Летом перед грозой

Глава 10

…Я, на самом деле, всегда вот боялся именно таких теток: им, фактически, невозможно ни в чем отказать.

Понимаешь ведь, что глупость, но стоит девушке тупо поджать губки, как ты уже, стуча копытами и высунув язык, мчишься исполнять ее еще даже и не высказанное желание. При этом прекрасно понимая, что делаешь глупость, и в награду тебе за этот подвиг не то чтобы ничего не будет, но ничего даже и не обещано.

Нет, у меня-то еще кое-какое противоядие от этой беды имеется: я уже скоро как двадцать пять лет имею глупость любить свою собственную жену. Вот уж, кстати, в свое время не думал, что так будет: бабником был таким, что аж страшно вспомнить.

А тут как-то все само собой закончилось и прекратилось.

И нельзя уж так и сказать, что в наших с ней отношениях с самого начала было чересчур много физиологии или для Инги было очень уж так сильно важно, чтобы я налево не ходил: хотя черт ее знает, что для нее важно, а что нет. Столько лет уже живем вместе, а все равно так и не разобрался.

Просто так само получилось, и все.

Но вот именно вот таких барышень – все равно боюсь. Хотя бы просто потому, что их по-любому следует опасаться.

Порода такая.

Поэтому, как только из вагона появилось, в сопровождении своих кавалеров, разумеется, это заспанное чудо – мне сразу же захотелось куда-нибудь немедленно скрыться, ибо при первом же взгляде на оное сразу читались все грядущие неприятности.

Шатенка, разумеется.

Нет, не рыжая и не русая.

Каштановая.

Причем с самого первого взгляда понятно, что не крашеная, а природная: краска таким барышням, собственно говоря, и на фиг даром не нужна.

Овальное лицо.

Нежная кожа там, где надо, слегка тронута загаром и, разумеется, веснушками.

Пухлые губы.

Небольшой вздернутый нос, наглые зеленоватые глаза, легкий шрам над левой темно-каштановой бровью ничего не портит, а только добавляет шарма и очарования.

Почти идеальная фигурка с чуть излишне длинноватыми ногами, затянутыми в синие джинсы.

Легкая штормовка не скрывает узкую талию.

Блузка на груди чуть не лопается от переполняющего ее содержимого.

А ведь так хорошо ехали.

Пропал дом…

Глава 11

…Ну, а если серьезно, то я быстренько докурил и ушел в купе.

От греха, что называется, и от соблазна.

Благо, в Петрозаводске был достаточно сильный сигнал на сотовом. И, соответственно, Интернет.

И, кстати, в районе вокзала, – вполне себе даже и неплохой, все «3G».

Вот туда-то, разумеется, и нырнул.

Быстренько проверил «мыло».

Убедился, что пока еще моим отсутствием никто, к счастью, по-настоящему и по-взрослому не обеспокоился.

И – занырнул в Сеть.

Новости.

Новости, чтобы их черт побрал.

Информация.

Успеть.

Пока не тронулись, пока еще пока что стоим…

…Да.

В мире было неспокойно.

И слава Богу, а то бы я, наверное, удивился.

К уже становящимся привычными безобразиям на Ближнем и Среднем Востоке стремительно добавлялась еще недавно цветущая Украина.

Нет, понятно было, что по-другому, наверное, нельзя.

Мир вообще – мы что-то стали забывать такую простую истину, – это всего лишь краткий промежуток между двумя войнами.

Но – все равно – жаль…

…Надо, думаю, как тронемся и проводница в вагон вернется, чаю у нее попросить.

Хорош бухать.

К Кандалакше вообще стоит с ясной головой подъезжать, иначе тупо придется по-взрослому опохмеляться: дорога оттуда на Индель будет в любом случае непростая.

Сначала либо на микроавтобусе, либо на санечкиной «буханке» до старинной поморской Умбы.

Но это – так, цветочки.

А вот потом – пересаживаемся на «шестьдесят шестой».

И вот после этой самой пересадки как раз и начинается самое интересное…

…Первым в купе с перрона ввалился, разумеется, Славка.

Черт его знает почему, но у него это – заходить куда-то первым, даже и куда не звали – всегда очень хорошо получается.

Даже по морде как-то по этому животрепещущему поводу пару раз довольно прилично получал, но все равно так и не успокоился…

– Видел, – делает глаза еще круглее, чем они есть на самом деле, – какая тетка?! Я бы ей отдался. Вот даже и не сомневайся. Да офигеть!!!

Я вздыхаю.

– Видел, – отвечаю. – А ты точно на рыбалку собрался?!

Он хохочет.

– Что-то ты суров, – чешет затылок, – сегодня, Валерьяныч. Ща поезд тронется, пойду за чаем схожу. Тебе, кстати, принести?

Вздыхаю.

Выключаю планшет.

Откладываю.

В голове еще пока что мелькают обрывки новостей и зеленые глаза, длинные ноги и прочие прелести заспанной Алёны, проживающей, как выясняется, непосредственно в соседнем купе.

Через тонкую вагонную стенку.

Задумчиво смотрю в окно, потом не менее задумчиво киваю.

– Тащи, – соглашаюсь. – А мы скоро трогаемся-то?

Славка смотрит на часы.

– Да минуты, – фыркает, – через полторы.

– Ладно, – потягиваюсь, едва не зевая. – Я так и думал. Увлекся, бывает. Пойду тогда в тамбур покурю…

…В тамбур я зашел как раз, когда поезд тронулся, и за окном поплыли залитые солнцем и еще мокрые от дождя скучные домики Петрозаводска.

Где-то еще совсем недалеко, на границе зрения, тяжелые низкие тучи, кстати, так и продолжали прижимать крупными мохнатыми лапами дома и деревья, роняли дождь на асфальт и гладь Онежского озера.

Странный город, кстати.

Весьма.

Я его по молодости вообще очень любил, мотался сюда, иногда без всякой цели и без царя в голове.

Онега.

Кижи.

Помню, как ярко сверкал яростной грозной синевой Онего и как тревожно и стремительно летели облака над церковью Преображения Господня, когда я стремительно, одним днем и одной белой ночью, но очень и сильно, и взаимно, влюбился в эту безумную молоденькую художницу из Питера.

Как ее, кстати, звали?

Таня?

Яна?!

Да, какая, в принципе, разница: больше-то, после той матовой белой ночи, когда небо было молочно-белым, как больничный кафель или эмаль, и по нему все так же стремительно плыли странные, розово-фиолетовые, подсвеченные недалеко за горизонт закатившимся солнцем облака, – все равно так ни разу и не увиделись.

Мне и самому тогда, вообще-то, только-только двадцать один исполнился.

Плевать…

…Когда я вернулся в купе, Славка баюкал руку и что-то обиженно шипел в сторону, а Глеб рылся в своем аккуратном дорожном несессере и что-то там такое, видимо, очень и очень важное искал.

На столе стыли три кружки чая.

Так, думаю…

– Что случилось-то, комбатанты? – интересуюсь.

Славян морщится и демонстративно вздыхает:

– Да ерунда, Валерьяныч, – отворачивается. – Чай пока от проводницы нес, две кружки в левую руку взял, а одну в правую. Ну, неудачно перехватил, левую обжег, короче, пока до купе добежал…

Оцениваю обстановку.

– Ну, ты и муда-а-ак, – выдыхаю почти восхищенно. – А поставить эти чашки куда-нибудь нельзя было?! Чтобы перехватить поудобнее?! Да хоть на пол! Или просто вышвырнуть их на хер, зачем руку-то жечь?!

Славка даже морщиться перестал:

– Как это «вышвырнуть»?! – делает круглые глаза. – Я же их вам нес! У нас дед был один, в Саратове, в детстве, шахматист. Так он всегда говорил: взялся – ходи. Начал – доводи до конца. «Вышвырни». Ну, ни хрена же себе…

Я только рукой и махнул.

Это – мои друзья.

Идиоты.

И ведь и не переделать уже.

Нда…

…Глебушка тем временем из несессера тюбик какой-то мази вынул.

– Во, – говорит. – Это точно поможет. Намажь, бинтовать не обязательно. И даже вредно. А по жизни если, так я тут с Валерьяном согласен, прямо-таки абсолютно. Мудак и есть. За это, наверное, и любим. Но ты, Славкин, этим не обольщайся, все равно рано или поздно и нас заипешь этой своей придурковатостью. Ладно. Ты пока мажь. Я за тебя твои обязанности в этот раз, так и быть, исполню и нам с Валеркой налью…

– А мне, – возмущается Славка, аккуратно втирая бесцветную пахучую мазь, – или тут что, раненым не наливают?!

Мы с Глебой – только хмыкаем и переглядываемся.

Ну да.

А почему бы, собственно говоря, и нет?

– Наливают, – успокаиваем. – Наливают. Герой…

Глава 12

…Водку пришлось запивать уже чуть остывшим чаем, ничего больше как-то и не хотелось уже.

Да и вообще я что-то тоже, вслед за Славиком – затосковал.

Особенно, что называется, в окно глядючи.

Карельский лес, если на него глядеть непредвзято, без этого столичного придыхания, – суров.

И, в зависимости от освещения, – может навевать самые разные настроения.

В том числе, кстати, и вполне себе даже и поганые.

Да…

…Не в этом дело.

Просто в этом мире, к сожалению, есть много такого, что мне в нем активно не нравится и о чем даже не хочется думать.

Но приходится.

Увы.

Такова жизнь.

В принципе, обижаться нечего, сам себе эту работу выбирал…

…Глеб смотрит в мою сторону с пониманием:

– Что, – хмыкает, – Валерьяныч? Опять мировой Гондурас беспокоит?

Я морщусь:

– Ну да, – отвечаю, глядя в окно. – Расчесался.

Ларин тоже морщит губу.

Кивает.

– Неужели, – вздыхает, – даже по дороге на рыбалку забить нельзя?

Я только грустно хмыкаю.

С силой, почти что до крови, прикусываю нижнюю губу.

– А я, – спрашиваю, – как ты думаешь, чем сейчас занимаюсь?! Как раз пытаюсь забить.

Молчим.

– План у тебя, Валер, видимо, какой-то хреновый, – пытается пошутить Славка. – Раз забить так и не получается…

И, презрев боль в обожженной кипятком ладони, отбирает у Глеба бутылку и начинает разливать по следующей.

Ай, молодца…

Мы с Лариным тихо смеемся.

Растёт, думаю, молодой…

– А если серьезно, – внезапно вздыхает Славян, – то в мире действительно херня какая-то происходит. Вот кому нужна эта дурацкая движуха в Донецке?! Ну, кроме политиков, разумеется…

Я на него внимательно смотрю.

Жму плечами.

– Да, в общем-то, – говорю, – людям она нужна, Слав. Причем, что самое в этом страшное, нужна с обеих сторон. В том-то и беда.

Глеба поднимает рюмку, внимательно ее разглядывает.

Морщится.

– Угу, – прикусывает, чуть ли не копируя мой невольный жест, нижнюю губу. – Если б ко мне в дом пришли и сказали, что я на неправильном языке со своими детьми разговариваю, я б тоже автомат взял. Тут, что называется, без разговоров.

Славка тоже морщится.

– Да это-то как раз понятно. На хрена было разжигать?

Я хмыкаю.

– А нас, – качаю головой, – в общем-то, Славян, никто и не спрашивал. Пришли да и разожгли, делов-то. Подпалить, что плохо лежит, ума большого не надо. Нам теперь только и остается понимать, что с этим костерком делать…

Пауза.

Даже слышно, как колеса стучат по стыкам да дребезжит ложка в пустом стакане на столике.

Глеб отрицательно качает головой.

– Да нет, – вздыхает наконец. – Ты, Валерка, в этих вопросах, вор конечно, авторитетный. Но что-то мне не верится, что те, кто разжигал, много нам вариантов оставили. Глупо было бы. Я бы, по крайней мере, не оставлял…

Я отрываюсь от окна, за которым продолжает пролетать хмурый карельский лес.

Чешу лоб ногтем левого указательного пальца.

Того, что на левой руке, в смысле.

Вздыхаю в ответ.

– В нашей жизни, – констатирую, – Глебушка, всегда есть место для двух вещей. Подвига и импровизации. Это я к тому, что в таких стратегических конструкциях тактическое, оперативное планирование – всегда самая слабая сторона. В результате «заранее обреченных на успех» комбинаций в природе, в сущности, не существует. Ибо и те, на ком эксперименты ставят, тоже все-таки не совсем чтобы обезьяны, да и возможности затупить и обосраться для исполнителей, которых тут приходиться задействовать почти угрожающее количество, при данном раскладе становятся фактически безграничными. Так что пободаемся, да еще как, тут даже и не сомневайся…

Славка фыркает.

– Ну, – морщится, – геополитика геополитикой, а мы тут вроде как бы все-таки про людей. Ты же только что говорил, что война и самим людям нужна, а снова устраиваешь спич не о людях, а о политиках.

Я трясу головой.

– А что, Славк, политики, что ли, не люди? – всхохатываю. – Ну, знаешь что, дорогой. А я тебя еще другом считал…

– Да я не в этом смысле, – смущается. – Ты же прекрасно понимаешь…

– Я-то понимаю, – говорю. – А вот ты, кажется, не понимаешь. Люди воюют не потому, что им это велят политики. Люди воюют потому, что им есть за что воевать. Я так думаю, что так и в украинской армии многие считают. Ну, а уж ополченцы, так те вообще поголовно…

Славка молчит.

Думает.

– Ладно, – говорит. – Замнем для ясности. Все равно я когда «надо» воевать – понимаю. А вот когда «хочется воевать», как-то и не хера…

…Глебушка тяжко вздыхает.

– А ты пока еще много не понимаешь, Славян, – морщится. – Да и не надо тебе этого понимать. Лучше так живи…

…Мы понимающе переглядываемся.

Так получилось, служили в одних войсках.

И практически в одно и то же время.

Прав тут Глебушка так что.

На все сто.

Есть опыт, которого лучше не понимать…

…Славка обиженно сопит:

– А обычными словами рассказать что, нельзя?! Обязательно так вот щеки дуть?! Переглядываться многозначительно?!

Ну, блин, – чистый ребенок.

Только с большими яйцами.

Отрастил.

Да…

– Славян, – говорю как можно спокойнее, хотя самого душит смех. – Понимаешь, если ты не собираешься на войну, тебе этого знать абсолютно незачем. Это совершенно отрицательный опыт. Точнее, нет, не отрицательный. Просто другой. В нормальной жизни он совершенно не нужен, отчего люди и бесятся и придумывают себе какой-нибудь «вьетнамский» или «афганский» синдром. Просто из-за того, что они знают и умеют что-то важное, а это и на фиг никому не нужно. И некоторые, прикинь, вместо того чтобы становиться нормальными людьми, становятся сильно пьющими мудаками, слишком много думающими о себе. Вот, в принципе, и все. И просто подумай: нужен тебе такой «опыт»?! И если нужен, то, извини, – на хера?!

Славка неожиданно жестко прищуривается.

– Какой мне опыт нужен, – тянет медленно, – я решу сам. При всем, что называется, уважении, Валерьяныч. Это моя жизнь, мой опыт, мне и решать. Вот и все. А насчет «синдромов» ты, Валер, по-моему, все же гонишь. Не все же такие толстокожие, как ты. А убивать живых людей, мне отчего-то так думается, – не самое простое занятие.

Глеба крякает.

– Убивать, Славян, – говорит неожиданно спокойно, – если уж ты так хочешь знать, это вполне нормально. Не плохо, не хорошо. Нормально. В смысле, если это делаешь на войне. Там это обычное, рабочее состояние. Тебя туда для этого и привезли, в принципе. «Страдать» из-за этого после возвращения может либо восторженная курсистка, либо свинарь из хозвзвода, который сам на войну не ходил, но ребята рассказывали. А так, для человека с нормальной психикой, некоторое офигение вызывает только сам момент возвращения. Плюс пара недель на понимание, где оказался, и возврат навыков нормальной человеческой жизни. Причем, эту пару недель сам по себе нормальный дембель вряд ли осознает глубину проистекающих в нем психологических процессов, ибо керосинит еще хуже, чем в день проводов в армию. Вот вместе с похмельем это осознание и приходит помаленьку. А дальше кто-то приспосабливается к нормальной жизни, а кто-то живет воспоминаниями. Вот эти вот могут в себе внутри что угодно расковырять, любой, понимаешь, синдром. К счастью, таких, много о себе думающих, все-таки меньшинство. И можешь, кстати, извиниться перед Валерьянычем: «толстокожесть» тут совершенно реально ни при чем…

Глава 13

…Мы уже подъезжали к Медвежьегорску, когда дверь в купе неожиданно распахнулась.

Алёна.

Во всей своей недетской красе.

– Здравствуйте, мальчики, – говорит.

Я чуть мысленно водкой не подавился.

Нормальное начало, думаю…

– Я так поняла, мы с вами фактически в одни места едем, – продолжает. – А вы не отведете даму по этому поводу в ресторан?! Пусть это будет даже «вагон». А то мои все дрыхнут. А я выспалась. Мне скучно и хочется кого-нибудь съесть…

…Вот, думаю, твою мать.

Начинается…

…Я, оно конечно, хотел сначала в какую-нибудь сторону съюлить.

Но по охотничьей стойке, – лапа вперед, хвост параллельно земле, даже целых два хвоста, я бы сказал, – понял, что в ресторан идти все-таки придется.

Просто чтобы глупостей не наделали.

А то – эти могут.

Только дай….

…Нет, я все понимаю.

Безусловно.

Ага…

– А отчего бы, – улыбаюсь, – и не проводить. Дайте нам только минут несколько, мы с парнями чуть носики припудрим.

Дама хихикает и удаляется, грациозно прикрывая дверь.

Я показываю двум высунутым языкам сначала кулак, а потом еще и средний палец вдогонку.

– Охолоните, – шиплю, – изверги. Оставьте тетку в покое. Она почти наверняка чья-то мать и жена.

Высунутые языки меня, естественно, не слушают.

И глаза горят совершенно нездоровым охотничьим блеском.

Альфа-самцы, мать их так.

Проблема.

Блин…

…Ладно.

Пора и вправду собираться, а может, и даже носик попудрить.

А то эти красавцы там без меня такого натворят…

…Когда ровно через пять минут я открыл дверь в коридор, я моментально понял, то сбываются мои самые худшие опасения.

Девушка тоже переоделась.

Причем, если снизу это были еще пусть и обтягивающие, но все-таки джинсы, то сверху было накинуто нечто настолько легкое и воздушное, что лучше бы она не одевалась сверху вообще, так было бы просто честнее. По крайней мере, первое, во что уткнулся мой взгляд – так это был даже не столько тяжелый и, судя по всему, темный сосок, а родинка с внешней стороны идеальной формы груди: девушка стояла в полоборота.

Лифчики ей, кстати, еще долго, думаю, не понадобятся.

Ага.

Я невольно сглотнул.

Она – демонстративно «ничего не заметила».

Да…

…Даже вот, кстати, думать не хочу, какие сейчас глаза у вылезающих у меня из-за спины оглоедов.

Как у какающей собачки, скорее всего, разумеется.

И такой же вывалившийся язык.

– Вы, – говорю, – Алёна, немилосердны. Как бы нам из-за вас драться с кем-нибудь сегодня еще не пришлось…

Она деликатно хохотнула и изобразила что-то вроде книксена, демонстрируя ровный загар по всем двум полушариям и окончательно вгоняя мой лоб в испарину.

Как мне показалось, – не без самодовольства, разумеется.

Дела…

…Как, кстати, накликал.

Не успели даже до вагона-ресторана дошкандыбать, как нам эти два «морячка» в тамбуре повстречались.

Такие…

Широкие, короче.

Проще перепрыгнуть, чем обойти.

И уже достаточно бухие для того, чтобы начинать терять тормоза.

Один, по крайней мере, – уже точно всё.

Мурманский поезд, а что вы, простите, хотели…

– Ути-пути, – тянет лапу тот, что попьянее. – Иди к нам, курочка. Мы тебя повеселим. А вы идите, петушки, куда шли. У вас для такой девочки писи маленькие пока…

…Большой шкаф, как известно, отличается тем, что громко падает.

А этого я еще и отправил в сторону как-то очень своевременно выставленной коленки Глебушки.

Он ее всегда вовремя выставляет, насколько я его помню.

А помню я его – уже довольно давно…

…Второго, того, кто потрезвее, добил двумя двойками, в печень и голову, Славян.

Ну, тут можно не беспокоиться: в ринг я и сам против Славки не очень охотно выхожу, даже в соответствующих перчатках, маске и с капой в зубах: хоть он меня и изрядно полегче, но – все-таки КМС.

А вот первый, даже после глебушкиной коленки, гляжу, зашевелился слегка.

– Ну, все, – сплевывает. – П. ц вам, суки.

И, гляжу, начинает потихоньку подниматься.

Пришлось встретить, – с ноги, чтобы не нагибаться – я, говорят, по молодости неплохо в футбол играл.

Но неприятности, думаю, нам все равно как-то не нужны…

– Славян, – командую, – веди даму в заведение. Нам с Глебом, кстати, по пятьдесят вискарика какого-нибудь поприличнее закажи, лучше чтобы со льдом. А мы тут немного задержимся, чисто для проведения некоторой профилактической работы…

Славян понимающе кивнул и слегка подтолкнул совсем даже не удивленную девушку к двери в следующий тамбур: эти двое нам с Глебушкой – явно не соперники, если, разумеется, друзья-приятели не набегут.

Ну, – так мы для этого и остаемся, чтобы не набежали…

…Повернулся к постепенно приходящим в себя мариманам, достал из кармана ксиву: она у нас, в нашей конторе, – солидная.

С гербом.

– Ну, – спрашиваю, – орлы морские, вас сразу в ментовку сдавать, с соответствующим наказом?! Или сначала еще раз писюнами померяемся?! Ну, там, чисто по длине, допустим. Или еще как.

…Нет.

Извинений мы от них, разумеется, не дождались.

Но «все, мужики, замяли, мы ж не знали, что вы какой ебучий спецназ», – услышали, и этого было более чем достаточно.

Больше не подойдут…

…А в ресторане нас уже ждал виски и самодовольная мордочка нашей чересчур очаровательной попутчицы.

Ну, – все, думаю.

А вот теперь – уже точно – пропал дом…

– А вы здорово деретесь, – констатирует. – Я люблю, когда мужчины красиво дерутся…