- -
- 100%
- +
– Через шесть, максимум десять ходов ты поставишь мне мат. Я сдаюсь.
– Совсем не шесть ходов», – сказал Илайджа. – Я поставлю тебе мат в два хода.
Ну, я подумал, что он несет вздор, и сказал ему: «Попробуй». Он подумал с минуту, положив свою трубку на край стола, и протянул руку к своему ферзю. И тут вбежал Джетро Паркер и пригласил нас присоединиться к веселью.
Илайджа так и не сделал свой ход. «Закончим, когда вернемся», – сказал он. Джетро так торопил, что Илайджа даже оставил свою трубку. Ну, он так и не вернулся, чтобы закончить игру и докурить трубку. Лед на озере подломился, и…
– Да – вмешался я. – Я знаю, что случилось.
– Я оставил доску, как она была, фигуры и трубка. Убрать их все равно что… набросить тень на мои воспоминания о нем.
– Понимаю, – сказал я, думая, к чему это все приведет.
– Это было вечером неделю назад. Я поужинал и вышел во двор, чтобы набрать ведро воды и вымыть посуду. Меня не было пять, может, десять минут. Когда я вернулся, в кухне пахло табаком. Я никогда не курю, пока не вымою посуду. Я посмотрел на столик, на котором лежала шахматная доска, почти ожидая, что Илайджа ждет меня, чтобы закончить партию.
Конечно, тут никого не было. Но я сразу увидел, что одна из фигур передвинулась. Белый ферзь перешел на f5.
Я достаточно разбираюсь в шахматах, чтобы понять, что это значит.
– Черный король должен отступить, и не следующем ходу белый ферзь ставит ему мат. Умно!
– Еще как умно! Но кто передвинул белого ферзя? В кухне никого не было.
– Вы сами это сделали, не думая. Вы размышляли над проблемой и сделали это машинально.
– Может быть, – медленно сказал Фентон. – Но я видел следы в пыли, говорящие, что трубку Илайджи передвинули, и, когда я ее коснулся, она была горячая. Я ее не раскуривал, и ни один бродяга не тронет эту старую трубку из кукурузного початка. Да поблизости и нет никого, кто мог бы сделать такой ход. Нет, я подумал, что Илайджа, не погребенный в освященной земле, не может успокоиться, и его желание увидеть меня привело его сюда, как желание увидеть его тянет меня в озеро Ванука. Мы ведь были как две горошины, так близки…
Остальное я не слышал. Даже не слушал. Упоминание Фентона о бродяге позволило мне разгадать причину сходства, которое так меня тревожило. Он был похож на бродягу, которого я сбил машиной.
Есть ли связь между ранами тем вечером и тем, что происходит со мной с тех пор? Док Стоун отвечал на мои вопросы уклончиво. Эдит должна знать. Я высадил Фентона в ярде от его ворот, развернул машину и как можно быстрей поехал назад в лагерь.
Один из мальчиков сообщил, что Эдит в изоляторе. Я пошел туда, увидел, что она разбирает лекарства на полке, схватил за руку и повернул ко мне.
– Что сделал со мной тот несчастный случай, кроме того, что повредил ногу и руку? – спросил я. – Что вы с Кортом утаиваете от меня? Я ударился головой?
Ее глаза стали расширились, лицо посерело.
– Вы делаете мне больно, Хью.
– Хорошо, я делаю вам больно, – прорычал я, но слегка разжал руку. Рассказывайте. Быстрей. Расскажите мне, что случилось. Я должен знать. Понимаете? Должен.
И она рассказала – о переливании крови и об исчезновении бродяги. Это не имело смысла. Но все остальное с тех пор тоже не имело смысла. Я был в такой же темноте, как и раньше.
* * *Вся остальная часть дня, ужин и вечер прошли как в тумане. Но потом я собрался, потому что начинался Совет Племени, а я не хотел, чтобы большая ночь мальчиков была сорвана. Соревнования и игры прошли гладко. Наступил момент, когда я поднялся на платформу, воздвигнутую недалеко от берега и задрапированную так, чтобы напоминать большой камень. Это Скала Шамана, а я шаман, знахарь, который будет бить в барабан танца.
Мальчики, с раскрашенными лицами, со шкурами на плечах, заняли места подо мной. В дрожащем красном свете большого костра они действительно казались первобытными людьми.
Я поднял обитую барабанную палочку и начал отбивать ритм. Начался шаркающий танец. Энн репетировала его. Окружающие горы подхватили гулкие удары барабана и усилили его, так что вся чаша вокруг озера Ванука заполнилась размеренным грохотом.
Этот грохот отзывался во мне, в моей крови. Моя кровь билась в ритм с ним, и этот древний ритм становился все быстрей и быстрей. Это был гулкий, лихорадочный пульс мира, систола и диастола горячего сердца мира. И этот ритм не был тем, что я репетировал. Танец, прыгающее свирепое взаимодействие первобытных, одетых в шкуры дикарей подо мной было не тем танцем, которому их учили. Что-то говорило с нами, что-то более древнее, чем сама древность, говорило о конце лета, о смерти, от которой на этот раз, на этот раз, на этот раз деревья, под которыми мы прячемся, трава, которой мы питаемся, больше не оживут.
И не я бил в этот барабан. Что-то во мне, какая-то древняя память отбивала ритм, который эти горы не слышали уже неисчислимые столетия. Страх отбивал этот ритм, страх перед гигантскими зверями, которые бродят по лесу, перед летающими тварями, которые затмевают небо и обрушиваются на нас, чтобы пожрать. Но прежде всего страх перед маленькими людьми: они вызывают у нас ужас, потому что мы не можем понять, в чем этот ужас заключается.
Они здесь, эти маленькие люди, они выходят из озера, собираются вокруг, по обе стороны от освещенного костром места. Танцующие члены моего племени их не видят, а я вижу. Я шаман, я знахарь, которому ночь шепчет свои тайны. Но скоро они все увидят, все познают ужас, который приносят маленькие люди, если я не прогоню их, прогоню яростными ударами бум бум бум свого барабана.
Они отступают – шаг за шагом, дюйм за дюймом. Они уходят в озеро, не в силах противостоять моей силе, силе яростного барабана. Только один остается, их вождь, с ястребиным лицом, с глазами стервятника. Он стоит сразу за кругом света. Но его я тоже отгоняю – силой моих рук и моего первобытного барабана.
Нет! Не я отгоняю его. Он почувствовал, что один из нас ушел от защитной силы моего барабана и от костра в ночь. И он бросается за ней…
Я услышал крик, почти заглушенный грохотом барабана. Крик Энн!
– Прими это, Эд! – крикнул я, подумав в этот момент, когда пришел в себя от странного призыва, что мальчиков нельзя тревожить.
Потом я спрыгнул с платформы и побежал вверх по холму.
Позже я понял, что только я слышал крик, потому что был выше всех и холм не закрывал от меня крик. Но сейчас я не удивился, почему никто не побежал за мной спасать Энн. Я знал только, что она звала меня и что я иду к ней.
Я увидел фигуры перед пустым залом для отдыха; двое мужчин, один держит Энн за руку, другой стоит, вытянув вперед голову и сжимая кулаки. Я закричал, прыгнул, и мой полет закончился тем, что я ударил кулаком по жесткой челюсти. Человек с грохотом упал на влажную землю, а я повернулся к другому.
– Хью! – закричала Энн. – Хью, все в порядке! Я в порядке! Перестань, Хью! Не бей его!
– Вовсе не все в порядке, леди! – проворчал лежавший на земле. – Он сломал мне челюсть.
Энн схватила меня за руки, полусмеясь, полуплача.
– Что это? – отдуваясь, спросил я. – Что здесь происходит?
– Они из компании, – ответила она. – Из «Уорлд Пикчурз». Человек, которого ты ударил, частный детектив. Это он нашел меня здесь. А это Фрэнк Дженнингс, вице-президент, возглавляющий восточный офис.
– Но ты закричала…
– Да. Ирвин Болл, который патрулирует сегодня вечером, пришел снизу и сказал, что меня ждут у ворот. Они прошли в лагерь и неожиданно появились из-за этого дома, поэтому я закричала. Но потому, что меня захватил твой барабанный бой, и я удивилась.
– Послушайте, мисс Доринг, – вмешался Дженнингс. – У нас нет времени на разговоры. Если выедем немедленно, успеем на первый утренний рейс из Ньюарка.
– Я не поеду, – ответила Энн. – Я остаюсь здесь.
– Вы понимаете, что ожидание обходится компании десять тысяч в сутки?
– «Уорлд Пикчурс» может себе это позволить. Я достаточно заработала для компании.
– Хорошо. Но как насчет пятидесяти или ста тысяч, уже затраченных на съемки, если вы откажетесь? Как насчет других актеров и технического персонала?
Выражение Энн из упрямого стало задумчивым.
Она посмотрела на меня.
– Что мне делать, Хью?
Я не хотел, чтобы она уходила. Боже, как я хотел, чтобы она осталась! Только на ней держался мой здравый рассудок, только с ней я находил немного мира. Если она сейчас уйдет…
– Это твоя работа, Энн, – тихо сказал я. – Ты должна идти.
Она поморщилась, и огонь в ее глазах погас.
– Хорошо. Я пойду. – Она протянула ко мне руки. – Но ты придешь ко мне, Хью. Ты придешь, как только сможешь.
– Как только смогу, – пообещал я.
Но я знал, что это будет нескоро. У меня тоже есть работа. Она уведет меня на полмира и будет удерживать по крайней мере два года. Я знал, что будет ужасно тоскливо.
Глава II
Продолжение рассказа Хью Ламберта
После этого время сливается. Все, что я делал, становится неопределенным, хотя, должно быть, я делал все правильно, потому что никаких жалоб не было. Я вспоминаю в эти дни только картины суетливого лагеря, и всегда рядом со мной Эдит Норн, она смотрит на меня, всегда смотрит на меня, и выражение тревоги в ее глазах усиливается.
Но я слишком отчетливо помню ночи. Помню, как следит за мной вождь маленьких людей на темных тропах в лесу, подсматривает в окна моей спальни, как я мечусь на кровати без сна. Он больше не прячется. У меня прекрасная возможность наблюдать за его лицом стервятника, словно вырезанным из большого куска какой-то темной древесины. Я знаю, как выглядит это миниатюрное, в фут длиной, тело, одетое в какую-то плотно облегающую сверкающую ткань, похожую на гибкий металлический шелк.
Теперь я знаю, что вижу его только я. Однажды вечером он стоял прямо передо мной и Эдом Хардом, и Эд его не видел. Я едва не указал на него, но вовремя остановился, вспомнив, что это маленький человек – всего лишь результат моего воображения.
Я должен уйти от него. Должен уйти от лагеря. Когда между мной и озером Ванука будет расстояние, я излечусь. Но я должен остаться. Должен закончить свою работу.
Наконец наступила среда. Чемоданы мальчиков грудой лежали в лагере, ожидая грузовиков. Закончился прощальный банкет – длинный кошмар из речей, песен и приветствий, и я почти убежал в свою комнату за офисом, чтобы собраться. Это последняя ночь, билось у меня в голове, самая последняя. Завтра утром я уеду в Олбани, и озеро Ванука станет прошлым.
У меня дрожали руки, когда я подтащил свой чемодан к стене, открыл шкаф и начал доставать из него аккуратные стопки и укладывать их в чемодан. Теперь, после того как мы закончим подводить итоги лагеря, я смогу поговорить с Тони Вагнером о новой экспедиции в Месопотамию.
Но что это? Я возле шкафа, но я ничего не достаю из него. Напротив, я что-то в него укладываю. Укладываю свои брюки хаки на полку, где их место. Но ведь эти брюки я прежде всего положил в чемодан! Чемодан – я повернулся к нему – пуст!
Я сначала заполнил его, а потом опустошил! Я не уеду завтра. Озеро меня не отпустит.
Я был одержим озером. И знал, как от этого избавиться. Неожиданно я понял, как излечиться. Я сторонился его, сторонился мыслей о нем. Это было ошибкой. Если я спущусь к нему, остановлюсь на самом берегу и посмотрю прямо в этот жуткий свет, сражусь с этим адским притяжением и преодолею его, я сразу и навсегда освобожусь.
Я повернулся, вышел из офиса и пошел через лес к северному концу озера Ванука. Кто-то заговорил со мной. Боб Фальк, он снова патрулирует. Я почти весело ответил ему, что иду попрощаться с озером. Потом миновал его и вышел на берег, посмотрел на светящийся круг, который был теперь у самого берега.
– Я здесь», – сказал я. – Делай, что хочешь.
Что-то прыгнуло на меня. Прямо из воды прыгнуло и окутало ослепляющим фиолетовым свечением!
Показания Роберта Фалька, аспиранта инженерного факультета
Колумбийского университета
Штат Нью-Йорк
Округ Нью-Йорк
Город Нью-Йорк
Роберт Фальк, приведенный к присяге, показал следующее:
29 августа 1934 года я работал старшим воспитателем лагеря Ванука для мальчиков и находился в ночном патруле. Примерно в двенадцать пятнадцать я видел мистера Хью Ламберта, директора лагеря, и разговаривал с ним. Он спускался по холму к озеру и сказал что-то странное о прощании с ним.
Мой маршрут проходил вдоль северной границы территории лагеря. Поскольку говорили о бродягах, слоняющихся возле лагеря, я был бдителен. Деревья здесь растут редко, ярко светила луна, и я уверен, что увидел бы мистера Ламберта, если бы он возвращался.
Примерно через полчаса я спустился на берег, чтобы поговорить с ним. Его там не было.
В густой высокой траве, которая подходит к самой воде, я нашел его одежду. Одежда не была снята обычным путем. Это было невозможно. Потому что все было вывернуто наизнанку, как было одето, и все пуговицы, все пряжки были застегнуты.
Я подписываю свои показания 10 декабря 1936 года.
(подписано) Роберт Фальк
Продолжение рассказа Хью Ламберта
Фиолетовое свечение почти сразу исчезло, и я оказался в полной темноте, борясь с грубой тканью, наброшенной на меня. Моя голова нашла отверстие в этой ткани. Я выбрался из покрова и встал на ноги.
Ноги болели от соприкосновения с большими камнями. Я был там, где никогда раньше не был. Я был в лесу. Скорее в джунглях, но ни один человек не видел такие джунгли. От крупных частиц почвы поднимались стебли, разные по высоте, от моего роста до пятидесяти футов. Это были не древесные стволы, но большие жилистые оболочки из растительного волокна. Более короткие расплющивались кверху, а потом сужались до острого конца. От более высоких ближе к концу отходили стебли.
Некоторые из этих стеблей ветвились, другие превращались в палки, похожие на дубинки длиной с рослого человека. Листьев не было, но были плоды, какие могут расти на какой-нибудь далекой планете, но никогда на земле.
Одни в форме слезы, покрытые короткими волосами и с острием, выходящим из узкого конца. Другие – продолговатые чаши, покрытые белыми волдырями и жесткими волосами. Третьи…
Нет смысла описывать их все. Достаточно сказать, что этот кошмар залит кошмарным фиолетовым свечением. Достаточно, чтобы я дрожал не только от столкновения с этими безумными декорациями, но с холодом, который, как лед, касался моей кожи.
Моей кожи! Я совершенно обнажен! Никакой одежды, нет даже бинтов на руке и ноге, ничто не закрывает меня.
Я воспринимал все это: невероятные джунгли, мою обнаженность – не по порядку, а единым, как молотом, ударом по сознанию. Но тут краем глаза я уловил движение слева и повернулся. Я пригнулся, стиснув зубы, и с инстинктом, заложенным в костях человека и заставляющим искать оружие, схватил камень.
В пяти шагах от меня лежала змея, пяти дюймов толщиной и длиной в рослого человека. Ее тупая безглазая голова была чуть приподнята, как будто змея обнаружила меня только по запаху и теперь медленно соображает, то ли забыть обо мне, как о недостойном внимания, либо наброситься на меня.
Опыт научил меня, что дикие животные, млекопитающие или рептилии, редко нападают на неподвижные существа, если не охотятся за пищей. Я заставил свои мышцы застыть – впрочем, они и так были напряжены – и, затаив дыхание, ждал решения чудовища.
Если оно набросится на меня, я брошу камень и отскочу в сторону. Да. Но это в лучшем случае будет один шанс на тысячу. У меня были основания знать, что большая змея неуязвима ни перед чем, кроме выстрела из слоновьего ружья; я знал также, что змея способна двигаться со скоростью молнии.
Я ждал… Волоски на шее поднялись от чьего-то злобного взгляда, от угрозы, по сравнению с которой змея ничтожна.
Какое-то шестое чувство заставило меня посмотреть вверх. Надо мной в воздухе, по-видимому, без всякой поддержки висела тварь, в гигантском теле которой были все ужасы, на какие способно воображение человека.
Тело диаметром в два фута круглое и покрыто фиолетовой шерстью. У него восемь ног с двумя суставами, длинней отвратительного торса, с которого свисают. Но вершина ужаса – его голова, из которой выступают острые клыки; из громадных глаз глядят черные огни ада.
* * *В тот момент, когда я его заметил, чудовище собралось и прыгнуло на меня. Мышцы моих ног взорвались и отбросили меня в самое последнее мгновение для защиты; я вылетел из леса и оказался на поляне, покрытой неровными камнями. Волна накатилась на камни и обдала меня брызгами.
Чудовище не последовало за мной, и я потерял из виду змею. Я дико осмотрелся.
Только кисть Доре могла бы описать эту сцену. Я был крошечной мошкой в сердце невообразимо огромного пространства, насыщенного фиолетовым свечением; это не был свет, исходящий из одного источника; светилась сама текстура и позволяла видеть окружающее. Передо мной тянулись бескрайние бушующие воды.
За мной джунгли, а за ними поднимался какой-то темный пурпурный барьер. Барьер был с обеих сторон от меня, он изгибался, и я чувствовал, что где-то бесконечно далеко, в мирах от меня, его стороны соединяются.
Барьер уходил вверх миля за милей, лига за неизмеримыми лигами, и мое сознание не могло справиться с такой грандиозностью. Он был так высоко, что небо находилось не над ним, но было скреплено с его бастионами; только это сводчатое небо было черным, и на нем виднелись знакомые яркие звезды созвездий знакомого мира.
Я увидел созвездие Лебедя, а прямо под ним барьер превращался в вершину, и эта вершина была мне знакома. Я много раз смотрел на нее из лагеря Ванука. Каким-то невероятным, совершенно необъяснимым образом этот пейзаж иного мира располагался на том же месте, что и лагерь Ванука!
– Хьюламберт!
Я повернулся, услышав низкий голос, произносящий мое имя как одно слово. И увидел человека, стоящего на берегу, расставив ноги, и глядящего на меня. Непропорциональное тело этого человека укутано в облегающее одеяние из какой-то металлической ткани, блестящей, как шелк. У человека темное худое лицо с ястребиным носом и глазами стервятника. Это лицо из моих снов. И лицо маленького человека, который ночь за ночь преследовал меня в лагере.
Но он был того же роста, что и я!
– Кто… кто ты такой? – тупо спросил я, и пальцы страха сжали мне горло.
– Ванарк, – ответил низкий голос. Он горизонтально протянул перед собой левую руку, расставив пальцы, так что я смог увидеть перепонку между ними, и сказал то, что мне еще много раз придется услышать: – Гор Сура.
Странно, но я, словно не по своей воле, тоже протянул руку и ответил:
– Гор Сура.
Ответил машинально. Мой мозг не участвовал в произнесении этих слов. Он был ошеломлен неожиданным открытием.
Маленький человек не стал ростом с меня. Это я стал маленький, как он. Каким-то невероятным волшебством я уменьшился до двенадцати дюймов. Все сразу встало на свое место. Огромный барьер – это горы, окружающие озеро Ванука. Гигантские джунгли – высокая трава на берегу озера. Змея – земляной червь, а чудовище, которого я едва избежал, – паук. А это безграничное ревущее море – само озеро.
– Идем, Хьюламберт», – сказал Ванарк, опуская руку. – Надевай это, и идем.
Я машинально взял у него темный сверток, так же машинально, как ответил на необычное приветствие, повиновался его приказу. Это был какой-то внутренний приказ, но более сильный, снова призыв озера, которому я противился так долго и так безуспешно. В этот момент у меня не было своей воли. Только какая-то чужая внешняя воля, в ответ на которую я двигался.
Как только я взял сверток, он развернулся, и я увидел, что это такое же одеяние, как у него. Я оделся, вставив ноги в отверстие для шеи; каким-то образом я знал, что так нужно надевать этот костюм. Материал покалывал, как живой, и костюм, словно разумный, плотно охватил мое тело.
Надев костюм, я встал и, подражая Варнаку, натянул на голову капюшон, прикрепленный у меня за шеей. Капюшон полностью охватил голову и слился с окружением шеи; соединение получилось без малейшего шва.
Затем, повинуясь той странной силе, которая подавила мою волю, я вслед за Ванарком пошел в море.
Я мог видеть сквозь ткань и дышать через нее. Мог дышать, даже когда волна полностью покрыла меня. Казалось, ткань костюма способна, как рыбьи жабры, извлекать кислород из воды!
Вторая волна сбила меня с ног. Я поплыл – но перестал двигать руками, увидев, что Ванарк неподвижно лежит на поверхности. Неподвижно – относительно его конечностей. На самом деле он скользил в воде, не делая никаких усилий.
Я держался за ним, понимая, что меня тянет какая-то сила, которую я могу почувствовать только по ее действиям. А она тянула меня все быстрей и быстрей.
Я находился под поверхностью! Я опускался прямо в неизмеримые глубины озера Ванука. Не тонул. Просто все быстрей погружался, а передо мной и подо мной была все время смутная укороченная фигура Ванарка.
В Южных морях я нырял за жемчугом до глубины в двадцать фатомов [Фатом – морская сажень, 6 футов или 1.89 метра. – Прим. пер.]: это самая большая глубина, доступная незащищенному человеку. Но это было не ныряние, а стремительное падение в водную пропасть, неизмеримую и страшную.
* * *Грандиозный спуск продолжался бесконечно. Я сознавал, что опускаюсь с такой скоростью, что нельзя сказать, что я тону; я опускаюсь прямо на дно глубокой подводной долины в милях от поверхности. В необычном фиолетовом свечении, пронизывающем эти адские глубины, куда никогда не доходит луч солнца, я видел под собой неясную фигуру Ванарка, всегда подо мной. Я даже сознавал, что расстояние между мной и всем, что мне знакомо, непрерывно увеличивается.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.