Древность и Средневековье. Тексты родового общества

Подобное сказание, «Сага об Ингваре Путешественнике», сохранилось в Исландии и в своем раннем варианте было скорее всего записано в конце XII века, на основе устной традиции, бытующей в районе озера Меларен. В самой саге говорится о том, что исландский священник Ислейв слышал эту историю от торговца, который, в свою очередь, услышал ее «в дружине конунга свеев». Это фантастическая небылица о крещеных шведских героях, которые отправились на восток, на Русь, а затем по русским рекам доплыли до Византии. С помощью Бога и оружия они побеждают в пути страшных кровожадных драконов, волхвов-язычников, обольстительных женщин. Многие из героев погибли, добыв себе в бою честь и золото, а некоторые вернулись в Скандинавию и смогли поведать другим обо всех совершенных подвигах. Историки, естественно, не питают доверия к этой саге и исходят из того, что она представляет собой позднюю исландскую версию, которая искажает подлинные исторические события. Однако шведские скальды, которые в XI веке сочиняли рунические стихи в честь похода Ингвара, скорее всего, охотно верили во все эти выдумки. И тогда становится понятно, почему надписи на камнях об Ингваре имеют столь ярко выраженный мифическо-героический характер.

В более обыденных выражениях восхваляют рунические надписи тех хёвдингов, которые правили дома, в своих усадьбах: «добрый и радушный» (т.е. не скупится на угощение) – такова частая формула, которая также используется в исландской Эдде («Изречения Высокого»). «Красноречивый» – таков другой типичный эпитет хёвдингов, известный как в Швеции, так и в Исландии. И лишь в исключительных случаях в этих памятных надписях встречаются формулы явно мифического характера, как, например, такая, высеченная особыми рунами Хельсинге на камне в Скарпокере, в провинции Сёдерманланд (XI век):

Земля разверзнется,И сверху – небо.

Вероятно, создатель этой рунической надписи хотел сказать своей поэтической формулой, что произойдет гибель мира, Рагнарёк, прежде чем родится хёвдинг, который сумеет сравниться с тем, в честь которого поставлен этот камень. Подобные формулы часто попадаются в древнеисландской поэзии, и кроме того, в древнеанглийских и древнегерманских текстах. Аллитерация в подлиннике имеет выраженный религиозно-мифологический характер; она почти всегда выступает приметой стиля, когда речь идет о сотворении мира или его гибели,– например, в начале грандиозного введения в Эдду – «Волуспе», или «Прорицании провидицы»:

В древние времена,Когда не было ничего,Не было песка или моря,Или прохладных волн,Не было земли,Не было неба над ней,Была только бездна,И никакой травы.

Как объяснить, что одинаковые поэтические формулы, используемые в шведских рунических надписях, встречаются также в Эдде или древних германских текстах, написанных подчас за сотни миль от Швеции или даже в другую эпоху? Вряд ли вопрос заключается в «литературном влиянии», – как его понимают в наши дни. Вместо этого следует предположить, что скальды на всем скандинавско-германском культурном пространстве в течение многих веков использовали общий запас поэтических формул и мотивов. В древности этот запас имел мощный мифологический заряд, и его хранили как священное наследие в устной традиции. И только в более позднее время, особенно после введения христианства, эти формулы были «разряжены» и превратились в литературные штампы. Повествовательная проза

В Норвегии и особенно в Исландии в период 1200–1350 гг. создавалась такая повествовательная проза, которая не имела себе подобия ни у одного другого народа той же эпохи. Записывание саг основывалось отчасти на древнескандинавской традиции, и задача заключается в том, чтобы отыскать следы этой же традиции и в Швеции. Но все будет зависеть от того, что мы понимаем под словом «сага». Существовали многие типы саг (а само слово означает просто «сказание», «повествование», но ничего не говорит о повествовательном искусстве).

Наиболее известны так называемые родовые саги, или саги об исландцах, которые в духе строгой лаконичной прозы повествуют о распрях между родами исландских бондов в эпоху викингов. Жанр этот известен нам по Исландии, однако содержащиеся в сагах подробные сведения о различных спорах и тяжбах имеют точки соприкосновения с повествовательными элементами в законах шведских провинций.

В том же деловитом стиле написано и большинство королевских саг, которые в основном рассказывают об истории норвежских конунгов в IX–XIV века. Они писались и в Норвегии, и в Исландии, и самой знаменитой из них является «Хеймскрингла», или «Круг земной» исландца Снорри Стурлусона (около 1230 – 40 гг.). Жизнеописания конунгов отчасти строятся на основе устных сказаний, отчасти – поэзии скальдов, которая изначально сочинялась в честь упомянутых конунгов.

Кроме того, в прозе можно заметить влияние историографии латинского средневековья и легенд о святых. В Швеции единственным примером этого рода был лаконичный перечень шведских королей, от Улофа Шётконунга до Йона сына Сверкера, сохранившийся как приложение к старшему вестгётскому закону.

Более фантастическими по стилю и содержанию были героико-мифологические саги, или лживые, как принято их называть; они повествуют о далеких туманных временах, и действие их часто происходит в экзотической среде, с участием сверхъестественных сил. Большинство сохранившихся саг этого типа были написаны в Исландии примерно после 1280 года, но материал в них был гораздо более древний, частично совпадающий с Эддой и германским героическим эпосом. В устной форме этот жанр был наверняка известен во всей Скандинавии. В частности, мотивы лживых саг встречаются на камнях с изображениями и руническими надписями. Многие из сказаний, вместе с песнями Эдды, были также переведены на латинский язык около 1200 года датским историком Саксоном Грамматиком (умер около 1220 года). Существуют даже доказательства того, что и в Швеции эти фантастические саги относились к излюбленному жанру.

Фантастической была и упоминаемая выше «Сага об Ингваре Путешественнике», хотя она и основывалась на исторических событиях относительно позднего времени (XI век). На шведском материале основаны также отчасти «Сага о Хервёр», «Сага об Одде Стреле» и «Сага о Гаутреке» и, кроме того, различные сказания о так называемой битве в Бровалле, которая в древние мифические времена якобы произошла на поле Броваллы, в провинции Эстергётланд, между датским королем Харальдом Боезубом и шведским королем Сигурдом Кольцо. Действие этих прозаических текстов большей частью происходит в Швеции, и многие из героев – шведы. Но иногда встречаются среди них норвежцы, датчане или исландцы, которые по тем или иным причинам оказались в Швеции. А потому нельзя исключать возможность того, что истории эти сложились в западно-скандинавской среде, где имелись лишь спорадические контакты с самой Швецией. Очевидно, что в Норвегии и Исландии древнюю Швецию воспринимали как некую мифическую страну, где может произойти все, что угодно. Может, именно поэтому, – а вовсе не на основе подлинной шведской повествовательной традиции, – фантастические саги столь часто изображают свеев и ётов.

Один из примеров тому состоит в следующем. Романтики XIX века очень любили сказание о Яльмаре Великодушном и Ингеборг, которое передается и в «Саге о Хервёр», и в «Саге об Одде Стреле». Яльмар был известным воителем в дружине конунга свеев и влюбился в конунгову дочь Ингеборг. Чтобы получить свою возлюбленную в жены, он должен был вместе со своим братом по оружию Оддом Стрелой победить в битве на датском острове Самсё двенадцать свирепых берсерков, сыновей Арнгрима. В той битве пали все, кроме Одда Стрелы, который приносит последний привет от умирающего Яльмара Ингеборг: эти прощальные слова превращаются в поэтический монолог в стиле Эдды. Он напоминает очень старый жанр плача, который составлял ядро устной традиции о двух влюбленных. И когда Одд Стрела приходит с посланием к Ингеборг, у той разрывается сердце, и она умирает.

Хотя влюбленные в этом сказании и шведы, сама сага, скорее всего, родилась в западной части Скандинавии. Ее главный герой Одд Стрела – норвежец, лишь случайно оказавшийся в Швеции. А решающая битва происходит на датской земле – на острове в фарватере к северу от пролива Большой Бельт. Значит, географически текст ориентирован на Норвегию и Данию, а Швеция принадлежит к экзотической окраине. И лишь в XIX веке Яльмар и Ингеборг стали героями нашего, шведского, культурного наследия.

Более близка к шведской или, скорее ётской, основе «Сага о Гаутреке», записанная в Исландии в XIV веке. Действие ее происходит в древнем Вестергётланде, населенном язычниками. Среди их странных обычаев был и такой: люди бросались с так называемого «родового утеса», чтобы свести счеты с жизнью. Можно, конечно, заподозрить, что и в этом случае сказание окрашено норвежско-исландскими предрассудками в отношении Швеции как страны варварства и первобытной дикости. Однако уже в XVII веке шведские исследователи эпохи древности смогли уточнить, что события саги, и в частности, обычай бросаться с утеса, – относятся к народной традиции западных ётов. Таким образом, этот поздний и явно эпигонский прозаический текст приобрел значение первой исландской саги, напечатанной в Швеции (1664 г.). Сага о гутах и вестгётские хроники

Если Готланд можно считать частью древней Швеции, – что является спорным вопросом, ибо остров имел независимое положение, – то мы можем, несмотря ни на что, похвастаться хотя бы одной истинно шведской сагой, а именно «Сагой о гутах». Это мифическое сказание о происхождении острова Готланд и о его древней истории, сохранившееся в качестве приложения к гутскому закону. Оба этих текста записаны, скорее всего, в первой половине XIII века. Сага начинается многообещающе: «Сперва Готланд был открыт человеком по имени Чельвар. Тогда остров был заколдован и исчезал в море днем, а ночью снова всплывал на поверхность. Но тот человек первым принес на остров огонь, и с тех пор Готланд больше не тонул».

Мифы об открытии новых земель в этом стиле есть и в древнеисландской литературе, но ни один из них не насыщен такой богатой фантазией. Далее сага о гутах содержит многие известные сказочные мотивы, – в частности, описание похода на восток, сходное с «Сагой об Ингваре Путешественнике». Есть здесь и пророческое видение битвы, которое, как обычно, создает роковую атмосферу вокруг содержания саг. Праматерь гутов, Виташерна, Белая Звезда, грезит и видит, будто три змея свернулись у нее на груди, а потом исчезли. Видение истолковывается ее мужем Хавде в своеобразной поэтической строфе, которая явно происходит от устной традиции:

Все связано кольцами.Будет обжита эта земля,и родится у нас три сына.

Метафорические кольца – это, конечно же, толстые обручья, браслеты, обычные для эпохи викингов; они могли иметь форму свернувшихся змей и часто использовались как платежное средство или как ценный дар воину. В языке скальдов и «кольцо», и «змей» относились к сфере героического: они символизировали мужскую честь, богатство и власть.

В строфе говорится о том, что Виташерна родит трех сыновей, которые разделят между собой Готланд. Это же встречается и в самой саге, а раздел Готланда, как утверждается, послужил основой тех территориальных границ, которые все еще существуют на острове. Типично для древнего мифа то, что таким способом узаконивались новые отношения: в начале им придавалась видимость мистического и сверхъестественного.

Если начало саги, как представляется, основано на древней народной традиции, то ее следующие главы носят отпечаток ученых построений христианского средневековья. В них говорится о христианизации Готланда, о том, как на острове появился епископ и какие обязанности он имел. В заключение упоминается о долге гутов ходить в викингские походы и платить налоги конунгу свеев. Конкретика саги сменяется абстрактным, юридическим языком, который обнаруживает латинское влияние.

Объединение повествовательной прозы с текстами законов происходило не только в случае с исландскими родовыми сагами, но и в древнешведской литературе. Другой пример этому – так называемые вестгётские хроники, написанные около 1250 года и сохранившиеся в качестве приложения к старшему закону провинции Вестергётланд. Они содержат в себе краткие характеристики, иногда переходящие в панегирики и рисующие портреты христианских королей Швеции начиная с Улофа Шётконунга, а также епископов Скары и лагманов (судей) Вестергётланда. Формулировки напоминают иногда руническую поэзию и эпические песни в стиле «Перечня Инглингов». Поэтому высказывалось предположение, что по крайней мере хроника лагманов – наиболее поэтическая по стилю,– основана на устной традиции. На это, с другой стороны, возражают, что некоторые формулировки в наиболее обстоятельных фрагментах, как, например, выражение «отец отечества» в портрете лагмана Карле из Эдсверы,– скорее заимствованы из латинской риторики. Здесь, как и в саге о гутах, наиболее правильный путь – это воспринимать тексты как результат взаимовлияния устной традиции и книжной письменности. Выразительно звучат лаконичные характеристики ранних лагманов и королей, – к примеру, короля Эмунда Старого: «Не скупится на наказание – сжигать дома и людей». Вполне можно предположить, что подобные формулы заимствовались из устной традиции, а вовсе не обязательно брались из какой-нибудь родовой саги. И совершенно естественно, когда устные традиции воплощались в письменной хронике, клирик, водя пером по пергаменту, тщательно прописывал портреты тех королей и лагманов, которые особенно потрудились во славу Бога и Церкви, как, например, король-мученик Эрик Святой. Таким образом, объясняется своеобразное смешение древнескандинавского и церковного словоупотребления, встречающееся в текстах хроник. Законы провинций

Лишь в одной-единственной сфере древнескандинавской литературы Швеция затмила Норвегию, Данию и Исландию: в составлении текстов законов. Древнешведские законы провинций, с художественной точки зрения, исключительны по своему богатству, обилию запоминающихся сентенций и поэтических описаний судебных дел. Только в этой ограниченной области языковые традиции родового общества сознательно культивировались в эпоху католического средневековья. Так происходило потому, что лагманы были единственными грамотными носителями традиции и обладали достаточной властью, чтобы в письменных источниках утвердить свою культурную независимость как от церкви, так и от короля.

Не следует однако думать, что законы провинций непосредственно отражают древнее общество и его устные традиции. Содержание законов, передававшееся в устной форме в древнескандинавском обществе, во время записи в XIII–XIV веках подверглось основательной переработке, в соответствии с римским и обычным правом. Тем самым законы общества бондов были подчинены интересам церкви и короны. Запись провинциальных законов на самом деле явилась первым шагом на пути к централизации власти и объединению земель, и процесс этот завершился тем, что в XIV веке мы получили один закон на всю страну – первую шведскую конституцию, или основной закон Магнуса Эрикссона (около 1350 года).

В древних текстах законов можно выявить различные слои: одни – более старые, другие – появились незадолго до записи или в связи с ней. Те определения, которые касаются церкви и королевской власти, относятся к позднему времени, и это заметно по влиянию латыни на их язык. Тогда как отдельные разделы, регламентирующие внутренние дела местных обществ, на самом деле очень древние, и их формулировки указывают на родовую традицию. Хотя иногда это может оказаться обманчивым, ибо зависело от сознательного стремления подкрепить новые законы ссылкой на древние обычаи. Более точная датировка происхождения тех или иных разделов в законах, как правило, не представляется возможной. Язык законов

Стиль древнескандинавских законов отличается прежде всего своей эпической конкретностью. Вместо того, чтобы предписывать общее и абстрактно сформулированное правило, – как обычно делается в большинстве современных и даже средневековых законов, – наши провинциальные законы повествуют о возможных прецедентах, которые и фигурируют впоследствии в качестве образцов. Случай обычно описывается лаконичными предложениями в настоящем времени, часто начинающимися со слова «ныне» и украшенными аллитерацией и другими поэтическими средствами выражения, с тем чтобы облегчить запоминание самого закона. Например:

Ныне едет человек по дорогеи видит: лежит перед ним труп.Он должен вернуться назади сказать в ближайшем селении:«Я нашел нечто.Там, на дороге, лежит труп.И неизвестно, как умер тот человек».

Только гораздо позднее, в эпоху средневековья, стало традицией, следуя латинским образцам, писать тексты законов в абстрактной форме условного наклонения, вроде: «Если кто-то нашел труп, он должен заявить…» и пр. Но такой способ формулировать правила, обычный для нас, был совершенно чужд древнескандинавскому мышлению.

Люди мыслили не параграфами, а сходными, конкретными случаями из судебной практики, которые возникали в их сознании как серия образных ситуаций. История о человеке, нашедшем труп, развивается в миниатюрную кинодраму:

И спросили люди в селении:«Кто же убийца, как не ты?»

В дальнейшем вопрос заключался в том, чтобы сделать наглядными ситуации, которые могут возникнуть, но сам диалог и конкретные детали заставляют современного читателя переживать текст закона как повествование о чем-то, что уже произошло. В еще большей степени это касается часто цитируемого примера из закона провинции Даларна, – о нанесении человеку телесных повреждений домашними животными:

Многое может причинить вред.Даже петух способен убить человека.Висит на стене топор,Петух взлетел и сел на него,Топор упал и вонзился в живот человеку,И человек тот умер от раны.

Здесь описывается исключительный случай, который вряд ли происходил в действительности более одного раза. Но именно поэтому он может служить прецедентом, когда необходимо было определить меру ответственности владельцев домашних животных в более «нормальном» причинении вреда: если бодался бык, лягался конь, кусалась собака и пр. Однако история о петухе, благодаря ее особенному стилевому характеру, легко отпечатывалась в памяти как поговорка. Можно даже задаться вопросом, не являлись ли законы и пословицы одним и тем же жанром в древнескандинавской традиции: во всяком случае, они близки друг к другу. Стиль пословиц преобладает и в таких определениях, как это, из старшего вестготского закона:

Тот владеет зайцем, кто схватил его.Тот владеет лисом, кто поднял его.Тот владеет волком, кто загнал его.Тот владеет медведем, кто связал его.Тот владеет лосем, кто свалил его.Тот владеет выдрой, кто поймал ее.

Такая аллитерационная скороговорка называется на древнеисландском «пула» и часто встречается в Эдде. Попадаются пулы и в ранних текстах законов многих других германских государств. Они относятся к той ушедшей эпохе, когда поэтический язык еще влиял на формулирование юридических понятий, причем в такой мере, что действительность подчас просто растворялась в метафорах. Ибо что, на самом деле, означает «схватить зайца»? Даже древние толкователи законов, скорее всего, находили, что эти выражения больше поэтические, нежели юридически точные. И напротив, вряд ли вызывало сомнение содержание этого общего правового принципа, который обрамлен выразительной скороговоркой: охотник имеет право на свою добычу (а не владелец земли, феодал охотника или же, к примеру, охотничье общество, к которому тот принадлежит). От вестгётского закона к основному закону страны

Запись устных провинциальных законов началась в западной Швеции, вероятно, под влиянием аналогичных тенденций в Дании и Норвегии. Самым ранним из письменных законов был старший вестгётский закон, составленный, очевидно, в 1220-е годы лагманом Эскилем, высокообразованным знатным человеком, имеющим хорошие отношения как с правителями страны, так и с иноземными культурными кругами. В своей усадьбе в провинции Вестергётланд он принимал самого Снорри Стурлусона, мастера исландской скальдической поэзии. Составление Эскилем законов, – эта искусно взвешенная смесь местной правовой традиции и заморской премудрости, – сделалось образцом для подражания у лагманов других провинций. После того как началась запись законов, текст лагмана Эскиля оброс различными приложениями, и уже в конце XIII века его сменила новая редакция, младший вестгётский закон.

Среди прочих провинциальных законов следует отдельно упомянуть эстгётский закон (т.е. провинции Эстергётланд; его первая редакция относится примерно к 1250 году), закон Упланда (составлен в 1296 году), закон Даларны и закон Сёдерманланда (оба составлены примерно в начале XIV века). Черты эпического повествования особенно явно прослеживаются в текстах законов Свеаланда, т.е. центральной части Швеции. Наряду с этим можно встретить следы иноземного влияния, особенно в законе Упланда: среди составителей этого закона были такие ученые и образованные церковники, как настоятель собора в Упсале Андреас Анд, магистр Парижского университета.

Особняком стоит закон Готланда, который был составлен еще в начале XIII века под датским влиянием и который тесно связан с «Сагой о гутах».

С появлением основного закона Магнуса Эрикссона все провинциальные законы около 1350 года утратили свое значение, однако закон страны заимствовал из них многие старинные формулировки, и прежде всего из Упландского закона. Некоторые из этих формулировок вошли даже в современные сборники правовых актов и отчасти определяют нашу юридическую терминологию и особый синтаксис языка законов. В этом смысле можно сказать, что родовое общество все еще продолжает жить в законах современного шведского общества всеобщего благоденствия. К сожалению, образные поэтические выражения исчезли без следа под тяжестью канцелярского языка поздних веков. От скальда к поэту

Вдревнешведском языке нет слова, которое соответствовало бы современному «писатель»: похоже, что такого понятия тогда не существовало. В то же время имелись другие слова, обозначавшие в той или иной степени сходные понятия, относящиеся к культурной традиции.

Почтительное обращение «скальд» возникло именно в эпоху древности, но изначально этим словом, вероятнее всего, называли «хулителей», «сочинителей хулы», которые «поносили» других в поэтической форме (ср. англ. «scold», нем. «schelten»). В эпоху викингов словом «skald», т.е. его западноскандинавской формой, – называли поэтов, в особенности исландских, которые входили в свиту скандинавских конунгов и сочиняли как хвалебные песни, так и хулительные, или ниды. В шведских рунических надписях слово «скальд» иногда употребляется как прозвище, например, «Ульф-скальд», но после введения в стране христианства оно исчезает и появится вновь только после ётского возрождения XVII века, когда оно и приобретет свое нынешнее, обобщенное значение.

Средневековая церковь ввела в обиход слово «поэт» (шв. «diktare»), происходящее от латинского и означающее кого-то, кто предписывает, диктует (слово «диктатор» – родственное ему). В церковной среде часто бывало, что клирик диктовал свой текст, – обычно по-латыни, – писцу. Библия тоже была «продиктована» по вдохновению свыше, наитием Святого Духа, и записана пророками, евангелистами и апостолами. Лишь к концу средних веков глагол «диктовать» приобрел современное значение «сочинять», «творить», а слово «сочинитель», «поэт» стало означать человека, который занимается творчеством. На протяжении средних веков «поэты», как и писцы, принадлежали в основном к церковным кругам.

В придворных же кругах были в ходу такие слова, как «шут», «певец-сказитель», «актер». Эти люди веселили знать на празднествах и пирах. Социальное положение шутов было низким, во всяком случае в раннее средневековье. Многие из них, скорее всего, были чужеземцами, часто немцами по происхождению, странствующими по миру и живущими милостыней от своего шутовства. Эрикова хроника, повествуя о княжеской свадьбе, упоминает, что шуты на ней получили прекрасных скакунов и другие щедрые дары, – так что можно предположить, что по крайней мере некоторые из них приобретали впоследствии определенный статус при рыцарских дворах.

Итак, древнескандинавская церковная и аристократическая среда, каждая на свой лад, породила литературное (и отчасти музыкально-театральное) ремесло: виды его существовали отдельно друг от друга. Во всяком случае, шведское средневековье не знает примеров, когда бы одно и то же лицо выступало в разных ролях; эти виды искусства относились к разным социальным мирам. Скандинавское язычество и христианское средневековье

(Языческий храм в Уппсале, рисунок из книги Олауса Магнуса «История северных народов» (середина XVI в.)

В своем труде о Гамбургском епископстве (около 1070 г.) немецкий церковный деятель Адам Бременский рассказывает следующее о Языческом храме древних свеев в Упсале: