Некорректный Кандидат

Глава 1. Непредусмотренное событие.

В квартире №1237 жилого блока 7 комплекса “Жизнь-Норма-3” по адресу улица 53-я Продольная стояла торжественная, почти церемониальная атмосфера. На круглом глянцевом столе с геометрической точностью были расставлены тарелки и приборы – казалось, их выставляли по градусам, с помощью транспортира или линейки. Казалось не зря, хотя Мартин Доусон уже три года как обходился без дополнительных измерительных инструментов при сервировке, чем безмерно гордился. Он накрывал столы вот уже семнадцать лет, пять месяцев и три дня – по четыре раза в день. Сначала, правда, приходилось сервировать на двоих, что было несравненно проще, чем на троих. Его друг и товарищ Лесли при каждом удобном случае утверждал, что на пятерых накрывать ещё труднее, но Мартин с этим не соглашался – хотя и никогда не говорил вслух.

Пока жена и дочь одевались к обеду, Мартин скрупулёзно осматривал стол и двигал карбоновые глянцевые блюда с восстановленными овощами, стандартным соусом номер 17 и имитацией индейки, приготовленной по мотивам старого рецепта двадцать первого века. Он двигался одновременно и манерно, и механически – а в какие-то моменты даже напоминал робота. Очень своеобразного робота.

Закончив со столом, он выпрямился, и его внимание переместилось на стены и пол пятиугольной комнаты.

Пол – бесшовная плита из полированного композита с лёгким металлическим отливом – блестел безупречной чистотой. Светло-серые стены, выполненные из стандартных пласт-алюминиевых панелей, тоже выглядели идеально ровными, но они были удостоены украшений: на них висели флаги Объединённого Государства, всевозможные патриотические постеры и большая надпись «ВЫБОРЫ 256».

Среди плакатов особенно выделялся один – крупный, почти во всю панель, сияющий насыщенными цветами. На спокойных серых стенах он выглядел почти агрессивно ярким. Фон был переливчатым: плотные красные и золотистые полосы расходились веером. В центре – стилизованная маска: то ли театральная, то ли ритуальная; её контуры дробились на десятки граней, каждая – в своём цвете.

Под пёстрой, почти шумной маской лежала идеально ровная белая полоса. На ней – чёткий, крупный текст в строгом, холодном шрифте:

«ВЫБОР – МНОГОЛИК. ИСТИНА – НИКОГДА.»

Мартин обошёл комнату по периметру дважды, смахивая то тут, то там невидимые пылинки. После этого направился на кухню.

Кухня была устроена просто и строго. Узкие вертикальные модули тянулись вдоль одной стены, скрывая технику за ровными матовыми панелями. Рабочая поверхность переходила во встроенные сенсорные полосы, едва заметные при обычном освещении. Вентиляционные панели под потолком светились мягким голубоватым оттенком, задавая кухне привычный холодный полумрак.

В центре стоял пищевой реконфигуратор – тёмный металлический цилиндр с узким кольцом-индикатором. Большинство граждан использовали автоматический режим, но ручной представлял собой целую область знаний. Сила структурного поля, глубина давления, порядок обработки слоёв, частота колебаний, взаимодействие температурных волн – всё это влияло на вкус и текстуру по-разному, и существовала обширная литература, подробно описывающая эти зависимости.

Одни рецепты требовали «плавающей вибрации» в начале цикла, другие – «срезанного импульса» перед финальным закреплением. Некоторые повара даже вели собственные журналы наблюдений, фиксируя едва уловимые оттенки после каждой настройки.

И, разумеется, каждый был абсолютно уверен, что именно его метод – самый лучший.

Проверив, что пустые пищевые капсулы отправлены в утилизацию, реконфигуратор переведён в режим сна, а стерилизационная ёмкость запустила самоочистку, Мартин вернулся в обеденную. Он наконец позволил себе сесть и начал терпеливо ждать остальную часть семейства Доусонов.

В тишине кухни глухо завибрировал биомодуль, встроенный в запястье: оставалось пять минут. Мартин коснулся кожи и чётко произнёс:

– Сара, Норма, осталось пять минут!

Вообще говоря, необходимости в этом не было – дочь с женой получили свои уведомления ровно в то же время, что и он, синхронизировано до наносекунды. Но таковы были традиции.

– Индейка! – воскликнула Норма спустя минуту, сдвигая стул неровно и плюхаясь на него, как придётся. Привязанный к спинке стула праздничный шар с флагом Объединённого Государства послушно качнулся.

– Рано, – предупредил Мартин. – Она должна настаиваться ещё одиннадцать минут.

Мартин не был уверен до конца, что именно означала пространная инструкция «дайте настояться в течение двадцати минут», записанная в старом рецепте. Но в дань памяти он всегда ставил индейку на стол и не позволял никому к ней прикасаться, пока не пройдет указанное время. Раздосадованная Норма скривилась и, не зная, чем заняться, принялась лениво покачивать тарелку, которая всего мгновение назад стояла достаточно идеально.

Увидев помрачневшее лицо мужа, Сара примирительно произнесла:

– Она не со зла. Просто не умеет радоваться так, как нужно. Она ведь подросток.

– Я понимаю, – ответил Мартин. – Но ведь сегодня мы должны.

Норма скривилась ещё сильнее, враждебно осматривая государственные флаги, патриотические постеры и большую вывеску. Её отец, как и всегда, подошёл к украшению квартиры с педантичной заботливостью – почти с нежностью.

Да и сам он выглядел так же аккуратно, как и всё вокруг. Это был невысокий, сухощавый мужчина с золотистыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. В его лице читалась типичная мужественность: прямые скулы, ровная линия подбородка, внимательный взгляд. Но эта выразительность полностью нивелировалась выражением его лица. Он смотрел на вещи с мягкой сосредоточенностью, двигался точными, но удивительно деликатными жестами, будто боялся лишний раз потревожить воздух.

Сара же была полной противоположностью. Брюнетка с собранными в идеальный узел волосами, она выглядела как человек, который не просто держит всё под контролем – он и есть сам контроль. Чёткие черты лица, взгляд с едва заметной хмуринкой и манера стоять, будто опираясь на внутренний стержень, делали её похожей на миниатюрную железную леди.

Норма унаследовала от отца золотистые волосы, но её причёска выглядела иначе: пряди торчали небрежными вихрами. Одежда была под стать волосам – надета настолько неаккуратно, насколько позволяли границы приличия. Формально никто не мешал подросткам выражать себя и выбирать собственный стиль, но комплекты стандартной одежды и аксессуаров отличались друг от друга лишь оттенками серого да степенью утеплённости.

Любая попытка изменить конструкцию или нарушить целостность изделий приводила к их немедленной утилизации и замене – не потому, что вещи становились слишком индивидуальными, а исключительно «из заботы Государства о комфорте граждан». Поэтому недовольное выражение лица, редкое хмыканье и нарочно нерасчёсанные волосы оставались для Нормы единственным доступным способом протеста.

Дружная вибрация в запястьях Доусонов потонула в звуке Системы Единого Вещания, которая увеличила громкость автоматически. Начиналась прямая трансляция Выбора. Удобство Системы Вещания заключалось в том, что она представляла собой значительно больше, чем просто экран или динамик. Стены, потолок и даже пол квартиры сами по себе были сразу источником и звука, и изображения. Если Система была активирована – по желанию проживающих или же самостоятельно, как сейчас, – изображение возникало там, куда были направлены глаза человека. Это, несомненно, было удобно и надёжно: никто не мог упустить ту важную информацию, которую Государство считало нужным передать.

***

В пяти километрах от квартиры Доусонов, на огромной треугольной площади, где было больше флагов, чем людей, представитель Службы Вещания поднёс ко рту микрофон и чинно заговорил. Ему совсем не нужен был микрофон – каждое его слово и движение ловила автоматическая сеть наблюдения, сплетённая в воздухе над площадью. Она приводила происходящее к безупречно согласованному виду – так, чтобы каждый гражданин видел ровно то, что требуется, – и транслировала копии по всему Объединённому Государству – в каждое жилое пространство, на все активные посты и дежурные станции.

– Уважаемые граждане Объединённого Государства! Поздравляю вас с очередным, двести пятьдесят шестым Годом Свободного Выбора – символом стабильности, единства и доверия к нашей Великой Системе. Сегодня, как и всегда, Машина назовёт имя человека, которому будет доверено служить обществу. Этот день дорог каждому гражданину. Он напоминает нам, что выбор – это не случайность, а закономерность, выверенная годами труда, точности и порядка. Благодаря мудрости наших предшественников и совершенству Системы, на протяжении двух с половиной веков ни один выбор не вызвал сомнений – ни у нас, ни у истории. Свободный выбор – это то, что делает нас сильными. Это то, что позволяет каждому из нас, где бы он ни находился – в своём доме, на рабочем посту или при исполнении службы, – чувствовать сопричастность к великому делу единства. И потому сегодня, в этот торжественный день, прежде чем обратиться к Машине, которая продолжает благородную традицию объективности и прозрачности, я рад предоставить слово людям, чьи имена навсегда вписаны в историю нашего государства – трём последним президентам: Джеймсу, Дэвиду и Джеймсу.

В десяти метрах зашевелились и поклонились трое мужчин в одинаковых костюмах – точь-в-точь таких же, как у вещателя. Разница была лишь в одном: у них не было микрофона – неизменного атрибута Службы Вещания.

Они говорили по очереди, в соответствии с утверждённым сценарием. Каждое слово, жест и пауза были заранее прописаны, отточены годами – от первой фразы о славном прошлом до заключительной, о великом будущем.

Ровно в тот момент, когда эхо финального слова Джеймса 255-го года разбилось о стены зданий, окружающих площадь, за спиной вещателя вспыхнул экран, заместивший целиком фасад трёхэтажного металлического строения.

Здесь, занимая все три этажа и около трёх тысяч квадратных метров, располагался суперкомпьютер ДЕМОС – Демократическая Единая Машина Общественного Согласования.

Или просто Машина, как принято было называть его повсеместно.

ДЕМОС был возведён двести пятьдесят шесть лет назад с единственной целью – навсегда изменить процесс избрания Правителя Объединённого Государства, исключив все те досадные ошибки, которые когда-то допускали избиратели, то и дело двигая Государство к смятению, раздору и потенциальному краху.

Изображение на экране сменилось с праздничной заставки на трансляцию из комнаты с основным и единственным дисплеем ДЕМОСа. Камера медленно скользнула по безупречно чистым, гладким панелям и ровным рядам световых индикаторов. Помещение выглядело идеально стерильным: ни пылинки, ни следа человеческого вмешательства. Казалось, за двести пятьдесят шесть лет здесь не изменилось абсолютно ничего.

Дисплей – строгий прямоугольник, лишённый украшений – уже загорелся. Это был настоящий старый монохромный экран, установленный при первом запуске Машины. Он загорался каждый год, чтобы вывести на свет имя нового Правителя – одно единственное имя, без уточнений. Несмотря на это, все граждане неизменно и единогласно понимали, кому оно принадлежит.

В квартире Доусонов, как и на площади, табло ДЕМОСа занимало собой всю стену. Хотя изображение и могло выводиться на любую поверхность – граждане не могли пропустить трансляцию даже при желании, – но в каждой семье со временем появлялось своё привычное место для просмотра. У Доусонов это была стена напротив обеденного стола, выбранная много лет назад и оставшаяся “основной” по простой человеческой инерции.

– Я всё-таки думаю, что Машина выберет Чарльза в этот раз, – вдруг сказал Мартин, раскладывая индейку по тарелкам.

– Ну, конечно, Чарльза, но не того, про которого ты думаешь, – сварливо ответила Сара. – Сколько раз это можно обсуждать.

– А в чём разница-то? – скучающе спросила Норма, начиная ковырять индейку без того энтузиазма, что выказала ранее.

– Разница колоссальная! – воскликнул Мартин. – Мой Чарльз, например, считает, что в сфере образования нужно постепенно снижать нагрузку, чтобы дети усваивали материал более глубоко и основательно. И, могу поспорить, ты совсем не против такого курса. – Мартин подмигнул дочери и с удовольствием положил в рот кусочек индейки.

– Это имеет мало смысла! – возразила Сара, сердито поджав губы. – Вот мой Чарльз говорит, что снижение нагрузки – это не самоцель, а элемент общей системы. Он же ясно объяснял: если уменьшить количество обязательных часов, то появится пространство для нормальной работы с материалом, и дети наконец смогут не просто «проходить темы», а понимать их. Но это делается не ради «глубины», как ты говоришь, а ради устойчивости результата. Чтобы знания оставались, а не исчезали через неделю.

Норма, потерявшая интерес к обсуждению ещё в середине реплики отца, ничего не ответила. Она продолжала тыкать вилкой индейку и размазывать соус по тарелке.

Мартин собирался было продолжить привычную дискуссию – такую, что поощрялась Государством для супружеских пар и, как утверждали исследования Института Изучения Брака, считалась полезной для отношений. Но замер на полуслове. Табло ДЕМОСа, на которое он всё это время косился краем глаза, вспыхнуло ярче. Фоновая музыка моментально замолкла. Все государство погрузилось в томительное молчание.

Даже запястья на этот раз не вибрировали – чтобы не отвлекать от оглашения результата. Бессмысленно: все и так давно сидели за столом после последнего оповещения.

Сара тоже застыла. Она уже собиралась начать жевать кусочек индейки, только что отправленный в рот, но так и не решилась сделать первое движение челюстью – слишком торжественный был момент.

Даже Норма нехотя подняла глаза на стену.

Табло моргнуло и вывело пять нулей.

– Не Чарльз, – шёпотом произнёс Мартин. – Пять букв всего.

– Да вижу я, – шикнула на него Сара.

Очень медленно первый ноль погас, а затем на его месте появилась буква «Т». Мартин тут же дёрнулся высказать очевидную догадку, но Сара опередила его, едва слышно прошептав:

– Томас.

Мигнул второй ноль и превратился в букву «Е». На этот раз ни Мартин, ни Сара не спешили озвучивать свои предположения. Оба нахмурились и молча продолжили смотреть. Норма всё так же безучастно водила глазами по стене.

Третий ноль стал буквой «Л». Мартин с Сарой не нарушали молчания, и даже Норма теперь заинтересовалась происходящим.

– Какие вообще есть имена на… – начала она, но тут же умолкла, когда Сара резко отмахнулась от неё.

Четвёртый ноль принял обличье буквы «О». Доусоны дружно молчали. И Мартин, и Сара ждали последней буквы как приговора – со страхом. Ни одна буква в алфавите не могла превратить надпись на табло во что-то знакомое или осмысленное.

Буква «С» безжалостно вспыхнула в конце имени.

– Телос? – спросил Мартин шёпотом. – Я не знаю никакого Телоса… А ты?

– И я нет… Может, мы что-то пропустили? – забеспокоилась Сара. – Позор-то какой…

– Да нет же! Я смотрел все предвыборные форумы, ежедневные разборы в «Национальном Векторе», все аналитические панели… Я бы заметил!

– Это ненормально, – произнесла Норма со смесью ликования и всепоглощающего интереса.

Изображение на стене замигало и окрасило её в глубокий чёрный цвет. Трансляция прервалась.

Глава 2. После отбоя.

Время тянулось невыносимо медленно. Норма лежала в своей кровати, нервно играя в «Оптимизатор Потоков, версия 7». Голографическая сетка висела у неё над грудью – бледные линии кварталов, по которым текли мягко пульсирующие световые потоки. Она механически переключала узлы, почти не глядя: потоки всё равно перестраивались сами, без её участия. Эта игра была разработана когда-то Центром Поведенческих Инициатив – формально для того, чтобы подростки «учились понимать устройство городской инфраструктуры».

На деле же «Оптимизатор Потоков» представлял собой бесконечную череду одинаковых задач, которые решались сами собой. Узлы автоматически находили более эффективный маршрут, даже если Норма нажимала совершенно вразнобой. Как сейчас.

Система каждый раз подбадривала её:

«Узел согласован!»

«Поток перенаправлен оптимально!»

«Эффективность повышена!»

В комнате было полутемно, только тонкие лучики проекции расползались по потолку. Раз в полминуты Норма отрывала глаза от потоков, чтобы бросить взгляд на часы, встроенные в стену. В девять вечера к ней должны были зайти родители, чтобы пожелать спокойной ночи – процедура ежедневная и необходимая. Назначенная Центром Изучения Семьи. И Норма дожидалась этой минуты, чтобы пожелать спокойной ночи в ответ, а затем закрыть дверь своей комнаты и улизнуть в окно. Она получила сообщение от своей подруги Рокси, в котором говорилось, что та назначает срочный сбор сегодня после отбоя, на обычном месте. Норме не терпелось обсудить необычайное происшествие хотя бы с кем-то, а Рокси была, без преувеличения, лучшим вариантом.

Норма часто бродила по улицам мегаполиса вместо того, чтобы спать. Чаще – в компании Рокси, но иногда и сама по себе. И каждый раз задавалась вопросом – почему никто ни разу их не поймал?

Официально преступности в столице – как, впрочем, и во всём Объединённом Государстве – не существовало. А те редкие отступления, что всё-таки фиксировались в отчётах и которые принято было называть «случайными нарушениями», устранялись в считанные часы. Это выглядело бы невозможным, если бы город не был основательно укомплектован средствами наблюдения – хотя их наличие никогда напрямую не подтверждалось.

Так почему же никого, казалось, вовсе и не волновало, что подростки слоняются по улицам в запрещённое время?

«Потому что нам везёт, Норма. А раз нам везёт, мы должны использовать это на всю!» – так объясняла это Рокси по своему обыкновению. Она ко всему относилась легко и с оптимизмом. И иногда Норму это порядком раздражало.

Но в этом случае удача действительно была на их стороне: Служба Ночного Сопровождения замечала их всего трижды – и всякий раз почти сразу прекращала преследование, ограничиваясь пугающим издалека направленным акустическим сигналом. Ночей же, проведённых вне дома, было уже определённо больше трёх.

Официально задачей Службы считалось возвращение домой тех граждан, кто по рассеянности или недосмотру пропустил час отбоя. Намеренное же нарушение правил воспринималось как нечто настолько крайнее, что почти не укладывалось в допустимые представления – идея пугающая и, по общему мнению, практически невозможная.

В дверь спальни постучали. Ровно в девять вечера. Раньше Норму это удивляло – как родители умудряются попадать так точно? Однажды, лет в двенадцать, любопытство взяло верх, и она решила подсмотреть: высунулась в коридор заранее, чтобы увидеть, как они подходят к её двери.

Увиденное её неприятно удивило.

Родители вовсе не выходили из своей комнаты «в нужный момент». Они выходили заранее – почти за минуту до девяти – и просто стояли молча под её дверью, дожидаясь, когда цифры на биомодулях покажут ровно 21:00. И только тогда позволяли себе постучать.

В этом было что-то зловеще-неестественное, от чего Норма тогда долго не могла отделаться.

– Входите! – разрешила Норма и в очередной раз задумалась, что будет, если однажды она не разрешит. Войдут сами? Или будут стоять под дверью вечно?

В дверном проёме появились Мартин и Сара – оба с одинаково благодушными улыбками. Норма с трудом удержалась, чтобы не скривиться. Ей были до отвращения неприятны эти показные формальности. Не хватало ещё, чтобы родители заметили её недовольство и принялись за «душевный разговор», который рекомендовали проводить в таких случаях специалисты Центра Изучения Семьи. Подумав о том, что всего через пару минут она нарушит правила, Норма всё-таки натянула улыбку в ответ.

Доусоны обменялись пожеланиями на сон грядущий и, наконец, разошлись. Норма прислушалась, скорее по инерции, чем для пользы – тишина. Она не могла слышать шагов: квартиры класса, куда входила семья Доусонов, отличались хорошей шумоизоляцией, и невозможно было понять, стоят ли родители ещё у своей двери или уже ушли дальше по коридору.

Девушка подошла к окну и нажала на кнопку справа. Стекло с металлической рамой бесшумно и плавно поехало вверх. Пока оно поднималось, Норма рывком раздвинула встроенный в стену шкаф, вытащила тёмную лёгкую куртку и быстро надела её поверх домашней футболки.

Возле кровати валялись её любимые кроссовки – удобные, мягкие, пережившие не одну ночную вылазку. Норма сунула ноги внутрь и щёлкнула фиксатор на заднике: тонкая магнитная лента сама затянулась вокруг подъёма, подстраиваясь под ногу. Через секунду обувь тихо пискнула, подтверждая фиксацию.

Она провернула ступнёй, убедилась, что держится, и вернулась к окну как раз в тот момент, когда оно закончило движение.

В ночное время окна не открывались шире, чем на треть – таковы были правила.

К счастью, Норма была небольшого роста и легко протиснулась в образовавшуюся щель, оказавшись на узком выступе под окном. Ограждение было чуть выше половины её роста, и вероятность упасть, откровенно говоря, существовала.

Чтобы успокоиться, Норма вспомнила, как на уроках Ежедневной Безопасности им неоднократно повторяли: за всю историю домов серии 322-Г падения с эвакуационного выступа происходили всего 23,5 раза. «Пол-падения» случилось, когда двадцать четвёртый человек успел ухватиться за ограждение и был вовремя вытянут назад.

Учитывая, что в домах этой серии проживало больше семидесяти процентов населения Объединённого Государства, статистика казалась вполне утешительной.

Немного успокоившись, Норма подложила на подоконник линейку-калибратор, которую использовала на лабораторных занятиях. Она идеально подходила по толщине и не давала окну закрыться до конца. При этом окно не «понимало», что встретило препятствие.

Норма делала так каждый раз, потому что закрыться окно могло по любой прихоти автоматического алгоритма: если температура в комнате упадёт ниже нормы, если наружный воздух станет неблагоприятным или если уровень шума снаружи превысит допустимый. А возможности открыть окно снаружи, разумеется, предусмотрено не было.

Убедившись, что створка зафиксирована, Норма повернулась к эвакуационному тоннелю.

В обычное время он был закрыт, но это не означало, что туда совсем нельзя попасть. На границе люка и стены давно образовался едва заметный перекос – то ли после старого технического осмотра, то ли из-за того, что кто-то когда-то слишком сильно хлопнул створкой.

Большинству людей он бы даже не бросился в глаза. Но если надавить точно под нужным углом, панель на секунду отходила от рамы, словно немного «гуляла» на креплениях. Этой секунды хватало, чтобы поддеть её пальцами и сдвинуть вниз ещё на пару сантиметров – не так, как она должна открываться, а как-то неправильно, против хода механизма.

Это позволяло приоткрыть люк достаточно, чтобы в него могла протиснуться очень упёртая и очень худощавая девочка.

Разумеется, это не запускало тоннель в автоматический режим – без сигнала пожарной или другой тревоги поверхность оставалась пассивной. Поэтому спускаться приходилось собственным весом, контролируя скольжение, а не под действием направленного воздушного потока, как происходило при реальной эвакуации.

Норма жила на семнадцатом этаже, и дорога вниз занимала у неё около пятнадцати минут – в основном потому, что приходилось всё время притормаживать и искать ногами рёбра вдоль края панели. Спуск утомлял, особенно в холодную ночь, но Норма уже привыкла.

Рокси всякий раз жаловалась, что ей, чтобы выбраться из дома, приходится пользоваться гравибегунком – небольшим тренировочным устройством, которое она много лет назад стащила с занятия по Функциональной Подготовке.

На этих занятиях ученики отрабатывали «контролируемое снижение» – странное упражнение, смысл которого был понятен далеко не всем. Официально оно «развивало мышечную координацию и формировало безопасный паттерн падения», полезный для здоровья спины и в целом «снижающий травматичность бытовых ситуаций».

Норма всегда считала это очередной прихотью Министерства Здравоохранения, но должна была признать: именно благодаря этому упражнению они с Рокси могли гулять по ночам.

Сам гравибегунок представлял собой широкую гибкую ленту с магнитными вставками и лёгким стабилизатором. На занятиях его закрепляли на поясе: лента компенсировала вес и притормаживала движение по наклонной поверхности, помогая удерживать равновесие.

Рокси же умудрялась одновременно жаловаться на это бедное устройство и хвастаться, что «если точно знать угол и точно рассчитать скорость, можно сползти почти откуда угодно».