- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ.
Наше время. Россия. Курганская область. Шатровский район.
Они долго ехали в молчании. Комфортный автомобиль не гарантировал отсутствие семейных ссор.
– Да где же она, эта твоя «малая родина»? – женщина сердилась, снова тыкала в экран телефона. Будто «Дубль Гис» мог ответить ей что-то. – Ни хрена тут нет! И воняет невыносимо.
Пахло гарью. Не просто дымом костра – густым, тягучим смрадом горящей земли. Торфяники. Они тлели где-то под ногами, под колесами. Этот бесконечный лес вдруг стал казаться ловушкой.
– Да тут она, – пробормотал парень в белой футболке. Он внимательно всматривался в чащу. Но лес не отзывался. Ни знакомых очертаний, ни запаха детства. Угрюмые сосны, черные от копоти. – Я точно помню, здесь, где-то…
Впереди, за поворотом, высоко взметнулось облако дыма. Оранжевые языки пламени лизали верхушки деревьев, пытаясь дотянуться до неба.
– Слушай! – Женщина вцепилась в его плечо. Ногти впились в кожу. – Ну их всех к собакам! Поехали отсюда. Страшно.
Он морщился. Горячий воздух бил в лицо, пахло не только гарью, но и чем-то еще. Сладковатым, гнилым.
– Ну, – неохотно согласился он, – может, и поехали. В другой раз.
Разворачивались медленно, колеса скрипели по разбитой грунтовке. И вдруг – движение.
Из леса. От самого дыма. На четырех конечностях (или это были руки?), обгорелое, липкое, будто слепленное из расплавленного пластика и кожи. Глаз не было. Только черные провалы. Дымящиеся, как тлеющие угли.
Оно бросилось к машине.
Женщина завизжала. Парень рванул заднюю передачу, мотор взвыл.
А оно остановилось.
Замерло посреди дороги. Капли чего-то темного, чадящего, падали с него на асфальт. Шипели. Существо издало звук – не рык, не вой – что-то вроде скрежета металла по стеклу. Оно бросилось к ним, но вдруг остановилось. Замерло. Потом резко рвануло в сторону. Через дорогу, в кювет, и скрылось в кустах.
– Гони! – кричала женщина.
Он дал по газам. Машина рванула с места. Тормоза завизжали на повороте.
Лес вокруг внезапно стал чужим, враждебным. Казалось, за каждым деревом притаилось оно. Или что-то похуже… Город был не так далеко. Всего двадцать минут езды.
А в зеркале заднего вида, в клубах дыма, мелькнуло что-то. Может, тень. Может, просто показалось.
Город встретил их огнями, шумом, привычной суетой. Молчали.
– Это… Это было… – начала женщина.
Но парень резко перебил:
– Ничего не было. Торф горел. Дым. Глюк от угарного газа. Все.
Она кивнула. Слишком быстро и нервно.
Но пахло гарью еще долго. Даже дома, запершись на все замки, они молча пили чай, избегая взглядов друг друга.
ГЛАВА 1. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.
– Укладывайся-ка поудобнее, Даниилка. Молчи и слушай, – начала сказку Мотя, заботливо поправляя одеяло на внуке.
Ее пальцы, узловатые, но все еще ловкие, разглаживали складки на стеганом одеяле. В избе было тепло и уютно: потрескивали дрова в печи, пахло сушеной мятой и воском от горящей свечи. Опка храпела на полатях. За этой идиллией сквозило что-то незримое. Сама тьма за окном притаилась и слушала.
– Очень давно случился раздор в большой лесистой стране, – продолжила бабушка, ее голос приобрел мерную, завораживающую интонацию. – Не смогли договориться между собой мудрейшие: каждый тянул одеяло на себя. Думали только о своей выгоде. Стали гибнуть люди, один за другим. Брат шел на брата, отец – на сына. Страшное было время.
Она замолчала. Смотрела в пламя свечи. Тени на ее лице задвигались, ожили.
– И однажды самый младший из мудрейших не выдержал. Собрал он свое многочисленное семейство, да и ушел далеко. Из самого сердца Руси, да в наши непроходимые северные леса. В самую чащу, где и зверь не всякий водится. И птица не каждая летит. Чтобы не видеть и не слышать страшного. Спасти близких от ненависти, что раздирала земли вокруг.
Даня притих, уткнувшись подбородком в колени. Он знал – это не просто сказка.
– Вырубили они там просеку, – продолжала Мотя. – Настроили домов, крепких и добротных, укрыться от непогоды и зверей хищных. Посадили огороды, палисадники, чтобы кормить себя и детей. Завели птицу да прочую домашнюю скотину. Жизнь наладилась. Становилось все, как и раньше. Жили мирно, работали, не жаловались. Неплохое поселенье получилось.
Она вздохнула. Точно прошла через всё, о чём говорила…
– Только стала приходить ночами, а потом утром, вечером, даже днем, серая морось. Она, как редкий туман, тянулась с болот, мутная и коварная. Приносила с собой несчастья, болезни, испуг…
Даня почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– В деревеньке стало страшно ходить не только по ночам, но и днем. Скотина начала дохнуть. Среди кур пошел мор. Несли они яйца без скорлупы, да и те все с кровью. Собаки попрятались. Перестали лаять, только выли жалобно, предчувствовали беду. – Бабушка понизила голос до шепота. – Какие-то огни мелькали над озером. Сети вытаскивали все изорванные, словно их зубами рвали. А рыба, что все-таки удавалось поймать, была в больших укусах неизвестного зверя.
Замолчала. Даня смог представить эту картину.
– А уж когда несколько молодых здоровых женщин родили мертвых младенцев, тут уж старейшины ждать не стали. Поняли, что беда пришла непростая.
Даня вздрогнул. Стало страшно. Бабушкин голос такой серьезный и таинственный, что нельзя не верить…
– Собрали достойные дары, – продолжала бабушка Мотя, – и пошли в заветное место. В самую темную глушь, где никто не живет. Совершили там обряд древний, стали просить помощи у высших сил.
Она закрыла глаза.
– И к ним для великого уговора спустились два старца. Один весь в черное одет с головы до ног, а борода и усы серебром отливают. Второй – в белоснежном одеянии, чистом и светлом, точно ангел. Седовласый, с глазами синее неба.
Она сделала длинную паузу. Фантазия Дани разыгралась…
– О чем говорили на этом совете, из простых людей никто не знает. Только после этого Договор был заключен. И с тех пор в поселении снова настали мир и покой. Днем солнце стало светить ярко, а ночи уСтановились тихие и спокойные.
Бабушка улыбнулась. Но в улыбке не было радости.
– Скажу тебе больше: скрытые силы стали помогать и поддерживать местных. Даже нашлась своя охрана. Страшная, голодная, но надежная. Расцвела деревенька, богатой и счастливой стала.
Она вздохнула. Посмотрела на Даню печально.
– Так мне в детстве бабка рассказывала, а сейчас я тебе. Суть Договора была проста: за защиту и покровительство при жизни мы, обитатели Челобитово, после смерти оставляли часть своей души в этой земле. Она здесь и оставалась навсегда, не могла уйти. И переходила в одно из ночных существ. Тех, кого днем не увидишь – встретить можно только в кромешной тьме.
Говорили, именно для таких Переходов и возвели переправу. С виду обычная скрипучая дощечка через болотную трясину. Но на самом деле это путь в иные миры, неземные, неподвластные человеческой воле. Все, кто родом из этих мест, могли свободно проходить по ней в Челобитово и обратно, в обычную жизнь. Пока оставались живы. Чужаки хоть и редко, но раньше могли попасть в деревню, обойдя стороной. Но, чтобы оказаться именно в Челобитово, надо было пройти через тот самый Переход. Открывался он только местным. Чужих не пропускал. Либо дорогу найти не могли – кружили до изнеможения, либо вообще исчезали. То ли в трясине гибли, то ли в лапах диких зверей. Своеобразной охраны этих мест. Скоро посторонних и вовсе не стало.
Но время шло. Старел и истончался сам Переход. Начинали закрываться и тайные территории, вроде нашей Челобитово. Затянутые хрустальной паутиной веков исчезали они навсегда. Но только не для всех. Как и существовали они тоже не для всех…
А когда-то, еще в моей молодости, Челобитово считалась людным поселением. Все ходили, ездили туда-сюда. До поры. Потом тише стало …
Здесь скрыто приСтанище скрытых темных сил. Таких деревень в России много. И выглядят они почти как все поселения в глуши. Тот же уклад жизни, отношения, крестьянская работа. Днем – ничем не примечательная деревенька. А ночью… все меняется, возвращаясь к своей истинной сути.
Все чаще проявляются странные, мистические вещи. Мы относимся к ним спокойно, буднично. Не афишируем даже друг перед другом. Просто принимаем, как естественный ход событий. Местная данность.
Данино сердце трепетало.
– Моть, а что, есть и другие, такие же деревни?
Мотя скорбно кивала головой, поправляя одеяло.
– Есть, конечно. И деревни. И потерянные частички душ, переселившиеся в странных существ. Много такого всего на нашей древней необъятной земле. Пойди разбери. Кто такие эти местные. Прямо – аборигены!
Она улыбнулась уголками губ.
– Так что не удивляйся, если что увидишь или услышишь. Необычное. Знай, что это наши предки, которые оберегают нас и по сей день. Деревня получила название – Челобитово. И мы все с того дня носим фамилию – Челобитовы.
ГЛАВА 2. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД.
Мать была совсем нехороша уже. Не та цветущая женщина с румянцем во всю щеку, что еще весной гоняла кур со двора и пела, замешивая тесто. Она теперь больше походила на больного ребенка. Худая, прозрачная, будто вылинявшая. Кости резко выступили под кожей. Особенно на запястьях, где раньше звенели тонкие браслеты. Под глазами залегли тени. Не просто синие, а темно-лиловые. Точно кто-то приложил две спелые сливы.
Ходить она уже не могла. Только полулежала в плетеном кресле у окна, подложив под бок свернутое одеяло. Смотрела на солнечный двор. Взгляд скользил по знакомым местам – колодец, огородик, где уже месяц не пололи траву, сарай с расшатанной дверцей. Очень мерзла. Кутала и кутала свои руки. Особенно кисти. Одевала перчатки, сверху наматывала какие-то тряпки. Даниил терялся. Раньше она была не такой.
Заметил случайно, когда подал матери кружку с чаем. Взяла неуклюже, пальцы больше не слушались. Скрюченные, узловатые. Кожа на них теперь неестественно натянута. Прозрачная, как пергамент. Сквозь нее проступали синие жилы, извилистые и толстые. Такие чернильные нити, вплетенные в плоть.
Он не смог сдержаться. Вздохнул. Мать тут же спрятала руки в складках одеяла, как пойманная на чем-то постыдном.
– Это ничего… – прошептала она. Даже голос стал пустым. Не ее.
Даниил с тех пор ловил себя на том, что украдкой следил за ее руками. Увечья менялись с каждым днем. Суставы выпирали все больше, пальцы скрючивались. Ногтей не осталось вовсе. Только желтые восковые вмятины на кончиках. Странные синие сосуды от кистей теперь ползли вверх. К предплечьям, локтям. Отрава медленно поднималась по жилам.
Когда думала, что он не видит, она сжимала кулаки. Пыталась разогнуть пальцы… Но они уже не слушались. Тогда она закусывала губу, в глазах мелькало что-то дикое, страшное. Казалось, что он и не знает ее. Вообще.
А однажды ночью услышал, как она плакала. Тихие, сдавленные всхлипы. Стыдилась даже собственных слез. Даниил стоял за дверью. Чувствовал, как что-то тяжелое подкатывает к горлу.
Но войти не решился.
И еще. С некоторых пор по ночам вокруг фермы раздавался волчий вой. Не обычный, каким перекликаются звери в дальнем лесу. Особенный. Протяжный, горловой. Кто-то нарочно выводил ноты, играл на невидимой дудке. Она очень плохо на это реагировала. Вцеплялась в подлокотники, начинала дрожать мелкой дрожью и креститься. Нелепо, тыча пальцами то в лоб, то в плечо. Даниил не знал, была она крещеной или нет. Разговоры об этом никогда не заводились. Раньше.
Подошел день, когда она без всяких предисловий вдруг решилась:
– Поедешь к отцу.
Он замер с ложкой в руке. Гороховый суп в тарелке вмиг стал несъедобным.
– Там тебе будет плохо, – продолжила мать, не глядя на него. Она будто сообщала о том, что завтра пойдет дождь. – Ничего, потерпишь. Может, хоть жив оСтанешься.
Что больше потрясло, Даниил не знал. «Отец», не произносившийся в их семье никогда. Ни шепотом, ни вслух, ни в страшных ссорах. Или ее свирепая решимость. Выносила приговор. Или понимание, что вся жизнь перевернулась. Опять.
Она ему все объяснила про Переход. Не сразу. Сначала молчала, сжав губы. Слова застревали где-то внутри. Потом заговорила резко, отрывисто. Боялась передумать.
– Ты и сам, помнишь: деревня как деревня. Глухомань. Но такие же огороды, покосы, посиделки на завалинке. И даже чужаки изредка находили дорогу – кто по делам, кто к родне. Но чтобы попасть именно в Челобитово, в ее настоящую сердцевину, надо было пройти через Переход. Старая, скрипучая доска через болотную трясину на краю деревни. С виду – ничего особенного, не мост, так, ступенька одна. Но это дверь. Между мирами, измерениями, как вы сейчас говорите. Она пропускает только своих. Тех, чья душа отмечена здешним местом, кто частью своей уже здесь пребывает. Местные проходили, даже не задумываясь. Раз – и оказывались дома. А чужих она не впускала. Могли часами кружить и видеть лишь обычную гнилую дощечку над черной водой. А могли и вовсе сбиться с пути, исчезнуть. То ли в трясине, то ли став добычей добычей живой охраны лесных границ.
Заставила повторять. Маршрут, слова, которые нужно сказать. Порядок действий. Потому что без подношения к отцу приходить нельзя. А достойный подарок могли дать только бабки. К ним же можно попасть только через Переход. И то. Не всем. Но ему – можно.
Одна из них – уже призрак. По Договору. Вторая – почти. Все по тому же Договору.
– Иди к ним и делай все, что скажут, – шептала мать, хватая его за руку. Пальцы холодные, цепкие. – Слово в слово. Шаг в шаг.
Даниил кивал. Волновался. Живот сводило, во рту сохло.
Окончательно добил его бойфренд матери. Громоздкий, этакая старая дубовая колода, фермер. Руки – коряги, спина – доска, лицо – выжженное солнцем поле с редкими морщинами-бороздами. Он не говорил. Зачем? Все и так ясно: земля, работа, мать. Он чувствовал ее, как никто. Кожей, нутром, каким-то древним звериным чутьем. Улавливал вздохи, усталость, тихое отчаяние. И молча вставал стеной рядом, как будто одним своим присутствием мог прикрыть от всего.
Поэтому и соседи с ними общались крайне неохотно. Ничего, что касалось матери, делать было нельзя. Нельзя прикасаться, в том числе случайно. Нельзя долго смотреть на нее. Лучше не разговаривать с ней. И, видимо, думать тоже было нельзя.
Если отчим впадал в бешенство, а это хоть и редко, случалось, разбегались все.
Даниил познакомился с ним, когда мать забрала от бабок. Сюда, на ферму. В этот дом, пропахший хлебом, потом и навозом. И странным густым запахом мокрой собачьей шерсти, смешанным с огромной дозой парфюма. Самого агрессивного, который только можно представить. Бойфренд тогда лишь кивнул – мол, живи, коли пригнали. И больше не лез. Не воспитывал, не грузил. Просто был.
Не любил и его, Данину, кровь, почему-то. Буквально – шарахался. И Даня знал: порезался – прячься. Но отчим еще обладал очень тонким для деревенщины обонянием. Мог от мелкого пореза Дани буквально кидаться на стену. Сам был строгим веганом. Без дураков. Очень строго. И конкретно.
А сейчас поднял на Даню глаза. Медленно, тяжело. И покачал головой. Поцокал языком, будто лошадь фыркала. Сочувственно. Видимо, все было настолько плохо, что даже этот молчаливый увалень не смог промолчать. Не словами, так вот этим вот: взглядом, цоканьем, всей своей неподвижной грузной жалостью. И отвратной вонью свалявшейся шерсти.
От этого стало еще хуже.
Добирался Даня долго и мучительно. Доехал. От автобусной оСтановки до деревни Челобитово всего ничего. Полтора километра по узкой тропинке. Меж сосен и кривых берез. Днем просто лесная дорожка, местами заросшая мхом, протоптанная до глиняного дна. Вечером граница. Переход. Между мирами.
В деревне не был давно. С детства. Но сразу вспомнил, когда подошел. Где-то внутри он знал, как там все устроено. Значит, мать права. В нем текла та же кровь. Многие картинки из его снов таки были наяву. Все в том же детстве. Просто стерты избирательной памятью. Счастливые моменты. И кошмары. Особенно кошмары.
Даниил шагал медленно. Чувствовал, как с каждым шагом реальность истончается. Будто старая пленка на стекле. Первые метры еще принадлежали привычному миру. Под ногами хрустели прошлогодние шишки, воздух пах смолой и нагретой хвоей. Обычный реденький лесок, каких сотни вокруг города. Вот только…
«Странно», – пробормотал Даниил, оСтанавливаясь посреди тропы. В этой внезапной тишине голос прозвучал неестественно громко. Птицы не пели. Ни синиц, ни дроздов, ни даже надоедливых ворон. Будто все пернатые разом онемели или покинули эти места. Только верхушки сосен шевелились от ветра и скрипели. Точь-в-точь, как старые двери в заброшенном доме.
Середина пути – граница. Тропинка внезапно сузилась до тонкой ниточки, едва различима среди мха и папоротников. Даниил наступил на серую кочку, поросшую изумрудным мхом. И замер. Рядом отчетливо виднелся свежий след. Четкий отпечаток босой человеческой ноги. Кто-то только что прошел здесь. Но вокруг не было ни души. Ветер резко стих, воздух стал сластить. С легким привкусом отвратительного гнилья.
«Кислородное опьянение», – попытался убедить себя Даниил, чувствовал, как учащается пульс. Знал: дело не в этом. Свет странным образом мерк, хотя до заката оставались часы. Яркое и желтое минуту назад солнце стало тусклым пятном за плотной пеленой облаков, сгустившихся над верхушками деревьев.
По краям тропы появились лужи. Нет, не лужи. Черные бездонные глаза, следившие за каждым его движением. Болотца-близнецы. Вода в них Становилась неестественно темной, матовой. Казалось, что в глубине шевелится нечто. Даниил резко ускорил шаг, забормотал себе под нос: «Не смотреть. Не думать». Но периферией зрения видел, как вода в этих «лужах» начинает подниматься. Переливаться через края. Вот уже мокрая трава захлюпала под кроссовками, а дождь не шел уж неделю.
Свет продолжал меркнуть, тени Становились длиннее и гуще. Даниил оступился. Едва не упал. «А-а-а!» – вырвалось у него, когда понял… Тропа… исчезла. Перед ним расстилалось настоящее болото, пахнущее гнилью и тиной. С пузырями, лопающимися на поверхности. А посреди – старая покореженная доска. Единственный путь вперед.
Последние метры. Даниил, стиснув зубы, шагнул на доску. Дерево жалобно прогнулось, пискнуло, но выдержало. «Раз-два. Раз-два», – отсчитывал он шаги. Стараясь не думать о том, что снизу булькало и шевелилось в черной воде. И, наконец, сухая земля под ногами. Последний поворот. Вот уже и дома виднеются.
Даниил поднял голову. Перед ним стояла деревня Челобитово. Та самая, которую он помнил. Кто-то вынул из его детства глянцевую открытку и подсунул к самым глазам. Домики яркие, точно игрушечные, с резными наличниками и плотно пригнанными бревнами. Крепкие заборы, выкрашенные в синь и охру. Крыши то красные, то зеленые. Может, их специально раскрасили. Палисадники буйствовали «золотыми шарами». Яркие желтые головы качались под своим весом. А в огородах выстроились подсолнухи. Высокие, тяжелые, с черными маслянистыми сердцевинами.
Но картинка продержалась всего несколько минут.
Сумрак сгущался. Вдруг, все начало рассыпаться. Края домов поплыли, заборы задрожали. И мир распался на тысячи мелких пикселей. Как изображение на экране старого телевизора перед грозой.
А когда мгла расступилась, перед ним оказалось совсем другое поселение.
Странно. Деревня теперь отделена от внешнего мира практически незримой, сотканной из тысячи нитей, похожих на паутинки, плотной тканой стеной. И кисея эта стеклянно поблескивала. Было ощущение, что сжималась. Подгоняя внутрь себя деревенское пространство.
Низкие покосившиеся избы, придавленные небом. Стены, поеденные жучками, с торчащей серой щеткой мха. Окна узкие, подслеповатые. Затянуты мутной пленкой, за которой чудилось какое-то движение. Заборы кривые, сколоченные наспех из гнилых досок. Со ржавыми гвоздями, торчащими клыками. Ни людей, ни собак. Только ветер, сметающий с дорожек между домами, сор.
И тишина. Настолько глухая, что слышно, как где-то вдалеке, на краю деревни, монотонно брякал оторванный засов. То ли калитка болталась, то ли кто-то осторожно пробовал ее приоткрыть.
Даниил оцепенел.
Это была Челобитово.
Но не из его памяти.
Покосившаяся контора с вывеской. И на ней кривыми буквами выведенное: «Добро пожаловать. Поселение образцового содержания». Последние слова слились в одно: краска потекла от дождя.
Знакомый дом. Первый номер. Даниил не сделал и шага вперед. На спине, между лопатками, возникла острая боль. Точно кто-то щелкнул ножницами с полукруглыми лезвиями. Тонкий порез в форме серпа тут же начал кровоточить. Цена за Переход. Об этом предупреждала мать. Даниил сжал зубы. Теплая струйка крови стекала по позвоночнику. Сделал шаг к знакомым воротам.
Деревня встретила запахом прелой соломы и старой древесины. Где-то хлопнула дверь. Но на улице по-прежнему ни души. Только редкие занавески в окнах чуть колыхались. Видно, что за ними кто-то стоял. Наблюдал. Даниил дотянулся, потрогал порез на спине. Кровь уже сворачивалась. Оставался липкий след. Глубоко вздохнул и двинулся вперед. К дому, где его ждали.
Даниил стоял посреди избы. Не в силах шевельнуться. Это были его бабки. Из детства. Жили словно в другом измерении. Дом не пах привычной деревенскою затхлостью, а сушеными травами, воском и… землей. Свежей, как только что выкопали из глубины. Из могилы, например.
Они узнали его сразу.
– Даняка, родненький! – завопила первая. Высокая и костлявая. С темным лицом, изрезанным морщинами глубже, чем кора старого дерева. Пальцы, холодные, узловатые… Впились в его плечи.
Вторая, маленькая, круглая, полупрозрачная, заплакала беззвучно. Слезы капали на пол. Оставляли странные темные пятна.
Они обнимали его так, будто пытались впечатать в память каждую косточку. Пахли старостью, моченой брусникой и чем-то еще. Горьким, лекарственным.
– Думала, не дождемся, – шептала высокая. Голос скрипел. – Уж и ночи считали, и звезды…
Но едва первые слезы высохли, они засуетились, забегали по избе. Даниил видел, что им страшно. Не за себя. За него. Они собирали его к отцу, как на казнь. И торопили, подталкивали к выходу. Здесь тоже остаться было хуже любой участи.
– Да быстрей, быстрей, не задерживайся ни на минуту! – причитала полупрозрачная бабка, запихивая ему в руки узелок. Прикосновение влажное, как мокрые листья.
Он пришел по приказу матери. Ослушаться не мог. Особенно теперь, когда ее словно и не было в живых.
Бабки собрали «провиант в дорогу». Так они это называли. Все по старинному обычаю. Яйцо, сваренное вкрутую, обернутое в льняную тряпицу. Куриную ножку, завернутую в пергамент. Жир проступал желтыми пятнами. Ломоть ржаного хлеба такой темный, что почти черный. Огурец, пахнущий не летом, а чем-то очень местным. Все это в вышитый платочек с причудливыми узорами. Где среди цветов проглядывали странные, не то руны, не то просто кривые стежки. Соль – в бумажном кулечке. А как? Аккуратно сложенном так, чтобы не рассыпалась.
– Иди, Даняка, – перебивали друг друга. – Значит, такая у тебя судьба. Ничего не поделаешь.
Высокая гладила его по голове. Пальцы путались в волосах.
– Может, и ничего… Привыкнешь…
Круглая шептала:
– Освоишься со временем…
Их голоса сплетались в странную песню.
– Неминучее в быту земном…
– Пути провидения неисповедимы…
– Столько ты перенес…
– Столько бед…
– А звездочка твоя все светит…
– Каждый вечер смотрим…
– Молимся…
– Чтоб не погасла…
Потом они замолчали, сговорившись. И высокая полезла под печь. Оттуда донесся скрежет. Как гвоздем по камню. Она вытащила что-то, завернутое в серую липкую от времени ткань.
Дощечка. Дряхлая, полуистлевшая. Явно пролежала в земле лет сто. На ней – то ли выжженные, то ли выбитые буквы, стертые до неузнаваемости. Даниил попытался разглядеть и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Буквы двигались.
Нет, это просто тень от свечи.
Затем – записка. Современная, на обычной бумаге, аккуратным почерком. Адрес.
Они могли писать нормально, когда хотели. Но всегда прикидывались деревенскими дурочками.
Из тени вышла Опка.
Она несла что-то в руках. Небольшую банку – темную, размером с кулак. Стекло настолько грязное, что не разглядеть содержимое.
– Возьми, – произнесла она. Голос доносился как из очень далекого места. – Тоже отдашь ему.
Ее глаза были сухими. Пустыми.
Мотя, что еще недавно бесцветно клубилась у стены, теперь стояла у двери. Держась за косяк.
– Иди, – шептала она. – Пора тебе, Даняка.