелохнувшись. Рома почувствовал, как по щекам бегут слёзы, но уже не от страха. Слёзы облегчения.
"Я спасён! Я не умру! Не я!"
Эта мысль звенела в голове, будто колокол, всё громче, всё сильнее. Слёзы перешли в рыдания, рыдания — в нервную дрожь, а потом что-то внутри сорвалось. Радость оказалась слишком тяжёлой, невыносимой.
И в тот же миг дрожь переросла в судорогу, а вместе с ней — в истерический смех. Ромка сел и захохотал, закрыв лицо руками… Хохотал так, будто ему поставили смертельный диагноз, но он чудом выжил.
— Ха!.. Ха-ха!.. Вот так! — он вскочил на ноги, размахивая руками, почти пляшущий от безумия. — Видите?! Слышали все?! Это не я! Это он! Он сам сказал! Пусть он, пусть он!.. Главное — не я!
Рома резко повернулся к Ассоль, глаза его метались, лицо исказила дикая гримаса. Он захлебнулся собственным смехом, а глаза безумно сияли.
— Ну что, красавица? Получила своего хранителя, а?! Чего на меня смотрела всё это время, мучила, давила? Я не твой! Я свободен!..
Ромка задыхался от собственного хохота, уже почти визжал.
— Вот вам! Всем! — он с восторгом показывал фигу. — Не пр-р-оиграл я надежду! Не проиграл, сволочи!
В его голосе не осталось ни капли благодарности — только истеричное, животное злорадство.
— А теперь возвращайте меня домой!! — рявкнул он. — Ну?! Ну же! Вы… поганцы! Верните меня!!
Парень снова упал на землю, пополз к Ассоль и схватил её за ворот зеленой жилетки.
— Давай же, тва-р-рь! Возвр-ращай меня обр-ратно!! Сколько можно меня мучить?! Я хочу домой! — глаза горели и метались, как молнии, дыхание было сбито, а грудь неровно вздымалась и опускалась.
Весь грязный, обезумевший, он выглядел жалким. Рома посмотрел на остальных Зверей: нахмуренный взгляд Совы пробирал до костей своим холодом, Кабан смотрел в сторону, словно ничего не замечая, Лисица сжала губы и сморщила нос, будто учуяла падаль рядом с собой. Лис прищурился: и в этом было что-то глубокое, что-то необъяснимое, что-то тяжелое, полное разочарования…
Но лёд треснул. Блеснули знакомые хитрость и усмешка, будто бы хитрец получил то, чего так долго ждал и хотел.
Тишина. Лес замер.
Рома повернулся обратно к Ассоль и ослабил хватку. Та не отрывала взгляда. Её слезы высохли почти мгновенно, а в глазах больше не было жалости. Только холод.
И её голос прозвучал как приговор:
— Никакой ты не Волчонок, Ромка… Ты жалкий-жалкий трус.
Глухой хлопок разорвал тишину, и Рома рухнул в темноту.
⋯
Он очнулся в лесу. Яркий свет ослепил парня, привыкшего к вечной тьме. Сначала он подумал, что умер. Когда смотреть стало не так больно, он оглянулся. Лес был другим: светлым, живым. Сквозь кроны просачивалось тёплое солнце, рассыпаясь по траве золотыми пятнами. Листья тихо шелестели, не угрожающе, а лениво, будто перешёптывались о чём-то пустяковом.
Воздух пах мокрой землёй, молодой корой и чем-то сладковатым — словно недавно прошёл летний дождь. Никаких следов лагеря. Ни обугленной поляны, ни ржавого забора, ни крови. Только высокая трава, усыпанная каплями, и ровное голубое небо между ветвями.
Всё выглядело так, как раньше. До Зверей. До лагеря. Сердце сжалось и болезненно забилось в груди.
Дом?.. Ромку вернули?
Может, это всё было испытанием?.. Сном? Наказанием? Может, он всё-таки вырвался? И мама, и папа, и Лёва... все тут?
Лёва!
Сколько всего нужно ему рассказать... Филатов вдохнул глубже. Воздух был слишком сладким. Почти приторным. Да... вот бы так было всегда! Ясное небо, теплое солнце, сладкий воздух и сырая трава под ладонями.
Ладонями?..
Рома поднял руки. Пальцы слиплись — мягкие, тяжёлые, словно лапы. Внутри похолодело. Он моргнул: нет, показалось, всё-таки не лапы.
Его сердце всё же замерло, и он коснулся лица — под пальцами натянулась шершавая поверхность, твердая, как фарфор. Маска. Картонные длинные уши. Рома ощупал себя — серые шорты с заплатками, белая майка и легкая мышиного цвета жилетка. Колени болели и были покрыты ссадинами.
Где-то впереди, между деревьями, мелькнула фигура. Человеческая. Мальчишка, сидящий в кустах, будто потерявшийся. Хотелось крикнуть, но рот не открывался.
Рома почувствовал, что его ноги сами двинулись вперед, мягко пружиня по мху. Он не звал мальчика, не шевелил губами, но знал, что тот его заметит. Заяц всегда находит тех, кто заблудился. Особенно если сам когда-то был на их месте.
Внутри что-то заклокотало и затряслось. Рома не хотел идти дальше, но любопытство брало вверх. В воздухе запахло мхом и холодной смолой. И вдруг в голове вспыхнул чужой голос — тихий, сухой, как треснувшая ветка:
— Я говорил... не они решают, кем ты станешь…
Ромка хотел обернуться, но никого за спиной не было. Только черное крыло ворона мелькнуло среди ветвей и исчезло в тишине.
Он сделал шаг. И ещё один. Внимательно вгляделся в фигуру мальчишки.
Треснула ветка. Мальчик поднял голову — и Роме стало дурно.
Он увидел себя.
Примечания
1