Игла

Глава 7. В темноте

Музыка: «В темноте» (5УТРА)

Сегодня среда, и у Якова очередной сюрприз для меня. Я и рада такой насыщенной культурной жизни. Мне льстит внимание, но я… слегка устала. Всё‑таки уже несколько лет мой формат — это проверенные места пару раз в месяц. За эти полторы недели я перевыполнила полугодовой план.

Ощущаю себя какой-то Золушкой из сказки, только вот не в моменте, когда она из прислуги становится принцессой, а когда Принц начинает водить её по балам: «Дорогая, смотри, это важные люди, к ним надо. А вот это послы иностранные — и к ним надо!».

Я бы уже перешла к режиму ленивых встреч: горячий секс в кроватке, пицца под хороший старый фильм и нежные потискушки на диване. После «одобрения» от безопасников я совсем отпустила себя и растворилась в нахлынувших чувствах. Даже не верится, что я могу быть счастливой. Поэтому терпеливо жду решительных шагов со стороны Яши.

Сегодня мы едем на машине. У Яши роскошный двухдверный Porsche насыщенного серого цвета. Пока мы вяло передвигаемся в московских пробках, любуюсь профилем Яши. Он после работы — сегодня были заседания суда. Поэтому опять классический костюм‑тройка и уложенные волосы.

За эти недели я видела разные его образы: и полуофициальный — с джинсами и косухой, и вот такой строгий деловой. Ему идёт всё: и одежда, и стиль, и эта хищная спортивная машина. Наверное, я бы могла позволить себе такую, если бы не закрытая ипотека. С другой стороны, зачем мне тачка стоимостью миллионов в двадцать, если мой базовый маршрут — дом‑работа‑дом?

— Яш, а зачем тебе спортивный автомобиль в городе? — спрашиваю после очередной поездки длиной в метр.

— Наша фирма много работает с регионами. Основную поддержку мы ведём удалённо, но компаниям, которые покупают полный пакет услуг, предоставляется полное сопровождение. В центральном регионе много наших клиентов, — каждый раз у Яши меняется голос, когда он рассказывает о работе. Чувствуется, что он влюблён в свою профессию, это тоже подкупает меня.

— Последний год именно меня всё чаще отправляют в такие командировки, — почти хвастается мужчина. — А мне, честно говоря, удобнее на машине. Быстро, комфортно. Самолёты сейчас всё чаще отменяют или переносят из‑за БПЛА и других опасностей. Поезда… Мне некомфортно в купе с попутчиками. Поэтому и приобрёл машину, чтобы можно было совмещать приятное с полезным.

— Гоняешь? — уточняю я, а у самой на секунду всё внутри сжимается.

Родители разбились на машине. Да, не их вина. Да, они не гоняли. Вот только что‑то внутри дрожит от страха потерять ещё одного близкого в аварии. А Яша уже близкий, да?

— Я езжу в основном по платным трассам, там хороший контроль скорости. Так что не переживай: всё в пределах допустимого, — Яша сжимает мою ладошку, как обычно чутко уловив смену моего настроения.

— Всё равно. Будь осторожнее! — прошу, сжимая горячую мужскую ладонь в ответ.

— Ты так разволновалась… — тревожится Яша, целуя мою ладошку, не выпуская из крепкого захвата.

— Мои родители погибли в аварии. Они ездили торговать по небольшим городам — ну знаешь, такие развалы-базары — возвращались часто поздно. Вот однажды не вернулись: комбайнёр напился и поехал ночью за выпивкой, просто снёс машину, — говорю о смерти родителей я спокойно. Давно отболело. У нас не было суперблизких отношений. Они много работали, и с самого детства я больше времени проводила с бабушкой, чем с ними. Ну или мне проще так думать, чтобы спастись от боли.

Яша ещё раз целует мою руку и успокаивающе гладит большим пальцем мою ледяную ладошку. Меня передёргивает от озноба, хотя в машине тепло.

— Сочувствую. Это ужасно — терять родителей, — в голосе Яши неподдельная тоска. Кажется, будто он не понаслышке знает об этом, хотя буквально вчера рассказывал, что его родители уже пенсионеры и скромно живут где‑то под Анапой. Не успеваю додумать мысль, потому что Яков уточняет:

— Сколько тебе было?

— Тринадцать, — голос мой, как бы я ни старалась, отдаёт застарелой болью.

Тогда были сложные времена. Дети жестоки: мало кто проникся сочувствием к гибели родителей, зато сиротский статус давал массу поводов для издевательств. Тогда‑то я и сдружилась с Инной и Аллой. Мы все разные — по темпераменту, характеру, интересам, — но объединила нас любовь к справедливости. Алла и Инна до кровавых соплей отстаивали меня и себя, а я — их. С тех пор так и дружим. Нас не смогли разлучить ни разные вузы, ни семьи, ни банальные годы.

— А с кем потом росла? — продолжает любопытничать мой спутник, но тут же спохватывается. — Если тебе больно или неприятно говорить об этом, давай сменим тему.

— Да нет, всё в порядке. Мне приятно, что тебе интересно моё прошлое, — пожимаю плечами, слегка улыбаясь. — Я жила с бабушкой — маминой мамой. Она меня обожала, а я её. Поэтому детство у меня было счастливое.

— А сейчас? Навещаешь бабушку? На выходных или в отпуске там? — Яша отвлекается на очередное продвижение вперёд и, надеюсь, не видит, как на мгновение меня пронзает давняя боль.

— Нет. Она умерла четыре года назад, — отвечаю сухо.

— Оу… Прости, — рука Яши ложится на моё колено, сжимая его в жесте молчаливой поддержки. Его горячая ладонь согревает не только моё колено, обтянутое тонкой лайкрой чулок, но и моё сердце. Минуту назад его уже сковал ледяной панцирь одиночества, а эта тёплая рука, будто луч солнца во тьме, подарила надежду на спасение.

— Как тебе Porsche? — благородно переводит тему Яша, вырывая меня из эмоциональной бомбы перемешанных боли и надежды.

— Красивая, комфортная, уютная машинка. Я даже задумалась о такой, — отвечаю честно. — Не уверена, правда. Всё же мне больше ездить по Москве, вряд ли для этого нужен спорткар. Может, что‑то попроще, но с таким же уровнем комфорта?

Оставшуюся дорогу мы рассуждаем о плюсах и минусах машин в большом городе. Яша даёт пару весьма дельных советов по подбору личного транспорта.

Наконец бесконечная пробка заканчивается, и Яша паркуется у большого ТЦ. Уверенно ведёт меня внутрь. Это что‑то новенькое. Хотя, может, кино? Гадать бесполезно. Якову каждый раз удаётся удивить меня выбором места для свидания.

Мы какое‑то время петляем, пока я не вижу яркую вывеску «В темноте». Сердце предательски сжимается. Никто не знает, кроме психолога, с которым я недолго работала после смерти бабушки, но я боюсь темноты. Вернее, не совсем так. Мой триггер — это ночные звонки с неизвестных номеров. Так сообщили о смерти родителей, так я узнала о бабушкином инсульте. Обычно это никак не влияет на мою жизнь, но…

Глава 8. Качели

Музыка: «Rachmaninov / Arr. Press for Violin and Piano: 14 Romances, Op. 34: No. 14, Vocalise» (Maxim Vengerov, Ian Brown, Сергей Васильевич Рахманинов)

«Tchaikovsky: Violin Concerto in D Major, Op. 35, TH 59 - 2. Canzonetta. Andante» (ВикторияМуллова, Boston Symphony Orchestra, Seiji Ozawa, ПётрИльичЧайковский).

«Violin Sonata No. 26 in B-Flat Major, K. 378: I. Allegro Moderato» (Bruno Zwicker, Rosel Molzer, Вольфганг Амадей Моцарт)

Здесь, конечно, версия с оркестром, но на видеохостингах можно найти исполнение для скрипки и фортепиано.

Пока я впадаю в лёгкий ступор, к нам выходит милая девушка‑гид. Объясняет правила встречи. Я не слышу её, но мозг профессионально вылавливает ключевые моменты: не пользоваться телефоном, идти только за гидом, снять обувь, не разговаривать громко, слушать гида. Только спустя минут десять, когда нам выдают инструкции со шрифтом Брайля, я понимаю, что девушка сама слепая.

— Всё в порядке? — заботливо уточняет Яша. — Ты какая‑то притихшая.

— Да‑да, — киваю. — Просто удивлена.

Не готова делиться этим ни с кем. Даже девочки не знают. Яша же довольно улыбается: ему нравится удивлять меня. Внутренне настраиваюсь. Не должно быть ничего страшного.

Шаг за шагом, когда вокруг становится всё темнее, я собираю себя в кучу, борясь с подкатывающей паникой. Концентрируюсь на горячей руке Яши, что лежит у меня на плече. Сама я держусь за плечо гида, но точкой опоры становится мужчина. В темноте он ощущается для меня центром вселенной — точкой спокойствия, которую никак не могу найти внутри.

С трудом устраиваюсь на каком‑то низком кресле. Чувствую себя некомфортно. Лишённая зрения, ощущаю себя неполноценной. Всё время кажется, что в этой темноте кроются чужие глаза. Сотни глаз. Я их не вижу, а они меня видят. Смотрят, оценивают, комментируют. Ёжусь от липкого чувства, что разливается по телу. Суетливо поправляю офисную юбку, прижимая руками её подол к коленям. Отвратительно некомфортные ощущения.

Гид оставляет нас одних, и мир погружается в полную темноту. Откуда‑то из сведённого судорогой живота поднимается пока ещё тихое, но почти осязаемое чувство страха. Такой тишины я не чувствовала уже давно. С тех пор, как переехала в Москву, точно. В мегаполисе, который никогда не спит, всегда что‑то звучит: дороги большого города, соседи, бытовая техника или просто клавиатура от ноутбука, за которым ты работаешь.

Здесь же стоит абсолютная тишина, которую нарушают только наше с Яковом неровное дыхание и прерывистый стук собственного сердца.

Прежде чем чувство страха поглотит меня без остатка, тишину разрезают первые звуки скрипки. Тихие, едва уловимые, они плавно нарастают. Постепенно к ним прибавляются нежные ноты пианино — тоже едва ощутимые, будто пёрышки, бегающие по голой коже. Постепенно фантомные прикосновения становятся увереннее, и пёрышко сменяется мурашками. Кажется, что музыка не просто звучит — она физически трогает тебя. Будто невидимые глаза превратились в руки: сокрытые темнотой и безнаказанные неизвестностью, они гуляют по твоему телу.

В небольшом зале звучит Рахманинов. Я без труда узнаю его, ведь именно эта мелодия пленила меня ещё в школе. Знакомая музыка должна была расслабить и погрузить в чувство покоя. Вот только на смену страху приходит боль. Почему‑то вместо наслаждения любимыми мотивами меня захлестывают болезненные воспоминания.

Вот я, совсем ещё девчонка, просыпаюсь от звонка домашнего телефона. У нас был модный: с базой и переносной трубкой. Мобильные телефоны тогда уже были в ходу, но и от городского родители не отказывались, да и бабуля всё никак не могла привыкнуть. Темноту осенней ночи разрезает резкий звук механической музыки. Отец баловался с телефоном и вместо обычного звонка настроил мелодию Моцарта.

Искажённая корявой полифонией, эта мелодия стала символом горя и утраты. Моё маленькое сердце тогда разорвалось от боли и непонимания, и сейчас эти чувства накрыли с головой.

Дрожащей рукой я стираю слёзы, что молчаливым, но нескончаемым потоком текут из глаз. На смену Рахманинову приходит Чайковский. Я не помню названия произведения, но для меня оно всегда было олицетворением самой грусти. Даже с полным набором чувств эта музыка пробирала меня насквозь, а сейчас, лишённая зрения, я будто выворачиваю свою душу наизнанку. Личное, тщательно оберегаемое, выносится на суд общественности и разрастается до гигантских масштабов.

Скрипка поёт, а фортепиано вторит ей, а моя боль растёт и множится. Мне чудится запах яблок и корицы. Так пахла шарлотка из моего детства. Вместе с запахом приходят и долгие зимние вечера под телеканалом «Культура», когда мы болтали с бабушкой обо всём. Как она учила меня думать, анализировать, решать.

Моя бабуля была школьным учителем. Приехала в село по распределению после пединститута, встретила моего деда, старшего механизатора, и осталась там. Постепенно люди всё больше бежали из села, а школа работала. Так бабушка из учителя начальных классов превратилась в преподавателя всего. Грусть от потери самой близкой в мире души, что обычно мирно таится в дальнем уголке сердца, затапливает меня целиком. От макушки до самых пят.

Неожиданно мелодия сменяется. В помещение, казалось, насквозь пропитавшееся моей болью, врывается весёлый и беззаботный Моцарт.

Неожиданно что‑то касается моей руки, и я вздрагиваю всем телом, тихо пискнув. Сдержать вопль страха стоит всех остатков моих моральных сил. С запозданием в пару секунд я понимаю, что это всего лишь Яков, который решил взять меня за руку.

Где же он раньше был?

Получив опору в виде тёплой мужской руки и невесомых поглаживаний шершавых пальцев, я выдыхаю. Я не одна. Ни в моменте. Ни в мире. Именно в этот миг ко мне приходит осознание, что всё в моей жизни может быть по‑другому. Всё наладится.

Лёгкие заполняет новый аромат. Корица остаётся, но её вытесняет миндаль и табак, потом приходит сладость ванили. Не сразу понимаю, что этот запах прочно ассоциируется с Яшей. Это не просто запах, это воспоминание о нас. Может, мои рецепторы просто играют со мной злые шутки? Просто усиливают восприятие, или и вовсе это лишь игра разума.

Музыка постепенно затихает, и я остаюсь в полном эмоциональном раздрае. По времени вряд ли прошло больше получаса, но эмоционально‑сенсорные качели, на которых прокатилось моё подсознание, просто выпили мои силы.

На какое‑то время наступает тишина. Всё та же абсолютная тишина. Мне больше не страшно, и паника не поднимается: в воздухе всё ещё горит аромат Яши, а моя рука крепко сжимает руку мужчины. Я не одна. Мне не страшно.

— Что вы чувствовали во время концерта? — неожиданно разрезает тишину голос нашего гида, и я вновь вздрагиваю, сильнее цепляясь за Яшу.

— Мне показалось, что я плыву в море звуков. Казалось, что звуки физически окружают меня, и я плыву в этом потоке, — первым отвечает Яша. Его голос звучит слегка хрипло после долгого молчания.

— Для меня это стало очень сильной сенсорной перегрузкой, — отвечаю честно, поражаясь, насколько надломленно звучит мой голос.

Гид ещё задаёт вопросы, но я больше не вступаю с ней в диалог, предоставляю Яше возможность отвечать за нас двоих.

Мы выходим обратно, и, пока Яша решает какие‑то формальности, я ухожу в туалетную комнату, которая, к счастью, оказывается рядом. С ужасом смотрю на своё распухшее лицо с поплывшим макияжем. Трачу добрых десять минут, чтобы превратить себя в подобие адекватного человека.

— Всё в порядке? — спрашивает Яша, ожидая меня у выхода.

— Да, — вяло улыбаюсь. — Просто это, правда, оказалось очень сильным для меня.

Глава 9. Арт-хаус

Ксения

Яша приглашает поужинать в кафе рядом, но я отказываюсь и прошу отвезти домой. Дорога тянется особенно долго. Кажется, что вся Москва решила именно сейчас поехать в одну с нами сторону. Яков пытается разговорить меня, но я отвечаю невпопад.

Свидание в темноте оказалось внезапно слишком сильным для меня. Я даже не понимаю, о чём думаю, слепо вглядываясь в пейзаж за окном. В моей голове редкая ситуация: когда мыслей миллион, но я их не отслеживаю и даже не осознаю. Будто кадры из артхаусного фильма, мысли приходят и исчезают, оставляя после себя мерзкое послевкусие. Будто в твоё любимое пирожное пробралась плесень. Внешне всё хорошо: никаких приз

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

0

KPI (Key Performance Indicators) — это ключевые показатели эффективности, выраженные в цифрах или процентах. Простыми словами, это цифры, за которыми стоит результат. Они позволяют объективно оценивать результаты работы компании, подразделения или отдельных работников.

1

«Юрьев день» — в данной корпорации так называют период в году, когда сотрудник может подать заявление на перевод в другое подразделение. Речь идёт не о повышении в должности, а о горизонтальном перемещении из отдела в отдел.

0

Это самоклеящиеся накладки на соски, которые носят поверх груди как элемент эротического образа, костюма для шоу, белья или фотосессии.