Баба с возу – и волки сыты

Баба с возу – и волки сыты

В деревне Гадюкино стоял густой декабрьский туман. Семен запрягал старую кобылу Ночку, уныло соображая, как уместить на одной телеге три мешка картошки, двух поросят, бочку с квашеной капустой и свою ненаглядную супругу Глафиру. Глафира, женщина грандиозных пропорций и еще более грандиозного характера, уже сидела на самом краю, из-за чего телега угрожающе кренилась на правый бок.

– Семен! Чего телишься? – зычно крикнула Глафира, отчего с ближней березы испуганно взлетели вороны. – Рынок закроется, пока ты свои портки подтягиваешь! Кобылу гони!

Семен вздохнул, устроился на краешке левого борта для баланса и дернул вожжи. Ночка тяжело вздохнула и тронулась в путь через дремучий казенный лес.

Дорога была скверной. Телегу трясло, поросята визжали, Глафира не умолкала. Она выразительно объясняла Семену, почему он неудачник, почему ее мама была права и почему капуста в этом году уродилась «какая-то кривая, прямо как твои руки». Дальше она плавно переключилась на то, что Семен неправильно дышит, слишком громко моргает и вообще мозолит ей глаза своим существованием.

– И кстати! – гремела Глафира на весь лес. – Нормальные мужья жен на курорты возят, в Египет! А ты меня везешь на телеге 1953 года выпуска мимо болот! Меня тут любой мохнатый комар сожрет и не подавится!

Семен привычно кивал, про себя соглашаясь, что комара, который решится сожрать Глафиру, ждет суровое несварение желудка. Мысленно он улетал в прекрасные дали, где не было ни рынков, ни капусты, ни семейного долга.

Примерно на десятом километре, в самой глуши, Ночка вдруг захрапела и застыла как вкопанная. Из кустов на дорогу бесшумно выкатился серый клубок. Один, второй, третий… Шесть здоровенных, голодных зимних волков обступили телегу. Поросята в ужасе затихли.

Вожак стаи, шрамированный серый волчище, сделал шаг вперед, хищно облизнулся и издал утробный рык.

– Ой, мамочки… – пискнул Семен, растеряв всю свою деревенскую невозмутимость. – Поросят сожрут! И нас заодно!

Глафира на секунду замолчала, оценивая масштаб угрозы. Волки переглянулись, ожидая криков, плача и паники. Но они плохо знали Глафиру. Она поправила съехавший набок платок, уперла руки в необъятные бока и зловеще прищурилась.

– Это кто тут рычит?! – рявкнула она так, что вожак от неожиданности присел на задние лапы. – Вы на кого пасть разинули, облезлые?! Семен, держи вожжи! Я сейчас им покажу «санитарный час»!

Глафира решительно встала в полный рост. Телега хрустнула. Она замахнулась огромной мозолистой рукой, собираясь обрушить всю ярость оскорбленной женщины на дикую природу, но… не удержала равновесие на скользком борту.

С оглушительным криком «Ю-у-ху-у!» Глафира полетела с возу прямо в сугроб. Падение женщины таких масштабов подчинялось законам не столько физики, сколько тектоники. Земля содрогнулась. Ближайшая вековая ель сбросила с себя весь снег, а волки от неожиданности брызнули в стороны, решив, что на них с неба упал метеорит в пальто. Семен зажмурился, ожидая страшного.

Но из сугроба донесся не крик о помощи, а яростный ор:

– Ах вы паразиты! Шубу из меня захотели?! Нате! Получите!

Вожак стаи отчаянно завыл, пытаясь объяснить на волчьем языке, что они просто хотели есть и никакая шуба пятидесятого оверсайз-размера им в гробу не сдалась. Но Глафиру было не остановить.

Семен осторожно открыл один глаз. Картина превзошла все ожидания. Глафира, орудуя подвернувшейся под руку толстой веткой, вовсю воспитывала хищников. Вожак стаи, получив по носу, уже испуганно скулил и пытался уползти в кусты. Остальные серые хищники, поджав хвосты, кружили на безопасном расстоянии, не понимая, почему еда дерется сильнее, чем медведь-шатун.

– Ночка, милая, ходу! – шепотом скомандовал Семен.

Кобыла, оценив ситуацию, проявила недюжинный ум. Она рванула с места со скоростью породистого скакуна. Телега пронеслась мимо дерущейся Глафиры, Семен только успел поймать ее удивленный взгляд.

– Семе-о-он! Ты куда-а?! – полетело ему вслед.

– На рынок, Глаша! Капусту продавать! – честно крикнул Семен, чувствуя, как внутри зарождается какое-то первобытное, давно забытое чувство абсолютной свободы.

Лошадь бежала легко. Без Глафиры телега больше не кренилась, колеса весело постукивали по накатанному снегу. На душе у Семена было тихо и радостно. Поросята сзади согласно похрюкивали.

Через два часа Семен сидел в трактире. Картошка улетела на ура, капусту оторвали с руками, а поросят перекупщики забрали даже без торга – без зычного командного голоса Глафиры торговля шла подозрительно весело. Семен пил горячий чай и ловил себя на пугающей мысли: он чувствовал себя каторжником, у которого внезапно украли кандалы. В трактире было тихо. Никто не жужжал над ухом, не критиковал его манеру держать чашку и не обещал переписать дом на тещу. Это были лучшие минуты в его жизни. Ехать назад не хотелось, но совесть и страх перед законом все же взяли верх. «Ладно, – подумал он, – хоть кости ее соберу, по-человечески похороню».

Семен запряг Ночку и медленно поехал обратно через лес. На месте происшествия царила подозрительная тишина. Ни костей, ни крови. Только утоптанный до земли снег.

Вдруг из чащи послышался хруст веток. Семен замер.

Из кустов вышла Глафира. На ней не было ни царапины. Платок был завязан аккуратным узелком, в руке она держала ту самую ветку. Но самое удивительное – следом за ней, гуськом, смирно шли те самые шесть волков. Вожак стаи преданно нес в зубах ее утерянную калошу. Остальные хищники шли с опущенными головами, выражая крайнюю степень покорности и дисциплины.

– О, явился, супостат! – заворчала Глафира, подходя к телеге. – Бросил жену на растерзание! Благо, мальчики вежливые попались. Сначала, правда, дурили, но я им быстро иерархию объяснила.

Вожак аккуратно положил калошу у ног Глафиры и тихонько гавкнул, словно докладывал о выполнении боевой задачи. Глафира потрепала его за ухом. Волчище зажмурился от счастья.

– Вот, Семен, знакомься. Это Серега, это Мишка, это Толик… – Глафира обвела взглядом стаю. – Ребята безработные, голодные, но исполнительные. Будут у нас двор охранять. А то повадился соседский гусь наш забор ломать. По машинам, мальчики!

Волки, толкаясь и повизгивая от восторга, дружно попрыгали в телегу, аккуратно улегшись на пустые мешки из-под проданных поросят. Семен мысленно порадовался, что успел сбыть скотину до того, как в доме появилось шестеро новых прожорливых ртов.

Глафира тяжело взгромоздилась на свое привычное место. Телега снова накренилась.

– Я уже все продумала, Семен. Мы этих волчар местным охотникам как гончих собак в аренду сдавать будем. Ну, чего стоишь, дурень? Трогай, бизнесвумен едет домой! Кормить команду надо, я им твоих любимых котлет наобещала.

При слове «котлеты» шесть суровых лесных убийц синхронно сглотнули слюну и преданно застучали хвостами по бортам телеги, умоляюще глядя Семену прямо в душу. Тот молча дернул вожжи. Ночка потащила потяжелевшую телегу в сторону дома. Семен смотрел на дорогу и думал о том, что старая пословица абсолютно права. Баба с возу – оно, конечно, к облегчению. Но когда баба возвращается с собственной волчьей стаей – тут уж спорить с ней больше никто в этой деревне не решится.

Прынцесса Д.

«Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся...»

(Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

Вывеска над заведением гласила: «Трахтир и биллиардъ». Зазывала Мефодий, парень в рваном армяке, лихо закрутил ус.

– Заходи, господин студент! – крикнул он прохожему в дырявой шинели. – Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся!

Студент остановился. Его звали Акакий, и он был трезв, что для этих мест считалось дурным тоном.

– Какие еще принцессы в «Малиннике»? – угрюмо спросил он. – У вас тут из благородного только клопы в матрасах.

– Обижаешь, мил человек! – Мефодий заговорщицки подмигнул. – Прямо из заморских сказок. Нынче у нас дебют. Прынцесса Диснея! Лично из кареты… ну, то есть из телеги с навозом, намедни вышла. Иди, иди, она как раз у бильярда кофий жрет.

Акакий, ведомый исключительно антропологическим интересом (и тем, что дома у него не было даже чая), вошел в полуподвал.

В углу, около кривого бильярдного стола, на котором вместо шаров катали крупные серые картофелины, сидела она.

Назвать ее «Диснеей» мог только человек с очень богатой фантазией и тяжелой формой белой горячки. На вид «прынцессе» было лет сорок пять, хотя по паспортной книжке, выданной в Твери, могло быть и двадцать. Ее пышное, некогда розовое платье, явно украденное за кулисами провинциального театра, держалось на честном слове и одной ржавой булавке. Лицо Диснеи украшал такой слой белил, что при каждом ее вздохе вокруг стола поднималось маленькое облако муки.

– Здрасьте, – басом сказала прынцесса, метко сплюнув на пол шелуху от семечек. – Поди, прынц? Что-то коня твоего снаружи не видать. Сперли на Сенной?

– Я студент, – робко представился Акакий, присаживаясь на край липкого стула. – А вас… правда зовут Диснея?

– Родители Диснейкой звали, – вздохнула она, разглядывая свой ноготь, которым только что чистила картофелину. – Отец-то мой, царство ему небесное, у барина конюхом служил. Барин из Парижу привез чернокнижную тетрадь с картинками пророческими, там все замки да мыши говорящие. Отец впечатлился и окрестил меня Диснеей. Думал, в люди выбьюсь.

– И как, выбились? – спросил студент, глядя на дыру в ее левом рукаве.

– А то! – Диснея гордо выпрямилась, отчего булавка на платье угрожающе треснула. – В «Малиннике» я первая драмоделка. Другие прынцессы – Марфушка да Катька-Косая – только и умеют, что сивуху глушить да матом ругаться. А у меня – тонкая душевная организация! Я, ежели выпью лишнего, петь начинаю. Да так, что крысы из подвала строем уходят. Нью-йоркские антрепренеры говорят – чистый Голливуд, во как!

В этот момент к столу подошел половой и грохнул перед ними графин с мутной жидкостью.

– От прынцессы Диснеи – вашему шалашу, – хмуро буркнул он.

– Угощайся, студент, – великодушно махнула рукой Диснея. – Расскажи, каково оно там, на воле? Летают ли птички? Поют ли гномы? У нас тут из гномов только карлик Пахом, но он не поет, он все больше карманы чистит, пока господа бильярд кушают.

Акакий пригубил из рюмки. Жидкость обожгла горло, напомнив по вкусу керосин, смешанный с верой в светлое будущее. Вдруг в его голове прояснилось. Окружающий кошмар Сенной площади начал казаться ему удивительно поэтичным.

– Знаете, Диснея, – горячо заговорил студент, подаваясь вперед. – А ведь вы правы! Жизнь – это сказка. Просто у нашего автора, Достоевского, очень мрачное чувство юмора. Мы все тут – заколдованные принцы и принцессы!

– Во-во! – обрадовалась Диснея, подливая еще. – И я про то же! Я вот, например, жду, когда меня прекрасный прынц поцелует. Ну, или хотя бы околоточный надзиратель штраф простит. Тоже, считай, чудо.

Они просидели до полуночи. Диснея рассказывала, как однажды потеряла туфельку, убегая от будочника (туфелька была сорок второго размера, подбитая гвоздями, и будочник, получив ей по лбу, долго не мог прийти в себя). Акакий читал ей стихи про чистую любовь, от которых прынцесса громко сморкалась в подол платья и кричала: «Какая экспрессия!»

Когда Акакий, шатаясь от «волшебного эликсира», выходил из трактира, Мефодий у дверей спросил его:

– Ну как, барин? Понравилась прынцесса?

Акакий посмотрел на грязные лужи Сенной площади, на пьяных извозчиков и улыбнулся блаженной улыбкой:

– Знаешь, Мефодий… Поцелуй ее передай. Она, конечно, не Белоснежка. Но для этого ада – чистый Дисней.

*

На следующее утро Акакий проснулся с ощущением, будто в его голове карлик Пахом и все семь гномов устроили всероссийское состязание по бильярду. Во рту было сухо, как на планете Татуин, а в кармане шинели обнаружилась лишь наполовину обглоданная картофелина – сувенир от прынцессы.

– Нет, это был сон, – прохрипел студент, кутаясь в дырявое одеяло. – Литературный бред на почве недоедания.

Однако ровно в полдень в его каморку без стука ворвался Мефодий. Зазывала был непривычно бледен, а его усы уныло обвисли.

– Спасай, господин студент! – с порога завопил Мефодий. – Диснея-то наша… С ума спятила! Насмотрелась на твои манеры, наслушалась стишков про чистую любовь и забастовала!

– Как это – забастовала? – Акакий сел на кровати.

– А вот так! Сидит у бильярда, кофий пить отказывается, сивуху выплеснула в окно, прямо на будочника. Требует, говорит, чтоб к ней теперь обращались не иначе как «Ваше сиятельство прынцесса Диснея Первейшая». И ладно бы только это! Она изловила в подвале трех самых жирных крыс, привязала их бечевкой к старому корыту и сидит ждет, когда они в карету превратятся! А Пахома-карлика заставила кучером сесть. Пахом плачет, у него флюс, а она ему: «Сиди, Пахомушка, скоро полночь, нам во дворец ехать». Хозяин трактира в ярости, бильярд простаивает! Пойдем, Христа ради, расколдуй ее обратно!

Делать было нечего. Чувствуя угрызения совести за порушенную психику трущобной аристократии, Акакий поплелся на Сенную.

В «Малиннике» царила атмосфера высокой драмы. У бильярдного стола действительно стояло корыто. В нем, скрестив ноги и гордо подняв подбородок, сидела Диснея. Три огромные крысы меланхолично грызли бечевку. На краю корыта, шмыгая носом, сидел карлик Пахом в суконном картузе. Вокруг толпились завсегдатаи, боясь подойти ближе: прынцесса отмахивалась от всех бильярдным кием, уверяя, что это ее волшебная палочка.

– А, вот и мой прынц! – величественно пробасила Диснея, увидав Акакия. – Опаздываешь, милорд. Кони застоялись, кучер трезв – непорядок!

– Диснея… мой свет Андреевна, – робко начал Акакий, обходя корыто. – Вы бы это… вылезали. Крысы в коней не превратятся. Это же Стерн… то есть Достоевский. Тут реализм, натуральная школа. Чуда не будет.

– Это у тебя не будет! – отрезала прынцесса, и облако белил снова взметнулось над ее лицом. – А у меня – эстетика! Я всю ночь думала. Почему Марфушке можно матом ругаться и ее за это уважают, а я должна в грязи валяться? Я, может, внутри – хрустальная! Мефодий, плесни хрустальной прынцессе рассолу, а то сушняк сказочный одолел.

Хозяин трактира, толстый купец в засаленном жилете, выпихнул Акакия вперед:

– Сделай что-нибудь, студент! Из-за ее кареты господа офицеры брезгуют картофель катать!

Акакий вздохнул, поправил очки и решился на крайние меры. Он подошел к корыту, опустился на одно колено прямо в грязные опилки и взял Диснею за мозолистую руку.

– Прекрасная прынцесса, – громко и выразительно произнес он. – Произошла ужасная ошибка. Я получил депешу из заморских земель.

Диснея замерла. Крысы перестали грызть веревку. В трактире затихли даже мухи.

– Чего пишут? – шепотом спросила она.

– Пишут, что вы – не Золушка. Вы – плененная прынцесса Джаббы! – импровизировал на ходу Акакий, хотя понимал, что на самом деле она – прынцесса Достоевского: сидит возле грязного бильярдного стола, страдает за все человечество и пахнет луком. – А по законам саги, прынцесса Джаббы Хатта должна сидеть на самом дне криминального притона, держать в страхе местных контрабандистов и душить цепями всяких заезжих проходимцев! И карета ей не нужна. Ей нужен верный Чубакка Мефодий и бильярдный стол для защиты от джедаев. Ваша истинная магия – в том, чтобы оставаться грозой Сенной площади!

Диснея задумалась. Она посмотрела на Акакия, потом на привязанных крыс, потом на кий в своей руке.

– Джаббы, говоришь? – переспросила она, оглядывая свои могучие плечи. – Авторитетная, значит? Из жабьего рода?

– Душой, пропиской и нашим болотным петербургским климатом – абсолютно! – подтвердил студент.

Прынцесса медленно поднялась из корыта. Карлик Пахом облегченно перекрестился и удрал под стол. Диснея с размаху опустила кий на бильярдный стол, отчего картофелины с грохотом раскатились по углам.

– А и то верно! – гаркнула она на весь трактир. – К черту карету! Пахом, отвяжи коней, пущай бегут. Мефодий, тащи сивуху! Гуляет «Малинник»! Я прынцесса здешняя, болотная, и корона моя из огуречного рассола!

Трактир взорвался криками одобрения. Хозяин заулыбался и тут же выставил Акакию бесплатную чарку.

Студент тихонько попятился к выходу. У самых дверей его догнала Диснея. Она густо пахла луком и дешевой помадой.

– Спасибо тебе, студент, – подмигнула она, суя ему в руку чистый, не надкусанный пирожок с ливером. – Сказка сказкой, а кушать надо. Заходи, если что. Для тебя у меня бильярд всегда бесплатный будет.

Акакий вышел на залитую солнцем Сенную площадь. Жизнь снова стала серой, бедной и грязной, но в кармане приятно грел ливерный пирожок.

*

Не успел Акакий отойти от «Малинника» и на сто шагов, как сзади раздался истошный крик Мефодия:

– Студент! Воротись! Князь приехал! Настоящий, с моноклем и лакеем!

Акакий мысленно проклял тот день, когда решил заняться сравнительным литературоведением в трактирах, но пирожок с ливером обязывал к верности. Он повернул назад.

У входа в полуподвал стояла роскошная карета (на этот раз настоящая, без крыс). А внутри «Малинника» происходило нечто невообразимое. За липким столом сидел утонченный господин в безупречном фраке – князь фон дер Пляц. В глазу у него поблескивал монокль, в который он с ужасом и восторгом разглядывал прынцессу Диснею.

Диснея, решив твердо следовать новому амплуа «прынцессы Джаббы», сидела прямо на бильярдном столе, скрестив ноги, и ковыряла в зубах спичкой.

– О, Жан! Посмотри на эту непосредственность! – восхищенно говорил князь своему лакею. – Какое презрение к буржуазным условностям! Какая дикая, первобытная грация! Это же истинный романтизм, о котором писал Руссо!

Оказалось, фон дер Пляц был пресыщенным петербургским аристократом, который добровольно спустился «из князи в грязи», надеясь отыскать здесь «новое слово в искусстве» и «слияния с народом». Услышав на Сенной, что в «Малиннике» обретается заграничная прынцесса, он немедленно ринулся туда за вдохновением.

– Мадмуазель Диснея, – князь прижал руку к сердцу. – Я очарован вашим... аутентичным амбре. Позвольте пригласить вас на вечер в мое имение? Там соберется весь цвет столичной интеллигенции! Пресса, критики, поэты-нигилисты! Вы станете гвоздем программы!

Диснея покосилась на Акакия, который как раз протискивался сквозь толпу.

– Слышь, студент, – басом спросила она. – Этот хлыщ меня на ангажемент зовет. Идти, аль в ухо дать ради профилактики?

Князь, приняв Акакия за личного секретаря «дивы», тут же сунул ему в руку золотой полуимпериал.

– Молодой человек, убедите ее! Нам нужны новые лица в салонах! Хватит с нас балерин, публика требует хардкора!

Золотая монета весила приятно, а в голове Акакия созрел план грандиозной литературной мистификации.

– Ваше сиятельство, – важно сказал студент князю. – Прынцесса Диснея согласна. Но учтите: она из очень древнего, очень закрытого... болотного ордена. Она говорит только правду в глаза и не терпит французского произношения.

– Великолепно! Эпатаж! – захлопал в ладоши князь.

Вскоре карета везла эту странную компанию на Каменный остров. Диснею наспех умыли (отчего под слоем белил обнаружился здоровый тверской румянец), но платье оставили прежнее – для «сохранения концепта».

Салон князя блистал. Повсюду были свечи, шампанское и дамы в бриллиантах. Когда князь фон дер Пляц громогласно объявил: «Господа! Представляю вам прынцессу Диснею, жемчужину петербургского дна!», в зале повисла тишина.

Диснея вышла в центр залы, шумно высморкалась в шелковую скатерть и сказала:

– Ну, здорово, буржуи. Шампанское у вас, гляжу, жидковато. Мефодий бы такое даже в рассол не налил.

Прогрессивная публика ахнула от восторга.

– Боже, какая глубина протеста! – прошептала одна баронесса. – Как она тонко деконструирует общество потребления, крепостнические пережитки и дворянский застой!

– А скажите, прынцесса, – подскочил к ней худосочный поэт. – В чем, по-вашему, сермяжная правда жизни?

Диснея оглядела его с ног до головы, вздохнула и ответила:

– Правда, милок, в том, что ежели ты на Сенную с настоящим костяным шаром придешь, карлик Пахом его украдет и тут же пропьет. А еще – пироги с ливером надо горячими жрать, а то остынут – чистый клейстер.

– Гениально! – закричал поэт. – «Жизнь как остывший пирог с ливером»! Это же манифест нового декаданса! Я пишу об этом поэму!

Акакий стоял в сторонке, скромно дегустируя княжеские ананасы, и понимал, что русская литература только что свернула куда-то не туда. Диснея тем временем вошла во вкус: она научила жену сенатора играть в «три карты» на щелбаны, объяснила генералу, как правильно прятать краденое в сапог, и выпила залпом бутылку шампанского, заслужив бурные аплодисменты критиков.

К концу вечера Диснею провозгласили «Музой Новой Волны». Князь фон дер Пляц рыдал от счастья и совал ей золото и пачки ассигнаций.

Когда под утро Акакий и Диснея возвращались на Сенную в министерской карете, набитой деньгами и хрусталем, прынцесса устало сняла туфлю сорок второго размера и почесала ногу.

– Ну что, студент... – задумчиво сказала она. – Дураков в столице, конечно, лет на сто припасено. Но в «Малиннике» как-то душевнее. Там ежели в морду дают, так за дело, а тут – за метафору. Завтра же возвращаюсь. Бильярд сам себя не отыграет.

Акакий улыбнулся. Сказочные прынцессы бывают разные. Некоторым замки даром не нужны, если в этих замках нет приличного трактира.

*

На следующее утро Сенная площадь гудела, как растревоженный улей. Слух о том, что прынцесса Диснея обчистила столичных аристократов на мешок денег и вернулась в «Малинник», разлетелся быстрее, чем холера. А один газетный репортер писал, то ли по пьяни, то ли по мистическому предвидению, что она – леди Ди, принцесса Уэльская, трагическая икона британского стиля, подстроившая свою кончину и решившая скрыться на петербургских болотах.

Карлик Пахом, сидевший под бильярдным столом, завистливо пересчитывал свои медные гроши. Жаба в его груди разрослась до размеров хорошей тверской тыквы.

– Ишь, Джабба болотная, – кривился Пахом, подговаривая Мефодия. – Ей, бабе крупной, деньги зачем? Пропьет ведь с горя аль платьев накупит французских. А у меня, между прочим, бизнес-план! Нам на Сенной нужен свой, народный тотализатор на бильярдных шарах! Мефодий, надо экспроприировать ценности в пользу рабочего класса. То бишь нас.

Мефодий, парень простой, но пугливый, покрутил пальцем у виска:

– Ты дурак, Пахом? У нее ж кий заговоренный! Она им третьего дня будочника перекрестила так, что тот до сих пор буквы забывает.

– А мы хитростью! – подмигнул карлик. – Студента пошлем. Он парень начитанный, Диснея к нему благоволит. Пущай зубы ей заговорит про Гегеля с Кантом, а я в корыте под юбками мешок-то и нащупаю.

Акакий в это время как раз входил в трактир, бережно неся под мышкой свежий номер журнала «Отечественные записки». На гонорар от князя он наконец-то купил себе приличные калоши (на новую шинель явно не хватало) и чувствовал себя без пяти минут Белинским.

– О, Акаша пришел! – зычно крикнула Диснея с высоты бильярдного стола, где она теперь восседала на троне из трех ящиков из-под водки. На голове у нее красовалась кастрюля, начищенная Мефодием до зеркального блеска – символ новой суверенной власти. – Садись, милок. Я тут как раз указ подписываю. О введении на Сенной площади этикета. Отныне, кто мимо «Малинника» идет и в пояс прынцессе не кланяется – тому Пахом в сапог дегтя нальет. Пахом, ты где, шельма?

Пахом вылез из-под стола, сладко улыбаясь во весь свой единственный передний зуб.

– Тут я, Ваше Сказочное Величество! Мы вот со студентом как раз обсуждали... Не изволите ли вы, прынцесса, заслушать лекцию о международном положении? Акакий свет-Михайлович такие слова знает – заслушаешься! Прямо дух захватывает, как в Париже.

Диснея подперла кулаком подбородок, отчего кастрюля на голове съехала набок.

– Ну давай, студент. Излагай про Париж. Французы-то, поди, до сих пор лягушек трескают от недоедания?

Акакий, не подозревая о коварстве карлика, открыл журнал и начал увлеченно читать статью о кризисе европейского романтизма. Диснея слушала, мерно покачивая головой в такт сложным терминам, и постепенно ее глаза начали слипаться – княжеское шампанское накануне и три ведра рассола с утра требовали законного отдыха.

Пахом, выждав момент, когда прынцесса сладко захрапела, выдавая рулады мощностью в три невских буксира, на цыпочках пополз к заветному корыту, где под ворохом старых юбок лежал мешок с княжескими ассигнациями.