Вернуться никуда нельзя. Разговоры о кино, фотографии, о живописи и театре
- -
- 100%
- +
– Он не может быть в Политбюро по должности. Не в этом дело. Его снимали некрасиво, нехорошо, никому не объяснив. Это одна сторона. Другое дело – сам Ельцин. Это авантюрист и демагог, который хотел сыграть роль – знаете как во Франции, левее якобинцев. Либертист такой. Дела его? Он для Москвы ничего не сделал. Люди, которые боролись за сохранение Лефортово1, они не могли к нему попасть, а «Память» он принял, вышел на крыльцо, прямо как Борис Годунов к народу, и говорил с ними…
– Вы полагаете, что можно было что-то сделать? Вот вы говорите, что для Москвы он ничего не делал, значит, вам кажется, что мог бы быть человек, который мог бы что-то сделать? Один человек. .
– Во всяком случае, что-то можно было сделать. Он был показушник… Знаете, говорят теперь, что есть единица совести – один «ельц»… Я так совершенно не считаю…
– Хорошо, вам он не симпатичен. И вы судите о нем на основании каких-то знаний. Хотя и очень приблизительных. Так? Но для меня он – абстракция. И любой из них. Я каждый день читаю советские газеты, журналы, слежу за происходящим и уверен, что знаю о них не меньше, чем обычный советский гражданин. Скажем, не меньше, чем мои друзья в Ленинграде. И для всех для нас – каждый из начальников, это абстракция, некто с именем, отчеством и фамилией. И все. Хозяева. Неизвестные Отцы, как у Стругацких. Поэтому для меня гораздо логичнее любую акцию властей и отождествить с властью, а не с человеком по такой-то фамилии, скажем, Ельцин. Разве нет? Даже если бы они сказали что-нибудь нам – каждый о своей личной программе – где хоть бы малейшие доказательства, что они вот именно этого хотят? Но ведь они даже не говорили! Горбачев, Лигачев, Ельцин, Яковлев. Почему я должен считать, что если произошло что-то хорошее, то это Горбачев, а плохое – Лигачев? Откуда у меня информация? Откуда она у кого бы то ни было? А если даже и так, если даже то, что я называю хорошим, исходит от одной какой-то группы у них там, а что я называю плохим, – от другой? Даже если так, сами-то они, раз они не разделились, перекладывают, значит, всю ответственность на Власть и все лавры, значит, тоже отдают этой Власти, Власти вообще. Власти с большой буквы. Так? Они сами так хотят, это их стиль, я бы сказал – закон. Закон анонимности. Значит, и мы должны судить об этих анонимах, так сказать, по совокупности. Если мы, конечно, хотим понять. Вот вы сказали во время выступления2, что есть, вероятно, наверху какие-то силы, поддерживающие негодяев и черносотенцев. Что присуждение премии Куняеву должен был подписывать высокий чин…
– Не просто чин, а член Политбюро Воротников подписывает.
– Хорошо. А кто подписывает, когда Звезду дают? Когда дают Звезду Героя Петру Проскурину – это кто подписывать должен был? Кто же с кем там борется?
– А ему, что, дали?!
– Только что.
– Я и не знал.
– Проскурину, который называет все происходящее в культуре эпидемией некрофилии, который ввел в обиход выражение «разрушительная литература». Кстати, этот тип недавно приезжал в Штаты как представитель Фонда культуры. Проскурин и культура! Тут я уже перестаю понимать, что же считать источником надежды. Кого, если хотите.
– Я не знаю, я не знаю, я не знаю… Понимаете, я не придаю никакого значения всем этим премиям и званиям. Никто сейчас не придает этому значения… Но, тем не менее, то, что Проскурину дали Героя, это вызов тем людям, которые серьезно относятся к делам перестройки и гласности…
– Кстати, это не все. Дело еще забавнее. Сначала было опубликовано сообщение, ну там, в связи с двухсотлетием со дня рождения наградить писателя Проскурина Петра Лукича… И прочее. Прошло несколько дней, и вдруг еще одно награждение – Залыгин. Тоже Звезду, и не в связи ни с чем. Просто – за большие заслуги. То есть откровенно для баланса.
– Значит, кто-то хочет, чтобы было равновесие. Залыгин ведь – человек перестройки. Ну, он и писатель хороший, он и ведет один из лучших журналов – «Новый мир». Правда, «3намя» его перешибло. А Проскурин – это представитель тьмы. Видимо, они хотят, чтобы было какое-то равновесие. Тоже плохо, что поделаешь. Отражает борьбу, которая там есть…
– Значит вам кажется, что есть борьба на самом верху.
– А вам?
– Здесь, на Западе, как, похоже, и в метрополии, масса гипотез, но, по существу, все сводится к двум основным. Первая: некая прагматичная группа пытается отладить механизм, чтобы сохранить систему, другая же группа, назовем ее консервативной, сопротивляется, полагая, видимо, что не все методы, используемые первой группой, хороши, считая, вероятно, эти методы опасными лично для себя или даже для системы. А вторая гипотеза: никакой борьбы вовсе нет, внешние признаки борьбы разыгрываются с целью дезинформации как своих, так и Запада…
– Что тот, кто во главе, – светлый, да? Ангел. А рядом с ним, мол, бес, а на самом деле они сговорились? Я не верю.
– В чистом виде – я тоже не верю. Но должен вам сказать, что так бывало множество раз.
– Конечно, бывало. Один – Гарун аль-Рашид, а другие – злые визири. В данном случае это не так…
– Что нам до чужой истории. Я недавно читал, то ли у Чудаковой, то ли у Шварца о том, как Сталин и Молотов спорили прилюдно в ложе Художественного театра. Тема была такая: везти или не везти «Дни Турбиных» в Париж. И Сталин говорил – везти, а Молотов – нет. И, разумеется, весь театр, да и все окружение театральное были взбудоражены. И, разумеется, – не повезли.
– В данном случае, это так. Аналогии – замечательная вещь, но они не обязательно работают. Иначе все и было бы абсолютно одинаково, а вот происходят вещи совершенно неожиданные. Я глубоко убежден, что это не игра, это не распределение ролей: ты – светлый, я – темный. А главная причина простая. Горбачев-то затеял все это вовсе не для того, чтобы заработать какой-то политический капитал. Страна-то в самом деле в состоянии отчаянном. Это же реальность, от нее-то никуда не скроешься. Ну, есть люди, которые спокойны, их не колышет. Пропади это все пропадом, лишь бы я мирно дожил, мои дети кончили бы МИМО и поехали работать за границу. Он же, между прочим, давно пытается… Он ведь когда-то придумал одну вещь, которая могла бы дать средства для осуществления продовольственной программы. Она, между прочим, очень была простая – на одну копейку повысить цену на хлеб… У меня много друзей в Министерстве сельского хозяйства, я, как вы знаете, делал «Председателя», и так получилось, что много друзей на разных уровнях… Да, вот я как-то поехал в Липецк по своим делам, и один человек, занимавший крупный пост в сельском хозяйстве, за мной увязался. И вот, помню, он ждал газету с каким-то докладом Горбачева о сельскохозяйственных делах. Побежал, вернулся с газетой и говорит: «Нет, не прошло, нет этого». Я говорю: «Чего?» «А вот, чтобы хлеб на одну копейку подорожал». Горбачев тогда был только что вынырнувший человек. Он ведь правильно придумал – то, что покупают все. Понимаете, это же не водка даже. Есть люди непьющие, хотя и мало. Хлеб едят все. Не предмет роскоши. Двести пятьдесят миллионов копеек на одном килограмме хлеба. Он рассчитал, что это и будет тот капитал, который поможет поднять сельское хозяйство. Понимаете, он тогда уже задумывал нечто. Какие-то планы строил. И не случайно он пришел, когда поняли, что надо страну спасать.
– Что значит – не случайно? Понятно, что не с пустого места. Чем бы он ни занимался, он делал какую-то партийную карьеру при том самом застое… Он должен был или тихариться, или иметь союзников. Он должен был быть избран ими. Не нами, а ими.
– Я не думаю, что он был девочкой такой наивной в панталончиках с косичками, которая боится темных углов. Политики такими никогда и не бывают. Много вы видали политиков, у которых не было бы, ну, я не знаю, сделок с совестью? Самое удивительное, что хотел что-то делать реальное – Андропов. Как ни странно, Андропов, который занимал такую малопривлекательную должность.
– Между прочим, это тоже очень любопытная деталь, характеризующая планы начальства. Планы-то мы не знаем, но, вот, знаем, кто эти планы составлял. Действительно, ведь человек, который занимал «малопривлекательную должность», – один из отцов-основателей перестройки. Скажем осторожно: «один из». А может быть, и просто – один? Вы знаете, как создавалось «Покаяние»? Знаете, что Шеварднадзе лично курировал фильм?
– Да, знаю. Это здесь все говорят. В Москве я этого никогда не слышал.
– Об этом говорил сам Абуладзе. И со сцены, выступая в Беркли3…
– Мне он этого никогда не говорил.
– Он рассказывал, что принес первый набросок сценария на 18 страницах Шеварднадзе, тогда первому секретарю грузинского ЦК. Тот прочитал, одобрил и просил, когда сценарий будет готов, никому его не показывать. Только ему – лично. Абуладзе говорит, что так и поступил. Это было в 1981 году. При Брежневе. Дальше. Сценарий был готов, Шеварднадзе, понимая, что Госкино такое не утвердит, предложил снимать на грузинском телевидении. У республиканских телестудий есть несколько часов, не контролируемых Москвой. Москва требует сообщить только фамилию режиссера и тему. Они послали в Москву телеграмму: «Народный артист Абуладзе будет снимать фильм на морально-этическую тему». То есть фильм снимался в секрете от Москвы. Но все равно должен же был наступить момент, когда там узнают. Пусть даже удастся закончить фильм – дальше-то что? Понятно и ежу, что фильм в брежневские времена выпустить не могли. И вообще – ни в какие. Такой фильм мог появиться только одновременно с антисталинской кампанией, только в этом случае. На что же, спрашивается, рассчитывал Шеварднадзе? Что, он карьеру свою на карту ставил, чтобы доставить Абуладзе удовольствие? Чтобы сделать доброе дело перед Богом? Невероятно. А вероятно, то есть, совершенно очевидно – он действовал не самостоятельно, а согласовав с начальством, наверное, с кронпринцем, с Андроповым. Других объяснений я не вижу. Выходит, что все происходящее планировалось – по крайней мере в общих чертах – Андроповым. Знаете, Юрий Маркович, я спросил Абуладзе: «На что же Шеварднадзе рассчитывал, прикрывая работу над „Покаянием“?»
– Ну и что он ответил?
– Буквально его слова: «Он очень мудрый человек и смотрел вперед». Да, ну вот, в 83-м году начался подготовительный период, потом съемки – 5 месяцев, – монтаж. 27 декабря 1984 года фильм был официально сдан. То есть, снимали при Андропове, но не успели и вляпались в черненковское время. Фильм положили на полку. Ну, а дальше – все ясно. Когда он новой команде понадобился, его с полки сняли и выпустили.
– Д-да… Интересная история.
– Кажется, настал момент для последнего вопроса, так, Юрий Маркович? Такой вопрос: зачем вам перестройка? Вам лично?
– Мне лично? Я вам скажу. Я не добился за свои 67 лет равнодушия к людям, к народу своему, к стране, ко всему тому, что там происходит. Иначе бы, наверное, я просто не жил бы там. Я бы хотел, чтобы все там стали жить, как нормальные люди. Так, как жили, жить дальше нельзя – так скучно, так бедно, так голодно, так недостойно, так несвободно. Это – не лично мне, но и мне…
1988 год
1 Речь идет о проекте новой кольцевой дороги, которая должна была пройти через Лефортово. Проект встретил сильнейшее противодействие общественности.
2 Юрий Нагибин, выступая перед эмигрантской аудиторией в Сан-Франциско, сетовал, что поэт и критик Станислав Куняев, сочинитель, в частности, антисемитских статей, оказался в списке награжденных Государственной премией.
3 Выступление Тенгиза Абуладзе в университете Беркли (Калифорния) состоялось 9 сентября 1987 г.
Маленький маленький человек
«Европа, Европа» начинается с процедуры обрезания. Обрезание показано подробно, крупным планом, c детским плачем и кровью. Таким образом Агнешка Холланд представляет нам героя своей картины, Соломона Переля, мемуарная книга которого положена в основу фильма и одновременно заводит пружину, которая будет раскручиваться 110 минут экранного времени. Ибо сюжетное напряжение возникает не оттого, что Солли, Соломон Перель, – еврей, а оттого что он на восьмой от рождения день был лишен кусочка крайней плоти.
В следующий раз мы встречаемся с Солли через тринадцать лет, то есть, по еврейским законам, накануне его совершеннолетия. Отсюда начинаются экранные приключения героя.
Солли, рослый смазливый подросток, притягивает внимание женщин (и даже, случается, мужчин), чувствующих, вероятно, его всепоглощающий, жадный к ним интерес. Режиссеру замечательно удается это напряжение, эта атмосфера с явственным запахом желез внутренней секреции, возникающая всякий раз, когда Солли сталкивается на сюжетном пути с очередным существом женского пола. Я не для эпатажа выбираю такие слова. Я стараюсь точнее обозначить происходящее на экране: в каждом конкретном случае зрителю ясно, чем именно интересуется наш подросток, тем более, что никакие другие струны в душе юного героя вовсе не задеты.
Польская девушка-билетерша, молоденькая воспитательница из советского детского дома, немецкий солдат-гомосексуалист, немолодая, с заостренным личиком и сжатыми зубами, фашистская функционерка – (эта единственная получит свое и даст возможность Солли испытать себя на сексуальном поприще), – и опять девочка-подросток, немка, требующая от Солли именно того, о чем он так страстно мечтает сам.
Простодушный Солли, кажется, не озабочен ничем иным в жизни, кроме влечений плоти, хотя жизнь его и не балует.
После погрома, в котором погибает сестра Солли, семья бежит из маленького немецкого городка в Польшу, в Лодзь. Но вскоре – в августе 1939-го – в Западную Польшу вступают немцы. Отец пытается спасти детей, он настаивает, чтобы Солли и его старший брат уходили на восток. В перипетиях побега братья теряют друг друга, и Солли, переправившись через реку, оказывается один на территории, оккупированной советскими войсками.
Начинается его коммунистический период – с товарищем Сталиным в сердце и томлением по молодой учительнице во всех прочих участках его здорового организма. Но судьба не дает возможности юному Солли разрешить это томление. 22-е июня 1941 года разлучает молодую коммунистку и новоиспеченного комсомольца – грузовик уносится по пыльной дороге, она кричит, протягивая руки, привстает в кузове, он, плача и спотыкаясь, бежит за машиной…
А через несколько часов он вступает в свой – пятилетний – фашистский период.
Воспользовавшись превосходным знанием языка, Солли выдает себя за немца, рассказывает историю гибели «своей» немецкой семьи, трогает сердце командира и становится сыном полка.
Однако, если перевоплощение Солли (религиозного юноши, отпраздновавшего Бар Мицву и, кстати, сына мелкого буржуа, владельца обувной лавки), перевоплощение его в комсомольца-атеиста прошло гладко, то новое превращение наталкивается на, казалось бы, непреодолимое препятствие – он обрезан.
Интеллигентный солдат-гомосексуалист по имени Роберт вскоре обнаруживает дефективность своего нового сотоварища, но не выдает его. А дальше, по иронии судьбы, Солли – теперь его зовут Юп – становится военным героем и, усыновленный одним из офицеров, отправляется в Германию, в привилегированную школу.
Солли везет раз за разом. И по дороге в Берлин – опять везение – в вагоне поезда сопровождающая юного героя дама не проявляет должной бдительности и в темноте, стеная и вскрикивая, не замечает его страшного принципиального изъяна.
В Берлине Солли-Юп становится отличным курсантом, образцовым учеником, объектом сексуального интереса хорошенькой девушки (думаю, не стоит и говорить, что интерес этот взаимный), и даже строгий учитель, объясняющий студентам, чем отличается череп еврея от черепа немца, после недолгих размышлений квалифицирует Юпа представителем арийского типа. Солли почти сливается со своими новыми товарищами. Он даже, как и остальные, не может сдержать слез, узнав об окружении немецкой армии под Сталинградом.
Все было бы хорошо, и он бы слился совсем, если бы не его изъян.
Приспособившись избегать неприятных ситуаций (в раздевалке, у врача), Солли более всего озабочен отношениями с девушкой, которая страстно желает исполнить свой патриотический долг и родить стране нового солдата. Солли не заглядывает так далеко вперед, его интересует лишь начало процесса, но придумать он ничего не может. Хотя и старается. Зашивает проклятую кожицу в надежде, что она срастется, мучается, ходит враскорячку. А девочка, поняв, что от Солли ей ничего не добиться, выбирает для исполнения патриотического долга другого курсанта.
Так или иначе, война и сюжет близятся к завершению. Под пулями обеих сторон наш патентованный ариец перебегает к побеждающему противнику, к врагам-друзьям. И вот уже советский офицер допрашивает Солли. «Я не немец, – объясняет Солли офицеру, – я еврей». На что офицер ему отвечает вполне резонно: «Евреи – вот они», показывая на изможденных, в арестантской одежде, людей, только что выпущенных из-за колючей проволоки. И вручает одному из них пистолет: «На, расстреляй фашиста».
Пистолет уже поднят для выстрела, но тут из толпы освобожденных узников появляется человек, готовый вступиться за странного немецкого солдата, – это Исаак, потерянный в 39-м году на переправе брат Солли.
Сюжет завершается: обрезанные Солли и Исаак ночью, в дождь, под прекрасным небом, свободно, не боясь обнажить свои обрезанные органы, писают крест-накрест из противоположных углов кадра.
Сюжет исчерпан, но фильм еще не окончен.
В заключительном кадре мы видим настоящего Соломона Переля – титры сообщают, что после войны он поселился в Израиле.
Среди каких-то кустов на берегу стоит невысокий плотный мужчина. «Как хорошо и как приятно жить с братьями вместе», – негромко поет Соломон Перель, глядя с экрана в зал.
Этими словами – первой строкой 132 Псалма – заканчивается фильм.
Каждый из нас читал классические истории о приключениях юноши, выброшенного судьбой в большой и не очень дружелюбный мир. Величина мира и мера его недружественности, разумеется, менялись от века к веку. Но что за дело героям Самуэля Ричардсона и Генри Филдинга в их 18 веке, что за дело героям Диккенса в их 19 веке до проблем века 20-го? У них там и в 18-м, и в 19-м тоже хватало своего, и мы, открывая книгу, не взвешиваем на весах их тяготы, соотнося с неким нынешним эталоном страданий.
Истории эти можно было бы назвать, пользуясь выражением Томаса Харди, «романами характеров и среды». В зависимости от вкуса и особенностей таланта того или иного писателя, одиссея героя либо предлагала читателям картину общества, в котором они живут, либо рассказывала о развитии человеческого характера, прошедшего через испытания судьбой.
Не был этот сюжет забыт и литераторами 20 века, и даже молодое искусство кино не прошло мимо него.
В 1969 году Артур Пенн взялся экранизировать роман Томаса Бергера «Маленький большой человек», который, хотя и напечатан был всего за шесть лет до того, успел приобрести статус современной классики. В 1970 году фильм Артура Пенна был закончен и вышел в прокат.
С Джеком Креббом, героем Артура Пенна, тоже случается всякое. Он, сирота, попадает в плен к индейцам, ждет смерти, но становится полноправным членом их семьи, из индейца он опять превращается в бледнолицего, затем его усыновляет пастор (как говорит Джек Кребб: «Начинается христианский период моей жизни»), потом он – ковбой, вскоре – бизнесмен, и опять индеец…
Похоже, не правда ли, на эпопею Солли-Юпа Переля?
Кроме сюжетной близости, искушенный зритель, несомненно, подметит и сходные ситуации, развернутые в фильме «Европа, Европа» в довольно похожие эпизоды (я не боюсь ступать на скользкую тропинку сравнений, имея ввиду, что фильм «Маленький большой человек» – один из общепризнанных шедевров, и представить себе, что Агнешке Холланд не случилось посмотреть эту картину просто немыслимо). Я не собираюсь сопоставлять две картины эпизод за эпизодом, но один пример хочу привести.
В «Европе…» Солли-Юп за время одного только боя трижды меняет маску: он начинает его немцем, затем, разговаривая по полевому телефону с советскими солдатами, становится евреем, а затем опять немцем и даже немецким военным героем.
В «Маленьком большом человеке» вождь племени шайенов говорит Джеку, что никто его не осудит, если он останется в стороне от боя с белыми кавалеристами. Юный «индеец» отказывается от этого предложения и даже произносит патетическую тираду, но во время побоища трусит, паникует, бежит и, в конце концов, стирает со своего лица краску, становится белым.
В течение нескольких минут оба героя меняют маски на противоположные, иного цвета. И в том и в другом случаях мы имеем дело с эпизодами, несущими символическую нагрузку.
Что такое национальная самоидентификация?
Что чему предшествует? Ощущение себя частью какой-то национальной группы предшествует ли тому, что мы называем моралью, или нравственный закон, кантовский категорический императив – действительно та основа, на которой размещается вся целиком постройка нашей личности? Эта как будто бы довольно отвлеченная проблема, несомненно, волнует и Артура Пенна, и Агнешку Холланд. И в том, и в другом фильме она вплетена в самую структуру повествования, а Агнешка Холланд, даже завершив сюжет, не удовлетворяется эмоционально-образным ответом и заканчивает фильм однозначной декларацией.
Кажется, теперь самое время разобраться – что же хотела сказать нам режиссер фильма «Европа, Европа», с чем мы остаемся, посмотрев картину.
Первым делом стоит, вероятно, очертить границы.
Не вызывает сомнений, что Агнешка Холланд сосредоточила свое внимание не на «среде», а на «характере». Вряд ли эпопея Соломона Переля развернута чтобы сообщить нечто новое о годах фашизма в Германии, о предвоенной Польше или СССР. Наоборот, Агнешка Холланд, повествуя о скитаниях героя, рассчитывает на то, что обстановка нам известна; режиссер не объясняет, не исследует, не воссоздает быт, а его просто обозначает, рассчитывая на зрительское квалифицированное соучастие.
Итак, «среда» отпадает. Но, что странно, фильм «Европа, Европа» только с большой натяжкой можно отнести и к «роману характеров». Проблема в том, что характер героя не развивается. Герой все время играет кого-то. Играет прямо-таки по Станиславскому, с полным перевоплощением. Вступая в новую роль, он как бы девственно чист. Это удивляет и даже пугает – но таким Солли предстает перед зрителями, и, поверив режиссеру, нам остается лишь размышлять о причинах, породивших такого индивидуума. Связано ли это с неустойчивым положением человека на стыке культур – еврейской, немецкой и польской – человека, выпущенного из футляра механически воспринятого иудаизма и не нашедшего никаких опор; бесхребетного человека, попадающего в силовое поле сталинского или фашистского тоталитаризма? Или это особый случай, аномалия, психическое отклонение? Или, может быть, Агнешка Холланд полагает, что нынешний человек, человек 20-го века, вообще таков и нечему здесь удивляться?
Узнав, что Роберт (солдат, открывший его тайну) был до войны актером, Солли-Юп спрашивает: «А трудно играть других людей?» – «Это гораздо проще, чем быть самим собой», – отвечает Роберт.
Вероятно, если бы Солли не отстал от грузовика, увозившего обитателей детского дома, он так бы и прожил жизнь комсомольца, коммуниста, совслужащего. А если бы не обрезание, какие еще были препятствия на пути превращения Солли в настоящего фашиста? Да, в его снах появляется прошлое, но только потому, что оно тянет его в бездну, в могилу. Как бы сложилась жизнь Солли-фашиста – я не знаю. Но это была бы другая жизнь, и Солли был к ней готов.
Выходит, единственное, что определяет национальную идентификацию Солли, – это обрезание. Если бы не обрезание, что мешало бы ему слиться с курсантами, если бы не обрезание, можно было бы смело ходить к врачу, в любой момент облегчаться в сортире, плескаться в душевой и помогать немецким девочкам, девушкам и женщинам в исполнении их патриотического долга.
Когда Агнешка Холланд показывает нам Соломона Переля в Израиле, а с экрана звучат слова о том, как хорошо и как приятно жить с братьями, мы должны поверить: наконец-то Солли осознал себя, и теперь он никого не играет. А случись Солли прожить жизнь коммуниста или фашиста – он играл бы кого-то, играл бы роль.
Но можно ли это назвать ролью, если бы он – коммунистом ли, фашистом ли – отыграл до конца пьесу своей жизни?
Он бы окончил советский вуз, стал бы инженером, либо переводил бы на русский язык замечательные произведения писателей ГДР и, возможно, благополучно помер бы до 1985 года, а если нет, ходил бы с портретом Сталина на демонстрацию, плечом к плечу с Умалатовой и Анпиловым, а может быть, приспособился бы, скажем, как Познер. И что же, он все играл бы, играл бы роль и не был бы собой?