- -
- 100%
- +
– Поглядим, как ты заговоришь, когда с тобой тоже что-то приключится, – мрачно сказал Бархатов.
– Я как надо заговорю, не ваше дело, ваши благородия! Желаю доброй ночи. А нам – вдвойне доброй.
Маги ничего в ответ им не пожелали, но с места не ушли, стали осматривать, подсвечивая магическими светилами, которые нарочно сделали побольше и поярче, чтобы простой городовой убедился в их могуществе. Ну да и пускай, Дина тоже могла бы кое-что показать из своих навыков, только зачем энергию зря переводить?
– Спасибо, Вася, – сказала девушка, когда они с Никишкиным отошли подальше. – Только больше так не заступайся за меня. Эти ещё терпеливые ребята, а бывают уж очень вспыльчивые, которым и закон не очень-то закон. Особенно те, у кого отцы и деды в магическом приказе давным-давно служат.
– У нас, ты знаешь, тоже свои ветераны есть и свои заступники, – туманно сказал Никишкин.
Ночь прошла относительно спокойно, по городу шныряли только крысы и подозрительные личности, но не всяческая нечисть. И хотя Вася Никишкин показал Дине некоторые «злачные места», в которых вполне могли водиться всякие-разные твари, собственно тварей там не нашлось.
Зорина даже немного жалела об этом. Хотелось проявить себя как опытный боец, а всё никак не появлялся подходящий случай. Ну хоть бы вылез из канала утопец или появился под мостом заморский гость – мостовой тролль! На помойке не нашлось ни одной, даже самой завалящей, трупожорки, и упыри не бродили по кладбищу или около него.
Чисто и тихо было нынче в Лучезарске. Конечно, патруль в составе Зориной и Никишкина сурово насвистел на незадачливого форточника, спугнув его и тем самым испортив замечательный экзерсис. И не менее устрашающе напарники шуганули ночных бабочек, обступивших какого-то загулявшего прохожего. Но что значат такие повседневные поступки, когда душа жаждет подвига?!
***
После двух ночей в патруле полагался отсыпной. Тем не менее Дину после обеда вызвали с нарочным – курьер-бегунок, запыхавшись, передал записку от начальства. Старший городовой, сердито пыхтя трубкой, показал листок с составленной на маггора Зорину жалобой и спросил:
– Что это значит?
– Виновата, ваше высокоблагородие, – отчеканила Дина без тени смущения или вины.
– Что это значит, я тебя спрашиваю?
Она поглядела в бумагу и позволила себе слегка пожать плечами, после чего снова вытянулась и повторила, что виновата.
– Выучить должностные инструкции назубок. Завтра спрошу, – сказал старший городовой. – Не хватало мне ещё перед начальником участка оправдываться. Пока скажу, что ты новенькая и с тебя спрос невелик. Но больше чтобы не нарушала. Сама на рожон лезть не имеешь права, если только маги попросят твоей помощи.
– Так точно, – сказала Дина. – Разрешите спросить?
– Спрашивай.
– Что, если на меня или напарника будет нападение?
– А, – лицо старшего просветлело. – Если нападение, вот как на Сычёва позавчера, то другое же дело. Но прошедшей-то ночью никто на вас не нападал?
– Ну как сказать…
– Никишкин что-то не докладывал ничего такого, – усомнился старший городовой.
– Тогда вопросов больше нет. Позвольте идти.
– И не подставляйся больше, а то Майский из меня душу вынимет!
А, вот в чём дело. Это не рядовые маги жалобные бумаги пишут, это сам Майский старается! Вот же жук…
– Не позволим, ваше высокоблагородие, – сказала Дина.
– Иди.
Спать больше не хотелось, а делать было как-то особенно нечего. Дина прошлась по улицам, наслаждаясь солнечным тёплым светом и видом расцветающих деревьев, особенно в городском саду. Хорошо-то как было кругом, свежий воздух, светло, птицы поют! Дина купила газету у мальчишки возле входа в парк, села на лавочку, пробежалась глазами по заголовкам. Хотелось узнать, что нынче делается как в России, так и во всём остальном мире, но, кажется, помимо весны ничего нигде не происходило.
Хотя нет, вот: его императорское величество собирается переродиться в очередной раз, после чего будет именоваться Роман Девятый. После чего, скорее всего, будет искать себе новую царицу.
Династия Антоновых после того, как императрица Елена родила сыновей Василия и Ивана, умерших от оспы в тысяча семьсот шестнадцатом году, должна была пресечься. Однако Роман по-прежнему выглядел молодым, регулярно перерождался и не терял надежды обзавестись потомством.
На другой полосе официально признанное Общество Астрологов и Алхимиков даже опубликовало прогноз, каким царём будет Роман после перерождения. Выходило, что он станет более воинственным. Звёзды якобы указывают на реформы армии и вступление в конфликты с рядом хэвропейских стран. Прочие знаки, помимо звёзд, по мнению общества, были неблагоприятные. Астрологи и алхимики предупреждали о появлении различных аномалий, излишней активности религиозных сект и магических ковенов, пришествии Трёх великих мертвецов и увеличении количества разного рода нежити.
Помимо этого, Общество Астрологов и Алхимиков сообщало, что императора на сей раз будет сильно интересовать искусство, особенно музыка и балет, из чего можно было сделать определённые выводы: невест он, скорее всего, будет искать с изящным сложением, небольшой грудью и длинными ногами…
О боже, неужели так в газете и написали? Дина перечитала и сама себе кивнула. Как это неприлично: упоминать женские ноги в таком ключе… Боже, боже, до чего ж интересно! И тут же рекламное объявление о продаже корсетов нового образца, а следом рубрика «Вестник моды» описывала невообразимые наряды, которые непременно, обязательно должна пошить к лету всякая уважающая себя барышня или дама…
Ещё в газете нашлась короткая заметка о загадочных преступлениях, после которых оставались почти полностью обескровленные тела, но это было совсем уж неправдоподобно.
Ну не вампиры же в Лучезарске завелись, в самом-то деле?
Дина так зачиталась, что и не заметила, как рядом на скамейке оказался никто иной, как действительный статский советник Майский.
– Чем обязана? – суховато спросила девушка, ещё не простившая магическому приказу ни своего перевода в городовые, ни сегодняшней кляузы.
ГЛАВА 5. Пьер Безруков (1830)
В карете было практически совсем темно. При этом Пьер отлично видел своих мучителей. Они сидели напротив и разглядывали Безрукова, словно он был заморской диковинкой вроде ручной обезьяны чимпанзи, которую водили на цепочке по городу прошедшим летом.
– Что вы сделали? – спросил он, уже полностью осознавая произошедшее.
– Убили тебя и напоили кровью вампира. Было, знаешь ли, непросто раздобыть правильно законсервированный образец, да ещё к определённому времени, – гордо заявил Карповский.
– И не дёргайся, – с усмешкой предупредил Арсенин. – Ты не сможешь причинить вреда ни мне, ни кому-либо из моего окружения. Правда, это предусмотрительно с моей стороны?
– Истинная правда, потому что именно с тебя я бы и начал свой путь кровопийцы, – заявил Пьер. – Но зачем ты это сделал?
– Ты будешь повиноваться мне. А я собираюсь пользоваться тобой для тренировок. Буду лучшим охотником, – сказал Арсенин. – Не бойся, я не стану морить тебя голодом, к твоим услугам будут отборные холопки. Я всё отлично продумал, мон шер, не сомневайся.
– Мон шер, – иронично отметил Пьер и дёрнул уголком губ. – Что с моими секундантами?
– О, не бери в голову, с ними всё будет отлично, – неприятно засмеялся Карповский. – Я магнетизировал их – помнишь, в конце прошлого года нам рассказывали про месмеризм? Откопал старые заметки и освоил это искусство, надо сказать, несложное, но весьма в определённых случаях полезное.
– Жаль, оно не действует на вампиров, – ухмыльнулся Арсенин. – Но твои друзья проснутся как ни в чём не бывало и даже не вспомнят про дуэль. Никто не сможет обвинить нас в том, что мы сделали. Никто, кроме тебя, но я прикажу тебе молчать. Вот и всё.
– Но я…
– Ты никуда не делся, ты есть, – Карповский потянулся и похлопал Пьера по плечу, – а что ты внезапно стал вампиром – ну недоглядел, позволил какому-то упырю себя цапнуть, с кем не бывает? При чём тут мы? Это все Хэвропа, как говаривал нам Цыбашев. Это оттуда всякая пакость прёт! И даже, знаешь, Безруков, если тебя найдут – просто прикончат, а мы с Карповским, так и быть, поможем.
И оба негодяя рассмеялись. Они были крайне довольны собой, а Безрукову оставалось лишь беспомощно злиться. Этот бессильный, хоть и справедливый, гнев разрывал ему грудь. Странно… Тот же Цыбашев говорил ведь, что вампиры по сути своей мертвецы, они лишены эмоций, ничего не чувствуют.
Он – чувствовал. И с интересом потянул носом воздух, поняв, что дело не только в эмоциях, он чувствовал запах, чувствовал, как они дышат, как под их кожей течёт горячая кровь.
Должно быть, Пьер как-то переменился, потому что издевательские интонации в голосе Арсенина сменились на тревожные:
– И учти, что я для тебя неприкосновенен. А вот Сержа можешь и покусать немножко, если хочешь есть.
– Спасибо, я не настолько голоден, чтобы пить кровь таких подлецов, – Пьер отвернулся от обоих и даже натянул плащ обратно на голову.
Но жажда крови постепенно начинала донимать его. Чем больше Пьер осознавал непоправимое, тем было хуже. Сидеть в каком-нибудь подвале у Арсенина, пользоваться подачками… Боже, нет – не просто подачками, это ведь будут живые люди, крепостные Арсенинской семьи! Где же выход?
Тут Пьер понял, что готов на самые отчаянные шаги. Он скинул плащ, резко швырнул его в лица своих мучителей и выпрыгнул из кареты, распахнув её дверцу так быстро, как сумел. Оказалось, что он может двигаться действительно очень быстро, вот только…
Кожу под дневным светом с него словно содрали – так было больно. О, Пьер не просто остался при своих чувствах, нет. Они обострились до предела, и в том числе – боль! Воя, как раненая собака, забыв о самообладании и чести, Пьер покатился по мостовой, а затем спасительные воды Ольжи приняли его в ледяные, тёмные объятия.
Он долго не мог понять, что происходит, пока река не вынесла его к железнодорожному мосту. Здесь течение было неторопливым, под мостом ещё не разошёлся как следует лёд, и, ломая хрупкие края льдин, Безруков сумел выбраться на берег. Забился в самую темень, слабый, но всё-таки живой. Ни вода, ни солнце, ни мартовский холод не убивали, только причиняли страдания. Тем не менее Пьер уже понял, в чём его отличие от обычного вампира и от обычного человека, понял, что теперь не является ни тем, ни другим. И, трясясь, скинул с себя одежду – последнюю человеческую оболочку. Дрожь постепенно сошла на нет, холод как будто отодвинулся в сторону и сидел рядом в тени моста. Так, почти без движения, Пьер Безруков дождался темноты, а после выбрался на берег. Первым, кто ему встретился, был загулявший пьяница.
Пьера так и толкнуло к нему, сидящему на камне у самой воды! Слабость, шатавшая его из стороны в сторону, почти сразу прошла, стоило только подумать о глотке горячей крови. Пьяница мутно посмотрел на Безрукова, стоявшего над ним, а затем невнятно сказал:
– Э, брат… Тебе ещё хуже моего! Раздели, поди, до последней нитки эти черти… да? Да?
– Что? – не понял Пьер, уже готовый перейти последнюю черту и опуститься на самое дно человеческого существования.
Впрочем, и не человеческого уже! Однако вот перед ним сидел человек, уже почти приговорённый – и сочувствовал… Кому? Голому, как новорожденный, вампиру, собиравшемуся пить его кровь!
– Возьми-ка вот, – пьяница скинул пальто. – Бери, бери, видишь – у меня под ним какая знатная поддёва, не замёрзну. Да и ночи уж тёплые. А ты без штанов даже… Погоди, знаешь, что? Посиди тут, а я тебе подштанники-то уж раздобуду! И какую-никакую обувку тоже! Я знаю, где! Слышишь? Посиди, ага? Нешто я человека вот так, голого, брошу?
И, оставив Пьеру драповое пальто, гуляка, продолжая быстро-быстро и сбивчиво говорить, поспешил куда-то по Северной набережной. Безруков проводил его взглядом, полным удивления. Затем вернулся под мост, нашёл почти не просохшие за день брюки и сапоги, натянул их и так, полуодетый, побрёл куда глаза глядят.
Не стал ждать нового искушения, не будучи уверенным в том, что снова совладает с собой. И только по пути к одному только дому в Лучезарске, где ему могли помочь, понял, что даже понятия не имеет – как будет пить кровь. Прокусывать шею? Это наверняка ведь неудобно. Пьер провёл языком по зубам, чтобы убедиться, что клыки там есть и они самые обычные, не длинные, как это рисуют в книгах.
***
В квартиру наставника Безруков попал через чёрный вход, дверь которого, по счастью, оказалась не заперта. То ли дворник забыл, то ли просто люди тут жили такие беспечные? Однако когда Пьер поднялся на один лестничный пролёт и остановился перед кухонной дверью – стало ясно, что дальше дороги всё равно нет.
Невидимая преграда мешала Пьеру сделать шаг за порог, хотя дверь и распахнулась. Он вспомнил строки из учебника и устало прислонился к стене возле открытого проёма. Вампир не может войти в дом без приглашения. Что ж, пришла пора проверить всё, что было написано про вампиров. Что там про осиновый кол и серебро, кресты и зеркала?
Преодолевая собственную слабость и тугую невидимую стену преграды, происхождение которой Безрукова не особенно интересовало, он постучал по дверному косяку. На стук выглянула кухарка, мелко несколько раз перекрестилась и запричитала на одной ноте:
– Барин! То упырина пришла страшнотная, кохтями, кохтями скребеть, ой, барин-барин!
– Простите, – сказал Пьер, – я не хотел пугать. Мне… нужна помощь.
Даже сквозь эту преграду, не дающую войти, от кухарки пахло вкусно и сытно, и трудно было сохранять человеческий облик, не кидаться понапрасну на невидимую заслонку, не пускать слюну и не выть от голода. А хотелось. Это утром он был не такой голодный, а теперь…
– Простите, – повторил он.
Цыбашев появился достаточно быстро – шлёпая одной ногой в домашнем тапочке и стуча другой, деревянной. Он был в одной лишь белой рубахе почти до пят, но выглядел тем не менее внушительно. При виде Безрукова он замер, схватившись за тот же косяк, за который держался с другой стороны проёма Пьер. Второй рукой преподаватель опирался на трость.
– Брысь, в каморке своей закройся, – приказал он кухарке, и женщина пропала, как не было. – Ты. Безруков. Что произошло?
Скырлы, скырлы. Пальцы Цыбашева напряглись добела и впились в крашеное дерево.
– Я прошу убить меня, – сказал Пьер тихо и отчаянно. – Ничего больше – только убейте.
– Кто это сделал? – спросил Натан Ростиславович, напуская на себя грозный вид. – Кто?
– Не могу сказать, – Безруков опустил голову. – Заклят. Прошу, помогите, я не хочу служить ему и не хочу быть вампиром.
Скырлы-скырлы-скырлы… Медведь – липовая нога, берёзовая клюка.
– Входи, – сказал Цыбашев.
– Я не смогу! – приглушённо вскричал Пьер. – Я опасен! Просто один выстрел, одна пуля!
– Я сказал, входи. Не хватало мне ещё истерики от юнца.
– Я опасен.
– Не смеши, Пётр. Я позвал – значит, я могу защититься. Но ты же не хочешь расставаться с жизнью на заплеванной, грязной лестнице? Ты же дворянин, будущий офицер… Ах да, уже нет. Хе-хе!
Пьер понял, что больше преграды нет, когда нечаянно задел рукой побелевшие пальцы Цыбашева, который всё ещё скрёб наличник. Заметив взгляд студента, Натан Ростиславович руку убрал и кивнул в сторону комнат.
– Заходи. Я скоро.
– Вы за охотниками?
– Хм. Нет, за ружьём. Надо же из чего-то тебя пристрелить, верно? – засмеялся Цыбашев и удалился в спальню, оставив Пьера в небольшой уютной комнате.
Это был сразу и кабинет, и гостиная – застеклённые шкафы с книгами, большой глобус на обширном письменном столе в углу, и тут же диван, а над ним, на натянутой шпалере приглушённых болотно-зелёных тонов, коллекция оружия против монстров. Банкетка и пара пуфиков вразнобой, не одного гарнитура с диваном и стульями, круглый стол под гобеленовой скатертью в том же стиле, что и шпалера на стене… В целом хозяин комнаты больше заботился об удобстве, чтобы всё под рукою, а не о стилевом единстве, и это почему-то понравилось Пьеру.
Однако, для чего же он вышел, если на стене висят два ружья, а под ними ещё и мечи в затейливых ножнах, и окованный серебром охотничий рожок? А также явно старинный лук и стрелы в чёрном кожаном колчане…
Пьер не услышал, как вернулся Цыбашев. Он его почуял. Вздрогнул, затравленно обернулся.
Старик держал в руке блюдце с фарфоровой чашкой, наполненной чаем. А из кармана халата, наспех накинутого поверх ночной рубахи, выпирала какая-то длинная шкатулка с замысловатой резьбой.
– Ты себя в зеркале видел? – хмыкнул Цыбашев, ставя чай на круглый стол.
Пьер панически огляделся, но зеркала нигде не нашёл.
– И не увидишь, хехе, – хихикнул монстролог. – Ладно, не горюй. Я вижу, что тебя неправильно обратили, так что не всё потеряно. Дай-ка руку.
– Я опасен, сударь, – пролепетал несчастный Безруков.
– А ты глупец, сударь. Это я для тебя опасен, а ты – просто беспомощный, ещё пока даже беззубый щенок. Дай руку.
Пьер протянул руку, сам удивившись её тонкости и бледности.
– Истощение, – констатировал Натан Ростиславович. – Погоди-ка.
Он, даже не утруждаясь тем, чтобы присесть за стол, махом отпил половину содержимого чашки и довольно крякнул, после чего скинул халат и задрал на левой руке рукав рубашки. Затем сделал что-то совсем уж странное: кручёным пояском халата затянул руку выше локтя и, достав из шкатулки ланцет, вскрыл себе вену на сгибе. После чего стремительно выхватил из той же шкатулки металлическую трубочку с заострённым концом, воткнул в рану и кивнул Пьеру:
– Пей.
– Я не… Я не могу!
– Можешь. Иначе сдохнешь. И извини, но когда я скажу хватит, а ты не подчинишься, мне придётся сделать тебе больно.
Пьер с трудом сглотнул. Из трубки показалась кровь, и голова у него пошла кругом, словно он изголодался, а ему предлагали невиданное яство: утиную ножку или пирогов, от которых идёт волшебный дух уюта и сытости. Аж повело от голода. Пошатнувшись, молодой человек нагнулся и обхватил трубку губами. И втянул в себя чужую, тёплую кровь, чуть не поперхнувшись первым глотком.
Это было ужасно, это было страшно, тошнотворно и восхитительно. Он, кажется, всё-таки потерял человеческое лицо, когда, захлёбываясь, плакал, не в силах прервать свой чудовищный ужин.
– Ну, будет, будет, – приговаривал при этом Цыбашев. – Это ещё не конец, мы ещё поборемся.
И добавил, будто бы про себя:
– В прошлый раз не вышло. Может быть, уж теперь…
Пьер прервал свою кровавую трапезу и не отказался от протянутой салфетки, чтобы промокнуть губы. Цыбашев допил свой чай и задумчиво крякнул.
– Поможешь перевязать? – спросил он у студента. – Или погоди-ка, ты же свежий… Попробуй-ка положить руку на рану и затянуть её.
– З-затянуть? – поразился предложению Безруков.
– Вас ещё на первом курсе учили. Учили же? У новообращённых вампиров, случается, что ещё работает магия. Правда, я слышал, что некоторые способности сохраняются надолго. Чему удивляться, если ты сможешь исцелить меня? Во всяком случае, попытка не пытка.
Пьер осторожно коснулся небольшой ранки пальцами. Кожа Цыбашева была чуть дрябловатой, но мышцы под нею оставались вполне крепкими. А вены выпуклыми. Но сейчас мысль о кровеносных сосудах уже не тревожила Безрукова: он насытился. Поэтому смотрел на рану спокойно, наблюдал, как по одному только его желанию её края затягиваются.
Цыбашев со вздохом откинулся на спинку стула.
– Устал. Прости, – сказал он спокойно. – Я, видишь ли, проделывал такие штуки в двенадцатом году, а ныне уже не так молод. Теперь давай приступим к другим твоим проблемам.
– Я не могу рассказать, – свесил голову Пьер.
– Пффф, опять это «не могу», – сказал преподаватель. – Невозможного нет! Давай-ка проверим, насколько ты не можешь… Да сядь ты куда-нибудь, что стоишь вопросительным знаком?
– Наверное, это потому, что у меня много вопросов, – сказал Безруков.
– О! Ирония, – удовлетворённо сказал Цыбашев. – Погоди-ка, налью себе ещё стаканчик на сон грядущий, а пока отвечай.
Он отошёл к одному из стеллажей, начал там копаться, и скоро туго бумкнула пробка, звякнуло стекло о стекло.
– Сок виноградной лозы, – садясь с бокалом в руке за стол, оповестил Натан Ростиславович, – и гранатовых плодов. Любовное зелье, произведение искусства, вдохновлённое Бахусом и Амуром. Твоё здоровье, ученик. Итак, начнём. Можно отвечать да или нет, можно кивать. Ну, а если совсем не сможешь дать ответа, даже моргнуть – это будет всего-навсего означать, что мы на правильном пути.
– Так просто? – обрадовался Пьер.
– Тю, просто! В Лучезарске десятки тысяч людей. Этот человек живёт в Лучезарске?
– Да, – Безруков с некоторым затруднением сумел кивнуть.
– Но это не какой-то случайный человек, – продолжил Цыбашев. – Зачем какому-нибудь мастеровому или мелкому чиновнику вампир? Правда ведь?
– Низачем, – подтвердил Пьер.
– Допустим, что сделать такое с тобою мог не всякий, но и магов тут достаточно. Особенно если считать тех, кто ещё только учится или собирается поступать в магические академии… Ага, вот ты и встрепенулся. Так он студент?
Пьер не сумел ответить. Никак не мог ни кивнуть, ни моргнуть: вопрос оказался слишком наводящим. Монстролог насторожился и потёр рукой об руку.
– Горячо! Кто-то из твоих однокашников, да? И, полагаю, из тех, кто учится не хуже тебя или даже лучше. Прости, Безруков, однако ты сообразительный, усердный, но не самый мой лучший студент, – принялся рассуждать Цыбашев.
– А кто лучший? Уж не Карповский ли? – спросил Пьер, внезапно обидевшись: разве не он всегда с таким вниманием слушал лекции Цыбашева, не он отвечал почти на все вопросы?
– Ну не Карповский точно, а вот его закадычный товарищ Арсенин действительно лучший во всём, – радостно сказал Цыбашев. – И кстати! Не далее, как прошедшим вечером я разговаривал с его отцом, он был обеспокоен какой-то дуэлью, после которой господин Арсенин-младший приехал и заперся в своей комнате, ни с кем не разговаривая. Кажется, был чем-то потрясён. Постой-постой…
Пьер сидел буквально ни жив, ни мёртв.
– Это и в самом деле было легко, – признал Натан Ростиславович, отхлёбывая изрядный глоток «виноградного сока». – Однако Дмитрий Васильевич – учредитель ордена Охотников и один из создателей нашего факультета при Российской Академии магии. Необходимо как следует поразмыслить над тем, как наказать преступников. Инквизиторский суд?
Безруков поёжился.
– Но что будет со мной? – спросил он.
– Ты же хотел умереть? – пожав плечами, сказал Цыбашев. – После того, как негодяев упекут за решётку или казнят, плод их опытов должен будет пройти через полное уничтожение.
– Лучше убейте меня сейчас, – вырвалось у Пьера.
– Крайние меры прибережём на крайний случай, – ответил ему монстролог. – Но как по мне, лучше уж довести дело до конца и не дать этим двоим продолжить эти их опыты. Разве ты так не считаешь? Представь, что будет, если они, оставшись безнаказанными, найдут ещё одну жертву? И ещё? И ещё?
С каждым повтором он ударял пальцами по столу, и ногти неприятно стучали о столешницу. И с каждым словом словно менялся Натан Ростиславович, приобретая грозные и суровые черты старого, но всё ещё воина, уже в зрелом возрасте прошедшего сквозь войну и плен, и бог ведает какие другие лишения. А теперь вновь оказавшегося на войне, которой нет конца.
– Так повремени же со смертью, хоть жизнь и приносит тебе мучения. Пусть отрастут у тебя зубы и когти, пусть ты будешь алкать крови, но ты должен добиться, чтобы Карповский и Арсенин заплатили за своё злодеяние. Понял?
Пьер кивнул.
– Да, Натан Ростиславович, вполне понял, – сказал он с усилием. – Но прошу надеть на меня цепи и запереть меня в подвале, чтобы я… Никому не навредил.
– Ну что ж, это я могу, – сказал преподаватель. – Погоди, оденусь да подберу тебе что-нибудь приличное, а потом поедем.
– Куда?
– На кафедру монстрологии, – сказал Цыбашев. – Где ещё тебя можно содержать с удобствами? О, и захвачу для твоего образования пару занимательных книжечек, чтобы не скучно было.
Так, ещё до восхода солнца, Пьер оказался в подвале академии, где ранее учился два года. С канделябром, запасом свеч и книгами. В занавешенный ветошью продух сочился сырой воздух, но не попадал дневной свет, и казалось, что молодой человек сидит в заточении, хоть и не в цепях.
Но он жил. Если, конечно, это можно было ещё считать жизнью.
ГЛАВА 6. Дина Зорина
Советник Рудольф Ромуальдович Майский был человеком «старой закалки», и для своих пятидесяти лет сохранился плоховато, хоть и был довольно-таки подвижен, энергичен и бодр. Однако волосы его и в особенности жидковатые бакенбарды имели тот самый нередкий для курильщиков табачно-желтый оттенок седины, который принято считать «старческим». Под бледными выпуклыми глазами висели набрякшие мешки, морщины на лице казались глубокими бороздами, а уголки тонкогубого рта давным-давно оттянулись книзу, словно улыбка наоборот.