Слова, из которых я сделан

Слово начиналось не согласной и не гласной. Оно начиналось напряжением. Обычные слова идут изнутри наружу. Это же наоборот. Когда он пытался его сказать, ощущение было такое, будто звук входит в него, а не выходит.

Платон замер: что за «’г’ву»? Что это значит?

Он посмотрел на свою старую кружку с потёртым логотипом. И подумал: «’г’ву».

Платон не произносил вслух. Он даже не был уверен, что вообще способен это произнести, при всем желании. Однако слово вырвалось наружу некоей волной. Или энергией. В тот же момент кружка в его руках дёрнулась. По керамике побежали тонкие трещины – тысячи мельчайших линий, расходящихся паутиной от центра к краям. Платон видел, как они появляются, как растут, как покрывают всю поверхность. Он хотел разжать пальцы, выронить кружку, но не успел.

БАХ.

По помещению прокатилась звуковая волна взорвавшейся петарды. Кружка разлетелась на сотни осколков, брызнувших во все стороны – на стол, на клавиатуру, на монитор, на самого Платона.

Несколько сотрудников от неожиданного грохота повскакивали со своих мест. Все головы повернулись в сторону Платона. А он смотрел на пустые ладони и не мог понять, что произошло. Пальцы, только что сжимавшие керамику, слегка подрагивали в воздухе, всё ещё храня форму несуществующего предмета. Руки дрожали, как если бы по ним только что пропустили электрический разряд. Он попытался сжать их в кулаки, чтобы унять эту противную вибрацию, но пальцы слушались плохо, двигаясь рывками.

В ушах стоял тонкий, пронзительный звон – эхо громкого хлопка никак не хотело отпускать барабанные перепонки. Платон сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и по коже под рубашкой пробежал табун ледяных мурашек. Где-то в животе образовалась холодная пустота, а сердце, наоборот, колотилось где-то в горле.

– Она сама… – начал он и осекся.

Марина вышла из-за своей перегородки, посмотрела на него взглядом, полным испуга и любопытства.

– У тебя лицо все белое, – сказала она.

Платон встал и направился в туалет.

В раковине он включил воду и посмотрел на себя в зеркало. Лицо действительно было бледным.

Когда он вернулся, к его столу уже подошла уборщица с веником и совком. Она молча сметала осколки, косясь на Платона. Коллеги делали вид, что работают, но Платон чувствовал на себе десятки взглядов.

До конца рабочего дня оставалось три часа. Платон просидел их, не отрываясь от монитора. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если снова к чему-то прикоснётся, это повторится.

В пять часов Платон собрал вещи и вышел. В коридоре его догнала Марина.

– Платон, подожди.

Он остановился. Марина подошла ближе, понизила голос:

– С тобой всё в порядке? Ты какой-то… странно выглядишь сегодня.

– Нормально, – буркнул он в ответ.

Марина посмотрела на него долгим взглядом.

– Ладно, – сказала она наконец. – Береги себя.

И ушла.

Платон вышел на улицу.

Спустившись в метро, он зашёл в вагон, сел у двери и закрыл глаза. Поезд тронулся, заполняя уши привычным металлическим лязгом. В вагоне было полно людей. Кто-то читал, кто-то смотрел в телефон, кто-то дремал – никто не обращал на него внимание.

Выйдя на своей станции, Платон поднялся наверх и побрёл домой.

На лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом горела только одна лампочка из трёх. Вторая мигала, издавая едва слышный треск. Платон остановился. Она мигала в такт чему-то. Может, его сердцу. Может, гулу, который теперь звучал у него в голове.

Платон стоял в темноте и слышал, как колотится сердце.

Он медленно поднялся на свой этаж, открыл дверь, вошёл в квартиру. Не зажигая света, прошёл на кухню, сел на табуретку и уставился в окно. Просидев так до полуночи, лёг на диван и закрыл глаза. И ему приснилось, что он всё ещё сидит в офисе. Все столы на своих местах, мониторы горят тусклым светом, а людей нет.

Он поднял глаза от экрана. Напротив него стояла Марина. Она смотрела прямо на него, но лицо её было странно неподвижным. Платон хотел спросить, что случилось, и не мог произнести ни звука. Губы слиплись.

Марина медленно подняла руку и указала пальцем куда-то вверх.

Платон поднял голову.

Над ним, прямо в воздухе, висела его кружка. Она медленно вращалась вокруг своей оси, и с каждым оборотом по ней пробегали тонкие, чёрные трещины. Они росли, ветвились, расползались во все стороны, но кружка не разлеталась. Она продолжала висеть, рассыпаясь и оставаясь целой одновременно.

Платон хотел отвернуться, но шея не слушалась. Хотел закрыть глаза, но веки превратились в камень. Тогда он посмотрел вниз, на свои руки.

Их не было.

Руки исчезли. Вместо них из рукавов рубашки торчали две культи, с которых медленно, капля за каплей, стекала на клавиатуру густая чёрная жидкость. Платон смотрел, как она заливает клавиши, как просачивается между ними, как капает на пол.

Монитор пошёл рябью, стены начали пульсировать. Платон открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвалось не слово и даже не звук, только напряжение. И в этот миг кружка над ним лопнула.

Однако осколки не полетели вниз. Они застыли в воздухе – сотни острых кусков керамики, повисших вокруг головы Платона, как кружащие птицы. Они медленно вращались, поблёскивая острыми краями в тусклом свете мониторов.

Платон хотел встать, но не мог пошевелиться. Он сидел прикрученный к стулу, безрукий, и смотрел, как осколки начинают двигаться к нему. Первый коснулся щеки – острый, холодный. Второй впился в плечо.

Боли не было. Было только понимание: это не случайность. Это он сам. Он позвал их. И они пришли.

Платон проснулся от собственного крика. Сердце сильно колотилось, рубашка прилипла к спине. Кошмар был всё ещё перед глазами – осколки, застывшие в воздухе, пустые рукава, чёрная жидкость на клавиатуре.

Он сел на диване, обхватил голову руками. Через минуту вскочил и пошел на кухню. Руки всё ещё мелко дрожали. На кухонном столе, рядом с раковиной, стояла кружка. Платон взял её. Сжал в руке. Ничего.

Он поставил кружку на стол и отошёл на шаг. Посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на свои руки. «Ну давай», – сказал он шёпотом, обращаясь непонятно к кому.

Ничего.

Платон стоял и ждал. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Никакого особого гула, никаких странных слов в голове. Только пустота и страх.

Он вернулся в комнату, лёг на диван и закрыл глаза.