Когда рок-н-ролл был зеленым

Надя и теормех

На одном из первых семинаров по математике в аудиторию уверенным шагом вошла коротко стриженная девушка с волевым подбородком, похожая на главную героиню «Оптимистической трагедии». Комиссарша оглядела собравшихся и решительно направилась в мою сторону, тут я понял, что обречен, потому что оказался единственным, у кого нет соседа.

– Не занято? – спросила она и, не дожидаясь ответа, бесцеремонно уселась рядом.

Почему-то я разозлился, но не запротестовал, а сдержался, и правильно сделал, Надя тут же стала моей лучшей подругой. Училась она хорошо, не хуже парней, да и вся группа была сильная. После жесткого конкурсного отбора слабых студентов практически не было, и требовалось напрягаться, чтобы быть на уровне. Хотя в школе, чтобы не прослыть зубрилой, я сознательно старался уступать первое место круглому отличнику, здесь Надина прямота провоцировала меня перестать бояться выйти из тени.

В институте вообще все было по-новому, общественная жизнь кипела, в курилках о чем-то азартно спорили, фарцовщики «на колодце» возле парадной лестницы торговали джинсами, пластинками, на танцы народ ломился, в общаге свое веселье – в такой движухе не хотелось затеряться.

С математикой, физикой, химией проблем не было, а вот инженерные дисциплины: начертательная геометрия, машиностроительное черчение, теоретическая механика, – приводили в замешательство, не сложностью, а тем, что за ними маячило что-то непонятное и слегка пугающее, что угрожало стать профессией, а то и судьбой.

Теоретическая механика и сопромат всегда считались студенческими страшилками, но я даже увлекся теормехом. Лекции в сдержанно-холодноватой манере читал элегантный седой профессор. Говорили, что вся кафедра такая же блестящая, а предыдущий заведующий был настоящий грузинский князь, «из бывших». Автор учебника, светило, доктор наук, все перед ним трепетали, но если в помещение входила женщина – преподаватель, ассистентка или уборщица, – неважно, он обязательно вставал со своего места и кланялся.

И практику вел необычный ассистент по имени Бронислав. Передвигался он неуклюже, говорил скупо, никогда не улыбался. Вошел, молча взял мел и начертил на доске абсолютно правильную окружность, такую и циркулем-то не нарисуешь! Потом изобразил идеально ровно, как на плакате, двутавровую балку во всех проекциях. Стал писать формулы – чистая каллиграфия. И заговорил медленно, чеканно, словно гвозди вколачивал. Аудитория прибалдела. Продиктовал домашнее задание, положил мел и вышел, угловато переставляя ноги. Оказалось, что вместо ступней у него протезы, говорили, во время войны, мальчишкой, на мине подорвался. Задачки его были на грани возможного, если мне удавалось отличиться, я был горд, будто меня избрали председателем чего-то.

Комсоргом, кстати, выбрали Надю, а не меня, уж больно это шло к ее стрижке и ее характеру. Надя жила в двух кварталах от института, и выездные собрания с водкой, огурцами и квашеной капустой удобно было устраивать у нее на дому. По дороге к ней мы с хохотом маршировали в ногу по Египетскому мосту в честь теории колебаний. На лекции нам рассказали, что эскадрон конной гвардии, проходя этот мост через Фонтанку парадным шагом, ввел его в резонанс и обрушил под лед вместе с лошадьми и всадниками.

А вот Дворцовый мост через Неву, – Бронислав именно его брал для расчетов на тепловые деформации, – Дворцовый не разломается потому, что твердо стоит только на одном берегу, а по другому, возле Зимнего, он катается на катках. Холодно станет, он съежится и подъедет, жарко – отъедет, ко всему приспособится.

И уже подходя к Надиному дому и вспоминая Бронислава, мы как идиоты в пятнадцать глоток орали:

И Надежда дирижировала нами, четырнадцатью орлами:

Если Бронислав посылал нас за славой, то Надька была нашим маршалом.

Критическая масса

Идея с ансамблем тем временем не рассосалась, а, наоборот, усилиями Саши и Стеца стала обрастать людьми. Хотя до репетиций дело пока не доходило, роли уже определялись: Саша поет и играет на лидер-гитаре, я подпеваю, а Стец – ритм-гитарист. На нашем курсе нашлись два общежитских приятеля, «пупели», как они друг друга называли, от слова «pupil» (ученик). Женя из Краснодара поет и играет на гитаре, – идеальный кандидат на бас, а Шурик из Ахтубы при ангельской наружности умеет играть на всех инструментах и согласен стучать на барабанах. Я-то не очень рвался в ансамбль, но, чтобы не разочаровывать ребят, и не отказывался.

И вот в начале мая кто-то из однокурсников походя сказал, что на доске возле деканата висит список стройотряда на лето, и мое имя там тоже значится. Я не поверил – с какой стати, но на большой перемене побежал на третий этаж. Действительно, на доске возле деканата висит список стройотряда «Муравей», который направляется в Ленобласть, и там моя фамилия. Я разозлился, ни в какой стройотряд я ехать не собирался, и тут же бросился в приемную к нашей замдекана. Людмила Васильевна, маленькая хрупкая женщина, сидела в комнате одна, негромко работало радио, из репродуктора доносилась издевательски бодрая песня:

Замдекана оторвалась от бумаг, приветливо улыбнулась:

– Вы что-то хотели? – Но я на улыбку не повелся и, забыв про вежливость, начал с разгона:

– Я насчет списка стройотряда. Это что, обязаловка? Нельзя спросить было, что ли? Мне отцу в садоводстве помогать надо!

– Что вы, никто никого не заставляет, видите ли, мы хотели назначить вас комиссаром отряда, – мой вызывающий тон она проигнорировала.

Я сдулся. Комиссар отряда!

– Подумайте, – уловив слабину, поднажала Людмила Васильевна. – Приходите завтра, скажете, как вы решили. Мы ни на чем не настаиваем.

Я уходил из деканата, и хор провожал меня словами:

Я получил достойное предложение – стать комиссаром строительного отряда! Мне удалось сдержаться и не ответить согласием немедленно, не хотелось выглядеть идиотом. Мгновенно созрела удачная комбинация: в стройотряде можно создать ансамбль, и это будет нашей идеологической работой, за которую как раз и отвечает комиссар. Только что широким экраном прошел замечательный чешский мюзикл «Старики на уборке хмеля» с гитарным составом.

Эх, нагло подумал я, уж у нас-то точно получится не хуже!

Теперь ансамбль стал и моим проектом, можно сказать, множество обстоятельств сошлось и достигло критической массы. Я уже мысленно утверждал распределение ролей: Стец – готовый ритм-гитарист, Женя на басу, они в списке стройотряда, Саша поедет, сомнений нет, группа – это ведь его идея, он лидер-гитарист и первый голос, второй пупель – ударник, надо только его сагитировать на стройку, а я кто? Да ладно, будущее покажет, а пока буду слушать, режиссировать из зала и петь. Как я и думал, уговаривать никого не пришлось, и назавтра я вернулся к Людмиле Васильевне с согласием, а она включила в состав стройотряда двух недостающих бойцов.

Древний заведующий актовым залом института, высокий и сутулый Николай Мамонтович, пристально изучал заявление, подписанное комиссаром стройотряда «Муравей», то есть мною. В шапке заявления крупными буквами выделялись магические слова: «Вокально-инструментальный ансамбль», красными чернилами наискосок пролегала резолюция студенческого профкома института. Заведующий читал бумагу, перечитывал, вертел так и сяк и наконец нехотя сказал:

– Черт с вами, приходите вечером.

Тут из-за моего плеча выскочил Саша:

– А что у вас есть из аппаратуры?

– Все люди на своей играют, а им клубную подавай.

Мамонтович неожиданно резко развернулся, рванул по коридору и завернул за угол. От защитника регбийной команды так легко не уйдешь, и Саша в три прыжка настиг его, тот заметался, но Саша держал его на расстоянии вытянутой руки. Противник после непродолжительной борьбы дрогнул, – обошлось даже без захвата в ноги, – и достал ключи от своих сундуков. В репетиционной комнате за сценой обнаружились сильно потрепанная ударная установка, доисторический усилитель и микрофон со стойкой.

– Кто будет материально ответственным? – проскрипел скупой рыцарь, извлек откуда-то амбарную книгу и сунул мне, чтобы кто-нибудь из нас поставил подпись в журнале. – Принимайте в пользование.

Я протянул его Саше, тот передал Стецу, Стец расписался.

Электрогитар не водилось ни в институте, ни в магазинах. Саша со Стецом собрали их из подручных материалов. Деку каждой гитары в виде жука а-ля «Битлз» из фанеры 20 мм выпиливали лобзиком и отделывали красным перламутровым пластиком, Стец добыл его в единственном в городе магазине «Юный техник», где населению продавали производственные отходы и неликвиды. От самых дешевых акустических гитар ребята взяли грифы и слегка их отформатировали под крепление собственной конструкции, и только звукосниматели нашлись в музыкальном магазине. Самой большой проблемой были металлические струны, но и их удалось достать. Гитары, на удивление, смотрелись вполне фирменно, да и звучание было приличным. Конечно, выступать со сцены с такой аппаратурой нельзя, но для репетиций сойдет.

Свободное время для нас нашлось только после восьми вечера. Мы ожесточенно репетировали чуть ли не каждый день и уходили последними, охрана за нами тут же закрывала двери института на засов. Чудом сессию сдали без хвостов. Почти: у пупеля Шурика хвосты на осень остались. Считай, наш ВИА был сформирован.

На строительстве коровника в Бегуницах

И приехали мы в деревню Бегуницы, 64-й километр Таллинского шоссе. Задрипанные избы, правление – чуть посолиднее. Только на высоком холме здоровенный клуб, с высоченными потолками, просторная сцена с киноэкраном и ряды откидных стульев, а позади здания – заброшенное кладбище. Не иначе клуб когда-то был церковью.

До революции-то здесь гнездилась дворянская усадьба. Старинное название Бегуницы упоминается еще в Писцовой книге Водской пятины 1500 года – видно, приметное поселение было, причем на тракте, в шведских книгах на карте Ингерманландии нанесено.

Нас, студентов, определили строить коровник и склад для удобрений, приставили «дядьку», плотника, который первые дни учил нас отбивать на бревне натянутым шпагатом прямую меловую линию, тесать брус, затачивать топоры и пилы. Под его руководством мы вкапывали столбы, делали между ними связки, ставили стойки и сооружали леса, обшивали стены, возводили крышу, рубероидом крыли. Все старались, но выходило топорно, и пупели комментировали: «Хорошо получится – будет коровник, плохо – библиотеку сделаем». В первый раз ходить по обрешетке крыши было так страшно, что ползали на четвереньках, но потом пообвыклись и уже бегом бегали на восьмиметровой высоте.

Через некоторое время директор совхоза попросил командира отряда послать студентов в рейд по домам бездельников, которые после зарплаты не вышли на работу, и выпустить стенгазету с фотографиями прогульщиков, типа доски позора. Командир Вася, пятикурсник, парень после армии, на руководство забил и на такие дела посылал меня. Дали список адресов и фамилий, и мы поехали по домам.

По первому адресу на стук в дверь вышла женщина в переднике, будто спросонья. Увидев нас, городских мальчиков в зеленой стройотрядовской форме, она засмущалась, быстро сняла передник и, комкая его красными опухшими руками, дала себя сфотографировать. Вот, мол, сказала, припозднилась, но сейчас же побежит на ферму. Мы не сразу поняли, почему она не вышла на работу, но на втором адресе уже догадались. Там тоже открыла хозяйка, постарше, и тоже с красными опухшими руками, но пьяная вдрабадан. О том, что она сможет на своих ногах дойти до фермы, даже и речи не было. Мы и ее сфотографировали.

В списке, который нам дали, прогульщиками и бездельниками поголовно оказались доярки. Начальство можно понять: если корову не доить, у нее начнется мастит! Доярки пьяные, все восемь человек, которых мы обошли и сняли, а у них коровы недоеные ревут в хлеву.

Пленку оперативно проявили, стенгазету оформили и на следующий день вывесили на стенде с соответствующими подписями в духе журнала «Крокодил». Через час в отряд прибежал гонец из правления:

– Снимите срочно, бабы рыдают, того и гляди поувольняются со стыда!

Тут и до нас дошло, что совестно позорить взрослых женщин. Не нам их воспитывать, можно им только посочувствовать. Фотографии со стенда мы быстренько сняли.

А еще командир Вася, кандидат в члены партии, подбил меня на борьбу за правду. Ему пришлось в конце месяца закрывать наряды, и выяснилось, что расценки такие низкие, что после вычета расходов на питание мы почти ничего не заработали. А совхозный бригадир на трезвую голову спорил за каждые полторы копейки. Стало ясно, что денег нам не заплатят. Командир сказал, что правды все равно не добьешься, но я возмущался и предлагал ему жаловаться в райком. Командир усмехнулся: хочешь жаловаться, сам и езжай. И я поехал.

Поездка в райцентр заняла целый день, автобусы ходили редко. Город Волосово и городом-то назвать было трудно: какие-то халупы, жара, пыль, редкие деревца тени почти не дают, людей на улице нет. Райком партии, он же райисполком, он же райком комсомола – самое солидное здание. Внутри прохладно, коридоры пустынные, в кабинетах никого, и только из одного доносятся какие-то звуки. На двери табличка «Четвертый секретарь», я постучался.

Солидный дядька принял меня: предложил стул, внимательно выслушал. Я пожаловался:

– Нам не хотят платить.

– А вы на что рассчитывали? Тут такие расценки. У вас опыта еще мало, научитесь – будете больше зарабатывать. Работайте лучше.

– Да мы стараемся, работаем наравне с рабочими совхоза, но им за ту же работу платят другие деньги. – Вася намекал мне, что плотникам приписывают несуществующую работу, но я не очень-то верил. – Давайте поднимем наряды на работу и сравним, за что и сколько платят нам и сколько совхозным рабочим.

– Хорошая идея, молодой человек, – ласково поддержал меня секретарь, – я позвоню директору совхоза, и они обязательно разберутся. Не сомневайтесь, работайте, все уладится.

Я вернулся с победой, а командир только усмехнулся и сказал:

– Посмотрим.

Не знаю, звонили ли директору из райкома, но ничего не изменилось, и за два месяца работы нам выписали по тридцать два пятьдесят. Считай, ничего не заработали, но коровник построили.

Первый концерт и первая гастроль, 1968

Зато в совхозный клуб нас пускают сразу, как только мы приезжаем. Ежедневно вечерами или днем, в непогоду, мы репетируем, а киномеханик позволяет подключиться к звуковой аппаратуре. Из «Одинокой гармони» делаем синкопированную гитарную заставку под джаз, разучиваем две инструментальные темы: популярную «Апачи» из репертуара английской группы Shadows всего для двух гитаристов и ударника, играть ее несложно и нам по зубам, мы даже усиливаем ее бас-гитарой, и «Исход» из американского фильма с Полом Ньюменом. Никто, кроме меня, не знает, что эта оскароносная музыка посвящена трагическому эпизоду в истории Израиля, с которым у арабов только недавно была Шестидневная война, но мелодия на слуху у всех.

«Дом восходящего солнца» группы Animals мы поем на русском языке, эти слова тоже знают все поголовно:

Из первых песен на английском, конечно же, битловская «Гёрл». Сашин лирический тенор очень подходит к ее оптимистическому минору, и, слушая его, я предвкушаю, как будут трепетать девичьи сердца, у нас самих щемит в груди:

И мы, все остальные, подхватываем:

О, гё-ё-ёрл, – и все вместе вздыхаем: – гё-ё-гёрл…

Предполагается, что я буду играть на органоле, но пока ее нет, моя обязанность – настраивать гитары, и хотя скрипка при мне, но она почти не задействована, зато у скрипача всегда с собой камертон и уши. Я слушаю, как звучит ансамбль из зала, и быстро понимаю, что главная проблема – это соотношение громкости голосов и аккомпанемента. У большинства групп голоса тонут в реве гитар и грохоте ударных, обычно любому музыканту кажется, что его плохо слышно, и каждый норовит вывернуть свой регулятор громкости на максимум. Я настаиваю, чтобы у нас голоса слегка доминировали над аккомпанементом и чтобы слова всегда можно было разобрать. И тогда становятся важными сыгранность и чистое многоголосое пение, а это уже отрабатывается часами.

Из быстрых мы снимаем с магнитофонной пленки «Can’t buy me love», что, грубо говоря, «Любовь не купишь», и ставшую коронной «The World Without Love» («Мир без любви») Пола Маккартни. Слова ее Саша знает еще с десятого класса, а теперь научил меня, и я пою вторым голосом. Маккартни написал ее для дуэта «Питер и Гордон», и это был их мировой хит 1964 года.

За июль удается подготовить и отрепетировать программу, и мы объявляем дату первого концерта в клубе совхоза «Гомонтово»: 4 августа 1968 года. На афишу нужно поместить название ансамбля. Долго перебираем варианты и останавливаемся на простом: стройотряд называется «Муравей», цвет нашей стройотрядовской формы зеленый – получается «Зеленые муравьи». Привет «Жукам-Битлам» и «Розовым флойдам».

Репертуар небольшой, и чтобы концерт получился не слишком коротким, перед выходом группы кто-то из стройотрядовских читает Есенина, а мне приходится играть на скрипке. Выглядит это, наверное, как школьная самодеятельность. Два года я смычка в руки не брал, но тут напрягся и после упорных репетиций лихо выдаю первую часть концерта Вивальди ля минор. Без сопровождения фортепиано или оркестра звучит куце, но из местных скрипку вживую, скорее всего, никто и не слышал, так что аплодируют. На концерт собирается вся деревня: растениеводы, скотники, доярки, механизаторы и наши коллеги плотники. Выступление группы «Зеленые муравьи» встречают бурными аплодисментами. А мы-то как волновались! Первый концерт! Отрядовские ребята нас зауважали, и деревенские довольны, а доярки, похоже, не винят нас за рейд с позорными фотографиями.

Не ясно, что может им нравиться: музыка – совершенно новая, слова непонятные, ну разве что голоса – это мы можем. Молодость, кураж – такие артисты к ним еще не приезжали, да и по радио не передавали. Слухи быстро распространяются, и совсем скоро нас приглашают на гастроли в соседний совхоз. В Копорье зал меньше, а народу собирается толпа, и много детей, включая грудных. Окрыленные успехом нашего первого выступления, гитаристы ка-ак вдарят по струнам, а солисты ка-ак заголосят! Зал взрывается детским ревом, но мы упорно доигрываем до конца, и даже удается переорать детей. Они тоже мало-помалу смиряются.

Все, что могут в ответ сделать местные, – это свозить нас на развалины Копорской крепости. Когда-то Александр Невский отбил ее у ливонских рыцарей, а теперь время и пофигизм превратили их в печальные развалины, поросшие кустарником.

– Классно было бы спеть на этих руинах, – Саша по-ковбойски вглядывается в даль.

– А что, дизель-генератор подогнать и аппаратуру подключить, – говорит Женя, – раз плюнуть.

– А по полю пустить отряд апачей с луками и стрелами и табун лошадей, – подхватывает пупель Шурик, – для пущей изобразительной силы. А главное – ящик виски.

Пресса о «Муравьях»

В отряд приезжает корреспондентка газеты «Смена», черт знает, как она о нас узнала. Симпатичная молодая девушка, хочет написать статью о жизни стройотрядовцев. Как комиссар, я сопровождаю ее, два часа рассказываю, как мы строим да как поем и играем, и через несколько дней выходит номер газеты с огромной статьей якобы о нас.

Мы ее раскрываем и впадаем в ступор: ансамбль называется «Зеленые кузнечики», и все остальное в статье такое же вранье. Имена, факты, события, а самое возмутительное, что она пренебрежительно отзывается о «Битлз»!

– Такая дура! А ты ее еще обедом кормил.

– Давайте напишем отзыв!

– Ты комиссар, ты и пиши.

И я пишу что-то очень саркастическое, читаю ребятам вслух, все очень смеются и письмо одобряют. Похоже, письмо подействовало, потому что она звонит в правление совхоза и оправдывается. Мастер рассказывает, она жаловалась, что ей дали нагоняй. Я расстраиваюсь, а командир отряда смеется:

– Про нас в газете пишут, считай, рекламу делают! Ну ошиблась немного, разница небольшая, муравьи, кузнечики, но не ругала же! А, между прочим, обком комсомола объявил соцсоревнование на лучший отряд, а раз про нас в газетах пишут, значит, есть шанс победить. Читал, что там написано? В других отрядах разложение, пьянство, в одном даже коллектив против комиссара восстал, а ты – молодец, удои повышаешь, доярок музыкой развлекаешь. А победителю-то обещана поездка в Париж. Вряд ли, конечно, но чем черт не шутит.

В Париж в конце концов поехал как раз комиссар отряда, в котором был конфликт. Он, наверное, лучше знал, с кем конфликтовать, а с кем сотрудничать, чтобы поехать за границу. А нас приглашали и в другие совхозы, один из них имел милое название «Сельцо». Выступали мы все увереннее и сезон закончили тем, что в родном совхозе раскулачили клубные киношные тумбы – забрали из каждой по одному динамику из двух: им половина и нам половина, зачем им по две? С тем и отбыли в Ленинград. А где еще динамики взять? В магазинах такого не продают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.