- -
- 100%
- +
Он провел рукояткой стека по её позвоночнику, сверху вниз, медленно пересчитывая позвонки. Аннабель выгнулась навстречу этому движению, сама того не осознавая. Её колени подогнулись, и если бы не столб, к которому она прижималась, она бы упала. Внизу живота разлилось тяжелое, тягучее тепло, которое пульсировало в такт ударам сердца.
Это было неправильно. Это было грешно. Это было божественно.
— Я вижу тебя настоящую. Ты дрожишь, твои губы приоткрыты, твои соски твердые, они трутся о ткань, требуя прикосновения. Это анатомия греха, сестра. Твое тело предает тебя. Оно жаждет подчинения.
Он обошел её и встал спереди. Кончик стека уперся ей в подбородок, заставляя поднять голову.
— Ты чувствуешь свою беспомощность? Ты ничего не видишь. Ты не знаешь, где я нахожусь. Ты не знаешь, что я сделаю. Твоя воля сейчас не принадлежит тебе. Она в моих руках и в этом инструменте.
Он провел стеком по её шее, слегка надавливая на сонную артерию. Аннабель судорожно сглотнула. Смесь ужаса и возбуждения была такой сильной, что у неё закружилась голова. Ей хотелось, чтобы он ударил. Чтобы он прекратил эту пытку ожиданием и дал ей разрядку через боль, или чтобы он поцеловал её. Она уже не понимала разницы.
— Наставник... пожалуйста... — прошептала она.
— Что «пожалуйста», Аннабель? — стек спустился ниже, уперся в живот, чуть ниже пупка. — Ты хочешь, чтобы я остановился?
«Нет», — кричало все её существо.
— Я хочу... я хочу понять, — прошептала она.
Габриэль убрал стек.
— Урок окончен.
Эти слова прозвучали как приговор. Темнота под повязкой стала нестерпимой. Аннабель стояла, тяжело дыша, чувствуя себя брошенной на краю пропасти.
Через мгновение она почувствовала, как его руки развязывают узел на затылке. Повязка упала и свет свечей резанул по глазам, заставив её зажмуриться.
Когда она проморгалась, Габриэль уже стоял у стола, аккуратно возвращая стек на место, в бархатный футляр. Он выглядел абсолютно спокойным, собранным. Никаких следов той тьмы, что шептала ей на ухо секунду назад.
— Эти предметы будут изъяты и уничтожены, — произнес он деловым тоном, не глядя на неё. — Мы закончили опись. Приведи себя в порядок, сестра. У тебя пылает лицо, не подобает инквизитору выглядеть так, будто она только что вышла из борделя.
Аннабель коснулась своей щеки. Кожа горела. Она посмотрела на Габриэля, на его широкую спину, обтянутую черным сукном. В её душе, там, где раньше была непоколебимая вера, теперь зияла дыра. И эта дыра жаждала быть заполненной им. Его голосом, его властью.
Она поправила сбившийся воротник, пригладила волосы и, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила:
— Да, наставник. Я поняла урок.
В глубине души она знала: это был не конец урока. Это было только вступление. И она, Аннабель, отличница Серого Ордена, впервые в жизни хотела провалить экзамен на святость, лишь бы остаться на пересдачу в этой комнате.
Глава 4. Очищение огнём
Ошибка Аннабель была непростительной. Она знала это еще до того, как Габриэль вошел в допросную.
Пленница — юная послушница тайного культа, пойманная во время облавы в порту, — плакала. Не кричала, не умоляла, а просто тихо, безнадежно всхлипывала, сжавшись в комок на ледяном полу. Её тонкие плечи вздрагивали под грубой тканью арестантской робы. Аннабель смотрела на неё и видела не врага веры. Она видела испуганного ребенка.
— Я... я просто хотела быть любимой, — шептала девушка сквозь слезы. — Они говорили, что богиня любит всех... что тело — это храм...
Рука Аннабель с занесенным пером дрогнула. Вместо того чтобы записать признание в ереси, она отложила протокол.
— Тише, — произнесла она, нарушая устав. — Выпей воды. Тебе холодно?
Она даже потянулась, чтобы накинуть на плечи девчонки свой плащ, когда дверь с грохотом распахнулась.
Габриэль стоял на пороге, подобный воплощению гнева господня. Его лицо было бесстрастным, но в серых глазах бушевал ледяной шторм. Он одним взглядом оценил ситуацию: плачущую еретичку, смягчившуюся инквизиторшу, стакан воды в её руке.
— Убрать, — тихо сказал он смотря на пленницу. Гвардейцы, возникшие за его спиной, подхватили девушку под руки и выволокли прочь, не обращая внимания на её слабые протесты.
Дверь захлопнулась. Они остались одни.
Аннабель медленно встала, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Наставник, я... я пыталась установить доверительный контакт...
— Ты пыталась проявить милосердие, — перебил он, подходя к столу. — К той, кто отвергла свет. Жалость, Аннабель, — это яд. Он разъедает волю быстрее, чем кислота. Ты пожалела её плоть, забыв о её душе. А душа, оскверненная ересью, требует не воды, а огня.
Он обошел стол и встал перед ней.
— Твой дух слаб, сестра. Ты колеблешься. Ты ищешь оправдания греху, потому что сама носишь его в себе. Твоя жалость к ней — это жалость к себе.
Аннабель опустила голову.
— Я виновата, наставник.
— Виновата, — согласился Габриэль. — И вина требует искупления. Не молитвой и не постом, действием.
Он развернулся и направился к выходу.
— Следуй за мной.
Путь до его покоев показался Аннабель вечностью. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых коридорах. Она знала, что её ждет. Устав Ордена был суров: за проявление слабости во время допроса полагалось телесное наказание. Очищение через боль.
В келье Габриэля, как всегда, царил полумрак. Он подошел к высокому шкафу, достал оттуда тонкий, гибкий пучок ивовых прутьев — розги. Они были свежими, пахнущими горькой корой. Инструмент не для пыток, а для воспитания, для смирения.
— Раздевайся, — приказал он, не оборачиваясь. — До нательной рубашки.
Аннабель судорожно вздохнула. Её пальцы не слушались, путаясь в пуговицах плотной инквизиторской куртки. Она сняла перевязь с оружием, верхнюю одежду, оставшись в тонкой белой сорочке до колен. Холодный воздух кельи коснулся кожи, вызывая озноб.
Габриэль повернулся. Он держал розги в правой руке, легонько постукивая ими по ладони левой. Звук был тихим, но в тишине комнаты он звучал как гром.
— Подойди к столу и обопрись руками. Спину прогнуть, ноги на ширине плеч.
Аннабель выполнила приказ. Дерево стола холодило ладони. Она закрыла глаза, чувствуя, как сердце бьется о ребра, словно птица в клетке. Поза была унизительной, открытой, беззащитной. Она чувствовала себя не воином веры, а провинившейся послушницей. И от этого чувства по телу разливался странный, пугающий жар.
— Ты понимаешь, за что я наказываю тебя? — спросил Габриэль, вставая сзади.
— За слабость, наставник. За жалость к ереси.
— Неверно, — свист рассекаемого воздуха.
Первый удар обжег ягодицы огненной полосой. Аннабель вскрикнула, дернувшись вперед, но тут же заставила себя вернуться в исходное положение. Боль была острой, жалящей, мгновенной.
— Я наказываю тебя за гордыню, — произнес Габриэль ровно. — Ты решила, что твое милосердие выше закона божьего. Ты поставила свои чувства выше долга.
Второй удар был сильнее. Он лег чуть ниже первого, крест-накрест. Аннабель закусила губу, сдерживая стон. Слезы брызнули из глаз.
— Считай, — приказал он.
— О... один... — выдохнула она, сбившись.
— Два, — поправил он. — Сначала. И громче.
Третий удар.
— Один! — выкрикнула Аннабель. Боль разливалась по телу горячей волной, выжигая мысли, оставляя только ощущения. Стыд, страх... и странное, темное чувство правильности происходящего.
— Хорошо.
Габриэль работал методично. Он бил не со злостью. Его движения были точными, выверенными, почти ритуальными. Свист — удар — пауза. Свист — удар — пауза. Он давал ей время прочувствовать каждый ожог, осознать и принять его.
Аннабель потеряла счет времени. Мир сузился до размеров стола, за который она цеплялась побелевшими пальцами, и голоса наставника за спиной.
— Пять... Шесть... — её голос срывался на хрип.
Сорочка прилипла к вспотевшей спине. Ягодицы и бедра горели огнем, словно их окунули в кипяток. Но с каждым ударом, с каждой вспышкой боли, что-то внутри неё ломалось. Та стена, которую она возводила годами — стена из правил, догм, приличий — рушилась, обнажая её истинную сущность.
Она перестала думать о еретичке, перестала думать о долге. Она думала только о нём. О его руке, наносящей удары, о его власти над ней. Боль стала мостом, соединяющим их. Аннабель принимала её не как наказание, а как дар. Как доказательство того, что она важна ему. Что он тратит на неё свое время, свои силы, чтобы сделать её лучше, чище.
— Десять...
Габриэль остановился. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Аннабель.
— Достаточно, — произнес он, откладывая розги.
Аннабель не шевельнулась. Она впала в то состояние, о котором читала в запретных книгах, но никогда не испытывала сама. Транс. Пространство, где нет времени, нет забот, есть только звенящая пустота и эйфория от пережитого. Её тело дрожало, но это была не дрожь страха. Это была дрожь экстаза.
Габриэль подошел к ней. Он положил руку ей на поясницу, там, где заканчивалась полоса огня. Его прикосновение было прохладным и неожиданно нежным.
— Посмотри на меня, Аннабель.
Она с трудом оторвалась от стола и повернулась. Её лицо было мокрым от слез и пота, волосы спутались, губы распухли. Она должна была выглядеть жалко.
Но когда она подняла глаза, Габриэль увидел в них не унижение, не страх и не раскаяние.
Он увидел обожание.
Ее зрачки были расширены до предела, затапливая радужку чернильной тьмой. В этом взгляде были абсолютная, собачья преданность и желание... Чистое, незамутненное, животное желание, смешанное с благодарностью за боль.
Габриэль замер. Он видел такое у фанатиков, идущих на костер. Он видел такое у влюбленных женщин, но видеть это у своего лучшего инквизитора, после жестокой порки...
Это возбуждало.
— Твои глаза, — тихо произнес он, проводя большим пальцем по её мокрой щеке. — Они не чисты, Аннабель. Они полны тьмы.
— Вы... вы очистили меня, наставник, — прошептала она, прижимаясь щекой к его ладони, как кошка. — Спасибо. Мне... мне так легко теперь.
Она не понимала, что говорит. Её разум плавал в эндорфиновом тумане. Она потянулась к нему, неосознанно ища утешения, ища близости. Её рука легла ему на грудь, прямо на сердце, которое билось ровно и сильно.
Габриэль перехватил её запястье.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — жестко сказал он, но не оттолкнул её. — Боль опьянила тебя. Это не просветление, это дурман.
— Мне все равно, — выдохнула она, глядя на его губы. — Главное, что это сделали вы, только вы. Никто другой не имеет права...
Габриэль резко отпустил её руку и отступил на шаг. Воздух между ними наэлектризовался до предела. Если бы он сейчас приказал ей встать на колени и сделать что угодно — она бы сделала без колебаний. И он это знал.
Искушение воспользоваться этой властью, взять эту покорность прямо сейчас, на этом столе, было почти невыносимым.
— Оденься, — его голос прозвучал хрипло. — И уходи. Молитва завершит очищение.
Аннабель моргнула, словно просыпаясь. Реальность начала возвращаться, а вместе с ней — стыд и осознание произошедшего. Она подтянула сползшую лямку сорочки, прикрывая горящую кожу.
— Да, наставник.
Она одевалась медленно, морщась от каждого прикосновения ткани к воспаленной коже. В каждом её движении теперь была новая грация — грация женщины, познавшей свою уязвимость и принявшей её.
Уходя, она обернулась у двери. Габриэль стоял спиной к ней, глядя в окно на дождь.
— Я буду молиться, наставник, — тихо сказала она. — О том, чтобы... чтобы быть достойной вашего урока.
Дверь закрылась.
Габриэль остался один. Он посмотрел на свою руку — ту, которой держал розги, и ту, которой касался её щеки. Его пальцы слегка дрожали.
— Ересь, — прошептал он в пустоту. — Это чистая ересь.
Он подошел к столу, взял кубок с вином и осушил его залпом. Вино показалось водой. Вкус её обожания был куда крепче.
Глава 5. Грань дозволенного
Аббатство святого Иуды, затерянное среди свинцовых пиков северного кряжа, встретило их гробовым молчанием. Снег здесь падал не мягкими хло
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.