Делириум остров. Три повести и семь рассказов

Виктор потянулся к этому квадрату и нащупал полог палатки. Он рывком отдернул скользкую ткань и выбрался наружу.

VII.

Белая ночь угасала над островом. С востока наплывала и уже закрыла полнеба пелена тяжелых темных облаков. У костра сидел Витька и ковырял палкой золу. Он повернулся к выползающему из палатки Виктору:

– Деда, картошку есть будешь?

– Давай, – Виктор подошел ближе и сел рядом.

Он смотрел, как мальчонка рылся в теплой, мигающей угольками золе, как в несколько тычков выгреб тлеющей палкой сморщенные серые кругляши картошки. Витька катнул их в его сторону. Картошка слегка обожгла пальцы, разломилась под обуглившейся коркой, из надлома выскользнул легкий пар.

– Деда, ты скоро умрешь? – спросил Витька и тут же продолжил, – ты сам так говорил, только я не знаю, скоро это – когда?

Виктор отложил картофелину, нащупал в кармане пачку сигарет, достал и закурил.

– Скоро, это… скоро. Вот ты сейчас в школу еще не ходишь. Подрастешь и вырастешь в какого-нибудь дядьку… Так вот, ты будешь расти и вырастать, но в школу еще не пойдешь, а я умру. Вот это и будет скоро.

– Понял… – протянул пацан, – а можно так сделать, что ты на этом острове останешься и не будешь знать, что со мной будет? Будешь тут жить, жить и не знать, что я уже в школу пошел, что я в дядьку вырос? Я дальше буду расти, а ты все живешь и живешь?

– Нет, не думаю, не получится – Виктор затушил сигарету и бросил окурок в угли.

– А я к тебе на остров приплывать не буду, ты меня таким вот только и будешь помнить, а другим и не будешь знать.

Витька замолчал, размышляя. Он сосредоточенно ковырял палкой золу и морщил лоб. Потом заключил:

– Тогда зачем жить, если друг друга не видеть?

Виктор отломил кусок картофелины и съел. Мальчонка снова заговорил:

– Было бы здорово устроить жизнь на вроде этого острова. Живешь на нем один, только ты. А в гости к тебе приплывают друзья, мама с папой, я, баба Настя, ну и разные приятные тебе люди. Погостят и уплывают. А ты снова один. Живешь себе, живешь и не умираешь, пока сам не захочешь. Тогда уплываешь с острова и не возвращаешься.

– Так, Витька, и происходит. Только уплывать никуда не нужно. Так на своем острове и помираешь. Одно только плохо, – прутся на твой остров все, кому ни лень. Бывает, что очень неприятные люди приплывают.

Они замолчали. Тучи уже окончательно закрыли небо и медленно плыли над озером вал за валом. Откуда-то издалека принесло раскат грома. Виктор не сразу услышал стук мотора, который возник сначала где-то у далеких островов, потом приблизился, затарахтел совсем отчетливо и вот совершенно явно стал виден черный силуэт лодки с белым венчиком позади. Виктор встал, подошел к краю утеса. Лодка шла к острову. В ней было двое: один на корме, другой ближе к носу. Виктор оглянулся. Мальчишка по-прежнему сидел у костра и елозил палкой по золе. Что-то было пугающее в его спокойствии. А тут еще непонятная лодка и эти разговоры про остров, про когда умрешь. Осторожно, чтобы Витька не заметил, он попятился к лесу, и, когда оказался у мальчонки за спиной, бросился через кусты в чащу.

Он бежал по дуге, удаляясь от того места, где тлел костер и сидел странный мальчишка, и одновременно приближался к месту, где можно было высадиться на берег. Он успел раньше, чем лодка приблизилась к острову. Из камышей ему хорошо была видна плоскодонка, двигавшаяся к берегу с заглушенным мотором. Лодка показалась знакомой, а когда Виктор рассмотрел сидящего на корме, то вздрогнул. Белая капитанская фуражка с золоченым крабом. Его давешний перевозчик. Зачем он здесь? Кто с ним рядом?

Как только лодка ткнулась носом в берег, первым спрыгнул в воду пассажир, и они вдвоем с Мироном вытащили ее на травянистый берег прямо под куст боярышника в нескольких шагах от леса. Пассажир почему-то тоже казался ему знаком. Лицо какое-то одутловатое, бледное, словно вылепленное из белой глины. «Где мог он его видеть? Летний лес, кустарник. Смазанное какое-то лицо. Куртка? Такие куртки на каждом грибнике. Какой грибник в лодке? Может, он видит самого себя, приплывающего с Мироном? Сколько дней он на острове? Де-жав-ю? Нет, де-жав-ю, он слышал, бывает при шизофрении. Это не его случай. Он ведь не шизофреник. Он на острове, куда приплывают разные люди. Люди, которых он когда-то знал, может, любил. Нет, кого любил, он не встречал. Этих вот он никогда не любил, одного видел раньше, когда же это было? Два дня назад, три? Но и второй почему-то казался ему знакомым. Значит, они уже виделись. Как с тем рыбаком в желтом дождевике с лицом настройщика из училища. Вот, что интересно, вот о чем нужно поразмышлять! Как они оказались в том же месте, что и я? В общем, хрень какая-то!»

Виктор, затаившись, ждал, когда гости выгрузятся на берег. Потом неслышно скользнул из камышей в кусты – поближе, чтобы слышать их разговор. Мирон говорил:

– Ты растолкуй зачем, ты все же поясни, при чем?

Другой отвечал:

– Не суетись ты! Чё ты дергаешься? Сейчас все объясню. Смотри, костер не загашенный, значит, здесь он, где-то рядом, только отошёл. Может, от нас прячется?

Этот второй оглянулся и посмотрел на кусты, за которыми хоронился Виктор. Тот вжался в землю и замер, боясь дышать. Одновременно подумал, что эти сейчас мальчонку увидят, начнут расспрашивать, или, не дай бог, сделают с ним что?

VIII.

– Дед, – Витька стоял рядом, теребил куст, обрывая листья с верхних веток, – давай я тоже останусь на острове. В школу не пойду. Ты сам меня выучишь. Жить будем здесь, картошку будем есть, рыбу ловить.

Виктор похолодел от ужаса, – сейчас увидят пацана, и его вместе с ним тут и накроют! Он зашипел задушено:

– Прячься ты, прячься!

Витька стоял и продолжал так же методично обрывать листья. Виктор скосил глаза в сторону пришельцев. Те отвернулись и двигались по каменистому склону наверх, к палатке. Он облегченно перевел дыхание и упал лицом в траву. Несколько капель пота скатились ему на нос. Руки заныли, и он только сейчас увидел свои пальцы, вцепившиеся в землю так, что ногтевые фаланги ушли в каменистый грунт. Он стал отползать ближе к камышам и, когда оказался у воды, юркнул в камыши и затаился.

Мальчонка куда-то пропал, а те двое ходили вокруг палатки, то заглядывая в нее, то отходя на несколько шагов в сторону, о чем-то переговариваясь. Потом Мирон, заметив, что его пассажир отошел далеко и даже скрылся за валунами, вероятно спустившись в ложбину, бегом бросился назад к лодке. Лихорадочно задергал цепь, стараясь открыть замок. Наконец ему это удалось, и он, ухватив нос плоскодонки и превозмогая ее тяжесть и сопротивление каменистого грунта, всхлипывая и постанывая от страха, с трудом столкнул в воду. Лодка с тихим плеском вкатилась в расступившуюся воду. Беглец запрыгнул в плоскодонку, которая от толчка словно отпрыгнула от берега, и уже ухватился было за весло, когда внезапно возникший, словно из ниоткуда, его пассажир выхватил из воды длинную цепь и с силой дернул лодку назад к берегу. Мирон, не удержавшись на ногах, опрокинулся в воду.

Виктор был совсем близко и мог видеть, как «грибник» набросился на Мирона и, не дав тому встать на ноги, ударил его несколько раз в лицо. Кровь из разбитого рта и носа черными полосами рассекла побелевшее лицо. Виктору казалось, что это черные змейки пляшут и вьют в кольца свои скользкие тела, оплетая и вползая в рот, глаза и ноздри. «Грибник» схватил избитого за шиворот, протащил по воде и пинками заставил того выбраться на берег.

– А, ведь они убьют тебя, – прозвучало где-то рядом. Виктор отшатнулся, и камыши колыхнулись с сухим перестуком. Он испуганно замер, боясь быть услышанным. В тот же момент где-то у горизонта громыхнуло. Сухой этот треск покатился по воде, цепляя низкие волны, будто прыгая с волны на волну, долетел до острова, накрыл его грохотом, и быстро угас, рассыпавшись шелестом листвы.

«За что меня могут убить? Ведь должен быть мотив! А, вот в чем дело! Как я сразу не догадался! Помнишь, ты сочинил тему? Она была так хороша! В ее природе уже был заложен симфонизм, ее детали обещали увлекательную драматургию, мощь рождала невероятные чувства, смешивала радость и скорбь, обнажала низость души и вселяла надежду на очищение, на прекрасное! Ты начал работать над ней, но что-то исчезло, свобода и легкость словно растворились в воздухе. Ты запер листы в стол, боясь к ним вернуться, боясь им не соответствовать. Спустя год, когда ты еще ходил на концерты в филармонию, ты вдруг услышал ее вновь! Это был фортепьянный концерт. За дирижерским пультом был автор, незнакомый тебе музыкант. Музыка, а это была она, твоя музыка, твоя душа и озарение, была настолько прекрасной, что из-за нее можно было убить! Тогда тебе впервые пришла эта мысль. Убить этого незнакомца! Когда звучали овации, и ты сам аплодировал громче всех, первая скрипка посмотрел на тебя и постучал смычком по струнам, относясь именно к тебе. Дирижер заметил это, изменился в лице и в глазах его появилась ненависть. Он тоже готов был убить! И потому послала сюда „грибника“! Но тому концерту уже скоро полтора года! Прошло время, и он, подававший надежды музыкант, уже совсем исчез, как в дымовой завесе, в бесконечных пьяных грезах, исчез для друзей и знакомых. И он думал, что для незнакомца тоже. О, нет! Я знаю, музыканты злопамятны и мстительны!»

IX.

Мирон что-то мычал, закрыв лицо руками и мотая головой. «Грибник» подтащил лодку к берегу, обмотал цепь вокруг ствола березы, щелкнул замком, приковывая ее, и ключ положил себе в карман. Мирон сидел на берегу и раскачивался, пытаясь унять боль.

– Ты, урод, – позвал «Грибник», – вставай, пошли искать этого Робинзона. И даже не думай оставить меня здесь. Слышишь меня? Ключ от мотора у тебя, от лодки – у меня. Это – по справедливости. Пошли, Синдбад – мореход!

– Ты кончишь его, ты убьешь! Скажи, да? – Мирон размазывал красные сопли по лицу и отползал от наступавшего на него «грибника», – зачем он тебе?

Тот остановился. Закурил, потом присел. Помолчал, затягиваясь дымом.

– Слышь, Мирон, он меня в лесу давеча видел. Ты бы, кретин, лучше яму прикрывал, а то за тобой вечно приходится доделывать. Все будет нормально, так что не ссы! С этим Робинзоном договоримся. И все! Разбежимся. Ты только до холодов не дергайся, плавай на лодочке, вози туристов.

– Ага, договоришься ты, – всхлипывая пробубнил Мирон и поднялся, – ладно, пошли искать.

Они начали подниматься по пологому склону, свернули на тропинку, которая вела через высокие валуны вглубь леса. Когда их шаги стихли, и фигуры перестали маячить на фоне высокой травы, Виктор выбрался из камышей и побежал к лодке. Напрасно он дергал цепь и пытался выкрутить кольцо, запаянное в металл лодки, – отцепить моторку ему не удалось. Обессилив, он привалился спиной к стволу березы. Его лихорадило. Это был не только страх. Было что-то еще, что сжигало его тело изнутри. Приступ озноба закончился, но закружилась голова, и лицо покрылось потом. Сердце, словно прохудившийся в нескольких местах мешок, болезненно трепыхалось у самого горла, а через его прорехи толчками выплескивалась кровь, уходила жизнь.

Спасительная мысль неожиданно пришла ему в голову: может, все это галлюцинации? У него делирий, которым грозил ему этот гад! Желтокрылый повелитель крыс, эти двое, приплывшие только что, Витька, – все это делирий? Может и само его путешествие на остров лишь бред, а он, его тело с воспаленным мозгом валяется в больнице или на койке в вонючей «однушке»?! Тогда что? Что он может сделать? Наблюдать, что его разваливающийся мозг преподнесет в качестве новой реальности?! Какая заманчивая возможность! Наблюдать эту блевотную картину мира со стороны! Или это его мир, и вся эта блевотина он сам? Так или иначе, бред это или реальность, то или другое – это то, что создает его мозг и не важно, «даёт окружающий мир в ощущениях» или создает заново. Если это глюки, то и опасности никакой нет! Ни от этих пришельцев, ни от кого! Не «Матрица», в конце концов! Если так, если я могу осознавать, что все вокруг меня это галлюцинация, то я буду действовать, как будто я во сне.

Он потер руку, ушибленную цепью. «Нет, во сне так не бывает. Но, может, мозг, создавая галлюцинации, делает их совершенными и заполняет все клеточки «паззла», чтобы иллюзия была полной? Если сунул руку не туда, получи ушиб, боль. Чтобы все было логично и воспринималось, как реальность. Но до какой степени, где рубеж между созданной бредом реальностью и физической смертью? Все ли пришельцы плод его умирающего мозга? Он один на острове? На острове ли он? Так, я пошел уже по кругу, – остановил он сам себя, – для начала нужно разобраться, почему и чего я боюсь? Откуда этот страх. И снова, как минуту назад его окатило ознобом, и пот выступил под глазами. «Я боюсь, – медленно проговаривая слова, сказал он себе, – я боюсь быть сожранным этими крысами! Боюсь этого острова, боюсь быть на острове один, боюсь одиночества, боюсь тех, кто появляется здесь, боюсь крыс и змей. Чего я не боюсь? Не боюсь…»

X.

Что-то защекотало его руки. Он взглянул и увидел, как несколько муравьев, черных с красноватым отливом неторопливо шныряют у него между пальцами. Он привычно смахнул их с одной руки, потом с другой. Но пара застрявших между указательным и безымянным пальцами выползли и заторопились вверх на тыл левой кисти. Он судорожно несколько раз дернул рукой, пытаясь стряхнуть. Потом прижал их другой ладонью и с силой сбросил их вниз. Ничуть не бывало! Они ползли дальше. Того хуже, уже по другой руке ползли несколько. Он схватил зажигалку, и пытаясь одновременно стряхнуть мерзких насекомых и добыть огонь, стал махать рукой, беспрерывно щелкая кремнем. Наконец огонь заплясал у него в руке, и он стал сжигать ползающих тварей! Некоторые из них затрещали, скручиваясь в угольки, но самые проворные, спасаясь от огня, вдруг полезли ему прямо под кожу. Он ошарашенно наблюдал, как быстро они шевелят лапками, как стремительно втягивают свои тельца в еле приметные щели в его коже. Ему не было больно. Он лишь ощущал некоторое шевеление в этих местах. Потом это шевеление стало распространяться наверх, – муравьи двинулись вдоль вздувшихся вен к запястью вверх. Он забеспокоился, что они могут добраться до шеи или ушей. Он представил, как они будут ползать по его лицу, или шевелить кожу на голове. Он вскрикнул. Огонь зажигалки, которую он по-прежнему держал у руки, ожег ему ладонь. Он отбросил ее, и зажигалка с тихим плеском юркнула в воду. Внезапно сзади что-то зашуршало. Виктор резко обернулся. За спиной стоял Витька. По его лицу, рукам, мятому в сгибах пиджачку ползало множество муравьев. Они беспрестанно двигались, шевелились и бегали по каким-то своим проложенным тропкам, не отклоняясь от маршрута и не смешивая свои бесконечные потоки. Витька открыл глаза. Синие, ясные они были полны слез. Он шагнул мимо Виктора, вошел в воду и медленно начал удаляться от берега. Вода расступалась, не дрогнув, не подняв даже легкой ряби. Когда над водой были видны только плечи и вихрастая голова, он остановился и так же медленно опустился в воду. Озеро сомкнулось над ним, опрокинутое небо затянуло гладь озера, словно никого и не было.

Виктор опустил глаза и взглянул на руки. Муравьев не было. Кожа была молочного нежного цвета.

– Твою мать, – прошептал он, – меня как будто вымачивали в молоке.

В разрыве низкой косматой мглы на мгновение показались высокие облака. Молочный белый свет сочился сверху и, сгущаясь над кронами сосен, превращался в крошки мелкого невесомого снега, который хаотично носился над свинцовой водой, не касаясь ее. Только на его лице он таял и превращался в росинки. Росинки собирались в капли и стекали по носогубным складкам, застревали в бровях и покрывали лицо прозрачной липкой плёнкой.

– Дед, – Витька стоял возле лодки, – мы никуда отсюда не уедем. Останемся здесь! – и добавил умоляюще, – деда, пожалуйста!

Он залез в плоскодонку, подтащил пластиковую канистру, заполненную наполовину бензином к краю лодки. Отвинтил крышку, опустил канистру и, зачерпнув воды, оттащил на место под кормовую скамью. Мальчишка выбрался на берег, подошел, заглядывая в глаза и несмело улыбаясь. Виктор провел ладонью по лицу, словно смахивал видение. Но видение не отпускало – Витька стоял рядом и улыбался.

– А давай! Не поедем! – облегченно вздохнув, согласился Виктор, – давай останемся! Тут, конечно, чудно, но уж лучше так, чем изображать из себя пуп земли! Сон, сон!

– Почему пуп земли, деда? – мальчонка шел рядом и, спрашивая, задирал голову.

– Витька, сохрани тебя Господь, от такой участи! —неожиданно для себя он стал горячиться, – понимаешь, живешь себе живешь, и в какой-то проклятый момент тебе приходит в голову мысль, что ты, вероятно, не просто так родился и живешь. Именно ты! Какое-то у тебя, блин, предназначение! У тебя! Мысль эта разъедает тебя днем и ночью! Особенно ночью! Не спишь, потому что в голове у тебя жвачка тухлых мыслей, давно всеми пережеванного и пересказанного. Гордыня, только гордыня! Ты воображаешь, будто ты божьей искрой осиян, мечешься, мечешься, суетишься, и ничего! Пшик! Только звон в голове и вкус дерьма во рту!

– И здесь на острове? – Витька подергал его за рукав, – дед, у тебя здесь тоже в голове звенит?

– Здесь нет, – устыдился он своей горячности, – здесь другое. Здесь у меня какие-то фантазии. Вот ты, например.

– Если здесь не звенит, значит ночью можно спать. Это же лучше! Здесь все гораздо лучше! Ночью спишь. Утром просыпаешься, идешь к озеру. Солнце встает. И ты такой маленький, как птица на ветке, или рыба, которая у берега играет. Ты сам так рассказывал. Забыл?

– Забыл.

– Ты, дед, совсем не здоров. Забывать стал. Меня фантазией назвал. Ты, дед, не умирай скоро. Мы ведь остаемся на острове, а на острове не умирают. Жизнь только на острове и есть.

– Нет, Витька, остров не остров, а от себя ведь не убежишь. Я вот где-то читал, что организм вырабатывает такие клетки, которые убивают инфекцию. Иногда в организме что-то путается, и такие клетки начинают убивать тебя самого. Ты их создал, а они взбесившиеся тебя медленно убивают. Понимаешь?

Витька смотрел на него и молчал. Потом спросил:

– Ты что, сам себя убиваешь? Это грех!

– Грех? Это перед кем же? Я что ли сам такую жизнь себе устроил?

Витька ушел по берегу вперед и голос его едва доносился до Виктора. Мальчонка стоял на камнях, которые возвышались над водой и что-то разглядывал прямо перед собой. Помолчав, он помахал ему рукой, подзывая. И снова Виктора окатило волной лихорадки. Озноб бил, сотрясая тело и сводя мышцы в мучительной истоме. Шершавый язык распух и не помещался во рту, а нижняя челюсть ходила ходуном. Так продолжалось минут пять. Его отпустило, и он обессиленный присел прямо у воды. Зачерпнул трясущейся рукой и поднес воду ко рту. Попытался сглотнуть, закашлялся и его едва не вырвало. Витька стоял поодаль от него и ждал, пока дед откашляется. С усилием поднявшись, дед подошел к мальчонке. Тот показал на воду. Виктор проследил взглядом за его рукой. Прямо перед ним отражалась его бледная, перекошенная физиономия. Волосы всклокочены, испуганные глаза. Но узнать себя можно, подумал он. Присмотревшись, когда собственное изображение расплылось и фокус переместился дальше, вглубь озера, он замер. В прозрачной воде было хорошо видно бледное лицо Мирона. Тот лежал поперек груды камней, раскинув руки, головой к берегу. Казалось, он бежал от острова и потом опрокинулся навзничь. Виктор обернулся и посмотрел вверх. Высокий покатый бок огромного валуна, с вершины которого он накануне видел камень, похожий на череп. Мирон свалился со скалы? Падая, перевернулся в воздухе? А где же этот второй, «грибник» где? Наверху, словно откликаясь на его мысль, показалась фигура. У «грибника» на голове красовалась белая капитанская фуражка с золоченым крабом.

XI.

– Эй, Робинзон, давай сюда! Поднимайся, чаю попьем!

Костер весело потрескивал, тепло расслабляло и окутывало дремой. Чайник закипал, поплевывая через носик на горящие поленья.

– Тебя звать как? – спросил «грибник», – меня Матвеем Лукичом.

На вид «грибнику» было, наверное, лет пятьдесят, и Виктор решил, ладно, пусть с отчеством, и ответил:

– Виктор. Я вас узнал, точнее, видел уже.

– Да? – ничуть не удивившись, ответил тот, – и я толковал Мирону об том же самом! Хоть мельком, но непременно заметил. Заметил – запомнил. Запомнил – сказал! Спросят – скажет! А спрашивать будут скоро. Куда, мол, человек пропал? Продал дом и пропал? А деньги его куда подевались? Верно?

После некоторого молчания продолжил:

– Как думаешь, спросят?

Виктор кивнул:

– Спросят!

– Вот! А Мирон не верил. Это же яснее ясного, что спросят! Еще удрать хотел! Смешной, честное слово!

Он окинул взглядом собеседника:

– Ты меня в лесу заметил, у станции? Верно?

Виктор молча кивнул. Потом покосился на сидевшего рядом Витьку. Тот сидел на корточках, прижав руки к груди, и глядел на пламя.

– Ты чего на остров пошел? Турист что ли? – спросил Матвей Лукич, снимая закипевший чайник с огня.

– Не говори ему, деда, – зашептал мальчонка, – не говори, пусть уплывает.

Виктор кивнул головой:

– Не скажу, – и, повернувшись к мужику, объяснил, – внучок просит не говорить.

Тот замер, держа чайник на весу. Потом присел, вглядываясь Виктору в лицо.

– Внучок, говоришь? Он что, здесь? – Матвей Лукич оглянулся, – где?

Витька приглушенно захихикал в кулак, поглядывая заговорщицки на деда. Тот тоже улыбнулся.

– Слышь, Витя, ты позови внучка-то! Что он в лесу прячется!? – Матвей Лукич оглядывался по сторонам.

– Вы его тоже убьете? – поинтересовался Виктор и обменялся взглядами с веселящимся Витькой. «Грибник» перестал озираться и встревоженно взглянул ему в глаза.

– Убью? – помолчал, о чем-то размышляя, – да, пожалуй, убью.

– Нет, такое здесь никак нельзя! – торжествующе улыбнулся мальчишка, – это же остров!

Виктор согласно закивал головой и повторил:

– Никак нельзя! – и пояснил Матвею Лукичу – остров!

– Вот именно, – настороженно ответил тот, – именно остров. Никто искать не будет. А будут искать, то копать все равно здесь никто не захочет. Потому что лениво! Лень – это любимое занятие у людишек.

– Деда, скажи ты ему! – вздохнул Витька.

– Никак нельзя, – повторил Виктор, – на острове умереть нельзя. Даже если закопать в землю. Живешь, пока не уедешь. Уедешь, и все – конец!

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался мужик, – как это? Живых закапывают запросто! Закопают, подождут чуток и глядишь, он уже мертвый. Умер, то есть.

– Да ну его, дед! – огорчился мальчонка, – он ничего не понимает!

– Да, ничего не понимает, – согласился Виктор и, обращаясь к «грибнику», продолжил, – тут я бессмертный. Никто, ни вы, никто другой мое бессмертие не отменит. Только я, если захочу или надоест, сяду в лодку и уплыву. Тогда вы правы – умру. Хотя, – он покачал головой, – может, я заблуждаюсь. Как думаете, волен я выбирать смерть или нет? Вот вы, мне думается не зря тут. Имя у вас ведь не спроста такое. Как у Евангелистов: Матвей и Лука. Может, вы перст Божий, типа архангел Гавриил, вестник смерти.

Матвей Лукич покачал головой:

– Вон оно чо! У тебя с головой совсем плохо. Закрутил-то как! А что, может и архангел, – он ухмыльнулся, – как там, «ужас, летящий в ночи»! Или то не ангел смерти? Все одно, я один решаю, жить тебе или нет!

Он помолчал, потом хохотнул:

– Первый раз со мной такое! Смешно даже! Я-то думал, ты проситься будешь. А ты такую лабуду развел!

– Ну, ничо, – он стал разливать чай по кружкам, – я не больно. Ты это, представь, что будто сидишь в комнате. Свет горит. Потом кто-то щелкает выключателем, и всё – темнота. Всё!

Он протянул ему кружку с чаем.

– Сон? – спросил Виктор и взял кружку. Потом посмотрел на внука:

– Хочешь?

Тот отрицательно замотал головой.

Матвей Лукич снова замер, наблюдая за ним. Сглотнул и поинтересовался:

– Это внук что ли?

Виктор кивнул.

– Внук, значит? – вздохнул «грибник», – ну и слава Богу! Всё меньше греха на душу брать. Хотя всё едино!

– Вы правда верите? – чай был в меру горячий и горчил.

– В Бога что ли?

– Нет, в то, что можете меня здесь на острове убить?

– Ты Мирона видел? Он как, сильно на живого похож?

– Мирон? – переспросил Виктор, – так, то видение, галлюцинация. Как вы не понимаете?! У меня делирий, паранойя. Меня все преследуют, хотят убить. Ангел смерти, Мирон этот. Целитель, знаете эдакий смешливый человечек, напророчил. Про делирий и про видения. Говорит, делирий может вас, то есть меня, убить. Делирий! Не моя галлюцинация, не вы, Матвей Лукич, а токсический психоз.

– Вон оно чо! – «грибник» задумчиво разглядывал собеседника, потом кивнул, – ну как скажешь! Мне все равно. Ты что же, смерти совсем не боишься?

Витька зашмыгал носом. Он все так же не отрываясь смотрел на огонь: