Шостакович. Маршал советской музыки

Революционные эпизоды появились и в полуофициальной биографии юного музыканта. Та же Софья Хентова писала:

«Как-то в пасхальный вечер 3 апреля 1917 года, гуляя с мальчиками из училища Шидловской по Николаевской улице, он увидел приближавшуюся колонну с алым знаменем – путиловцы направлялись к Финляндскому вокзалу. „Мы решили пойти со знаменем по направлению к Финляндскому вокзалу, привлекая внимание всех тех, кто пожелал бы встречать Ленина“, – вспоминал этот необычный марш спустя полвека старый рабочий Ф.А. Лемешев. Несмотря на поздний час, Дмитрий вместе с ребятами из училища присоединился к колонне. У Финляндского вокзала мальчишек оттеснили от броневика, но он услышал речь Ленина. Облик вождя, страстность его речи, сила убежденности произвели впечатление неизгладимое. В 1961 году, сочиняя Двенадцатую симфонию, Д.Д. Шостакович вспоминал: „Я был свидетелем Октябрьской революции, был среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград. И хотя я был очень молод, это навсегда запечатлелось в моей памяти“»[21].

Десятилетний мальчик был слишком юн для подобных ночных прогулок. Детям было положено оставаться дома, а не шляться по улицам бушующего в революционном ажиотаже города. Хентова не поясняет, что именно означал для нее «поздний час». Странно, что этот пассаж не вызвал вопросов ни в советской, ни в партийной цензуре при разрешении в печать «воспоминаний» Шостаковича в главной партийной газете «Правда». Цензоры была обязаны перепроверять все, даже пустяковые и косвенные «свидетельства», связанные с Лениным. Если невозможно было доказать документальную точность, то проверка шла на предмет правдоподобия, вероятности и логической стройности мемуарной продукции. Если Шостакович утверждал, что был «среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград», то выверять нужно было каждое слово, букву и запятую. Например, «день приезда» заменить «на позднюю ночь приезда», а точнее, на «без малого полночь».

Многотомная «Биографическая хроника» жизни и деятельности Ленина нередко точна вплоть до минуты. 3 апреля поезд с Лениным прибывает на перрон Финляндского вокзала в Петрограде в 23 ч. 10 мин. На перроне выстраивается почетный караул с оркестром. Биохроника приводит газетный отчет: «В 11 ч. 10 м. Подошел поезд. Вышел Ленин, приветствуемый друзьями, товарищами по давнишней партийной работе. Под знаменами партии двинулся он по вокзалу, войска взяли на караул… Идя дальше по фронту войск, шпалерами стоявших на вокзале и державших „на караул“, проходя мимо рабочей милиции, Н. Ленин всюду был встречаем восторженно» [22]. Только после этого начался митинг. Так когда же мог вернуться домой десятилетний Митя? Ночью или под утро 4 апреля? Это никак не согласуется с основами воспитания и дисциплины, которые практиковала в семье Софья Васильевна. Затем наступил победный для большевиков Октябрь 17-го. Годы спустя Шостакович гордо скажет: «Я встретил октябрьскую революцию на улице». Если его послушать, то в десять лет он был заправским уличным мальчишкой и кандидатом в беспризорники, которые вскоре заполнят улицы российских городов и весей в годину разрухи и Гражданской войны.

Серов утверждает, что после прихода к власти большевиков Дмитрий Дмитриевич-старший ушел с военного завода и принял должность во «Внеж-Торге» – «новом правительственном учреждении, организованном для ведения торговли за пределами России»[23]. По-видимому, речь идет о «Внешторге», но этот наркомат будет создан в 1920 г., через два года после переезда правительства в Москву. Поездки в Ириновку прекратились, но квартиру на Николаевской улице новые власти у семьи не реквизировали. В начале 1920-х у Мити появились первые признаки туберкулеза, болезни, которая убила в детстве его дядю Бориса, а затем и тетю Любу (несчастную супругу Яновицкого, оказавшегося неблагодарным подонком, бросившим и забывшим несчастную невесту, которая венчалась с ним в петербургской тюрьме «Кресты»). Лечил Митю давний друг отца доктор Греков.

Осенью 1919 г. Митя поступает в Петроградскую консерваторию. 8 мая 1920 г. играет свои прелюдии ор. 2 в ленинградском Доме искусств на выставке картин доброго знакомого семьи – художника Бориса Кустодиева. Осенью переходит в фортепианный класс Льва Николаева. Сохранились свидетельства о том, что в 1915–1917 гг. юный композитор сочинил пьесы «Солдат», «Гимн свободе» и «Траурный марш памяти жертв революции». В названиях этих опусов очевидна политическая ангажированность юного автора.

Россия переживала сейсмические катаклизмы. В числе прочего немедленно после Октябрьского переворота началась революционная перестройка сферы культуры и искусства. 9 ноября 1917 г. правительственным декретом Мариинский театр в Петрограде был объявлен государственным и передан в ведение Наркомата просвещения РСФСР – только что образованного народного комиссариата (министерства) в составе первого советского правительства – Совета народных комиссаров. Председателем СНК был избран Ленин, а наркомом просвещения – Анатолий Луначарский. Ленин лично интересуется «музыкальными моментами». 3 августа 1918 г. он спрашивает председателя Комиссии по охране памятников искусства и старины о том, «как идет восстановление Кремлевских курантов и переделка их на исполнение гимна „Интернационал“ и похоронного марша „Вы жертвою пали“»[24]. Одновременно полным ходом идет закрепощение деятелей искусств. 12 декабря 1919 г. занимающееся кадровыми и организационными вопросами Оргбюро ЦК РКП(б) нашло решение проблеме бесхозных артистов: «Вопрос о приписке артистов б. Императорских театров в Петрограде к органам снабжения западного фронта. Предложить т. Раковскому разрешить этот вопрос в порядке управления внутри ведомства»[25]. Артисты б. Мариинского и Алексадринского театров были привязаны к военному ведомствму в части их снабжения. Оригинальная новация, которая отныне станет одним из законов новой жизни. Чтобы получать продовольственные пайки, талоны на одежду и хозяйственные товары, надо принадлежать к спискам благонадежных, а в идеале к номенклатуре – избранным кадрам от районного и городского до общенационального уровня.

Жизнь не стояла на одном месте. После победы большевиков в Гражданской войне уходил в прошлое военный коммунизм с его тотальной централизацией, повальной национализацией, госмонополиями, продразверстками (конфискациями), гиперинфляцией, а для населения – разрухой и нищетой. Пришедшая на смену Новая экономическая политика (НЭП) с ее элементами рынка и государственного капитализма стала благотворной и на музыкальном фронте. 12 июня 1921 г. прошло торжественное открытие Петроградской филармонии. Первый концерт в Большом зале прошел под управлением Эмиля Купера. С началом НЭПа у Советского государства наметилось улучшение платежного баланса. На рынке появились сельскохозяйственные продукты, а вместе с ними возможность собирать продовольственные наборы для распределения среди наиболее ценных для советской власти лиц. Так начинал действовать один из главных инструментов влияния государства на жизнь, деятельность и поведение избранных подданных. В целом из продовольственных пайков разных размеров и содержания вырастет замысловатая глобальная система специальных карточек, литерных заборных книжек, закрытых распределителей для представителей власти всех уровней, т. н. столовых «лечебного питания», денежно-вещевых довольствий, пошивочных мастерских, дач и санаториев. Конторы и учреждения этой системы кормления покроют паутиной огромную страну и железными нитями опутают ее подданных, разделив их на две категории. На мизерное меньшинство, которое пользовалось перечисленными привилегиями, и на огромное большинство, которое стремилось эти привилегии получить. Рождалась советская номенклатура – действующие лица властных пирамид и спрятанных в них от глаз посторонних форм и методов партийной и советской работы. Исполнители ролей в этих структурах назначались в строгом и тайном порядке партийными органами. Итоги согласования кандидатур могли быть зафиксированы документально, но согласование шло устно, уведомительно, не оставляя следов. Каждому новому номенклатурному субъекту полагался какой-то процент из пакета привилегий. При карьерном росте объем льгот, поблажек, бонусов возрастал. Это стимулировало социально активных и политически ответственных граждан с проверенными большевистскими биографиями вступать в соревнование друг с другом, а нередко забивать и даже физически уничтожать соперников. То была жестокая борьба за власть и одновременно за выживание. Но для начала распределения материальных благ были нужны элементарные предметы, подлежащие таковой процедуре.

Новая экономическая политика – теория и практика врастания в большевистский социализм капитализма с его рынком, товарообменом, сильным золотым рублем – была теоретически обоснована Лениным и одобрена Х съездом РКП(б) (Москва, март 1921 г.). Она немедленно стала государственной политикой. Появились частные магазины. Открылись кафе и рестораны с оркестрами и дансингами. В кинотеатрах демонстрировались американские и европейские фильмы. Были организованы экспортно-импортные тресты. Оживилась торговля с заграницей. Началось стремительное укрепление рубля, инфляция которого умудрилась довести номиналы купюр до фантастических высот с цифрами в 150 миллиардов на них. Разумеется, благотворные плоды такой либерализации не могли появиться с ночи на утро. Государственный капитализм рождался в муках и требовал жертв.

Положение творческой интеллигенции к весне 1921 года было катастрофическим. Многие деятели науки и искусства оказались на грани физического исчезновения. В марте в крупнейшей военно-морской крепости Кронштадт на острове у Петрограда вспыхнул мятеж балтийских моряков. Тех самых, кого считали преданными стражами революции и оплотом большевистской партии. Мятеж был беспощадно подавлен. Сотни восставших были безжалостно казнены. Петроград зарабатывал себе репутацию центра ползучей контрреволюции – советской Вандеи. Брожение среди питерской интеллигенции эхом отзывалось в среде московской интеллектуальной элиты. Главный смотрящий-разводящий за ней в лоне правительства Луначарский заволновался. Нужно было срочно изыскать продовольствие, дабы задобрить и элементарно подкормить страждущих деятелей культуры, а некоторых из них спасти от неминуемой смерти.

25 марта 1921 г. Луначарский пишет Артемию Халатову в Комиссию по рабочему снабжению:

«Прошу Вас согласиться на увеличение количества академических пайков, находящихся в распоряжении Подкомиссии под председательством Покровского до 10 для выделения их в особую группу, которые распределялись бы по непосредственным моим личным указаниям, так как только такая мера даст мне возможность в экстренных случаях немедленно приходить на помощь лицам, оставшимся случайно за бортом списков»[26].

Специальный фонд наркома из десяти продовольственных пайков предсказуемо оказался каплей в море. 7 июля Луначарский дает новое поручение, на этот раз своему заместителю Евграфу Литкенсу:

«[…]. Я его целиком разделяю. Должен констатировать, что тов. Халатов четыре дня тому назад сказал мне, что если М.П. Покровский подтвердит полную необходимость расширения количества академических пайков для художников всех родов искусства до 350 (цифра мизерная), то он это сделает.

Из бумаги т. КОГАНА вы увидите, что он настаивает, чтобы я говорил об этом с ЛЕНИНЫМ. Я предпочел предварительно переговорить об этом с Горбуновым, который определенно заявил мне, что он совершенно убежден в поддержке т. Ленина., т. к. беседовал с ним на подобную тему. Поэтому он советует внести в самом срочном порядке соответствующую жалобу в Малый Совнарком, и в случае, если Малый Совнарком не принудит Халатова дать нам эти лишние 175 пайков – перенести в Большой Совнарком, где эта прибавка пройдет несомненно при полной поддержке Ильича.

Поэтому прошу Вас сейчас же сговориться с т. Коганом, собрать все необходимые для обсуждения документы и подать эту жалобу, причем пожалуйста сообщите когда это будет слушаться в Малом Совнаркоме, я хочу притти сам».

Горбунов был помощником главы советского правительства Ленина, поддержка которого при решении проблемы питания советской художественной элиты была гарантией успеха проекта. Луначарский в этом письме подчиненному позволил себе личные, чуть-чуть эмоциональные размышления о «текущем моменте»:

«Евграф Александрович, закрывать нашу художественную лавочку я все-таки не намерен. До такого катастрофического положения дело все-таки не дошло. Нам придется в очень многом ее урезать, с этим я совершенно согласен и при этом жертвовать большим количеством хлама, которого у нас много, и сохранять наиболее ценное. От такого отбора искусство, пожалуй, выиграет, но не иметь 350 пайков на всю Москву для всего художественного мира – музыкантов, архитекторов, скульпторов, живописцев, литераторов – это форменнейший скандал. Нельзя же все-таки с легким сердцем переносить тот факт, что мы имеем 2000 пайков для ученых и всего 350 для художников, которых в Москве численно отнюдь не меньше и среди которых есть величины не менее европейских знаменитые. Вы знаете, что в Европе сейчас пошел крик, что мы морим ученых, но ведь для них многие и многие имена наших художников звучат столь же громко.

Таким образом со всех сторон надо провести эту минимальнейшую из минимальных мер, расширив количество пайков от 175 до 350»[27].

От вкусов и пристрастий наркома зависело решить, кого из советских художников считать достойным принесения в «жертву» второстепенным «хламом», а кого – «ценными» кадрами. Раздражение Луначарского понятно и объяснимо. На следующий день, 8 июля, он пишет гневное (по советским стандартам) письмо коллеге по правительству – наркому иностранных дел Георгию Чичерину. У него, друга юности поэта Михаила Кузмина, также была репутация эстета, ценителя искусства, тонкого музыкального критика. Под угрозой неминуемой смерти от голода многие деятели искусства ради спасения стали проситься отпустить их из Советской России на Запад. Луначарский умолял: «Общее положение писателей в России чрезвычайно тяжелое. […] Поэтому я еще раз в самой энергичной форме протестую против невнимательного отношения ведомств к нуждам крупнейших русских писателей и с той же энергией ходатайствую о немедленном разрешении Блоку выехать в Финляндию для лечения». Копию этого крика души нарком послал в Особый отдел ВЧК Феликсу Дзержинскому и управделами Совнаркома Горбунову[28]. Смелость послания была относительной. Вопрос выезда из РСФСР поэта Александра Блока (его потенциальной эмиграции из Советской России) был вне компетенции Наркомата иностранных дел, а Особый отдел ВЧК из-за антисоветской позиции, которую заняли на Западе поэт Константин Бальмонт, писатели Алексей Куприн и Иван Бунин, композитор Сергей Рахманинов, не говоря уже о монархистах Зинаиде Гиппиус, Дмитрии Мережковском и иже с ними, отказывался решать такие вопросы самостоятельно, дабы не брать на себя ответственность. Луначарский должен был стучаться в другие, кремлевские двери. Политбюро ЦК РКП(б) 12 июля окончательно отклонило челобитную Луначарского и Максима Горького, занимавшегося вопросами снабжения деятелей искусства продовольствием. Взамен поручили Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока. Затем Политбюро после серии демаршей все-таки разрешило отпустить поэта за границу. Но было трагически и невозвратимо поздно. 7 августа звезда Серебряного века, классик и крупнейший мэтр русского искусства, которого позднее объявят поэтом революции, Александр Блок умер в Петрограде от воспаления сердечных клапанов на 41-м году жизни.

Какое это имеет отношение к юному Шостаковичу? Прямое. Петербургская интеллигенция пришла в состояние шока. Косвенным бенефициантом этой трагической истории стал 14-летний Митя. 16 августа директор Петроградской консерватории А.К. Глазунов обратился к Луначарскому по поводу юного студента Шостаковича: «[…] Покорнейше прошу Вас не отказать поддержать ходатайство о нем в смысле предоставления талантливейшему мальчику способов питания для поднятия сил его»[29]. В тот же день Луначарскому пишет крестная Мити Клавдия Лукашевич: «Но переживаемое тяжелое время, почти постоянная голодовка кладут болезненный отпечаток на всех детей, а тем более на такого труженика и впечатлительного, как Митя. От недостатка питания (он ведь почти никогда не имеет ни молока, ни яиц, ни мяса, ни сахара и очень редко мясо) наш дорогой мальчик очень худ, бледен, в нем развиваетcя усиленная нервозность и что всего страшнее – острое малокровие. Наступает тягостная петербургская осень, а у него нет крепкой обуви, галош, теплой одежды. Страшно за его будущность […] Еще раз убедительно прошу обратить внимание на этот выдающийся талант. Он не может расцветать без главной помощи – именно в питании»[30]. По зародившейся советской практике свое веское слово должен был сказать и практикующий сертифицированный врач – главный свидетель защиты. Им стал Степан Сергеевич Жихарев. Он пишет Луначарскому: «[…] Я слышал игру Мити Шостаковича и не могу не признать в мальчике исключительного таланта. Но недостаточное питание угрожает Шостаковичу истощением нервной системы и задержкой развития его творческих способностей». Даже смерть Блока и эти демарши не могли быстро растопить лед бюрократической машины. Проходит два долгих месяца ожидания. Только когда 29 октября Луначарский передает в СНК просьбу Глазунова и Лукашевич о помощи Шостаковичу, продукты будут выписаны со склада[31].

Так, советская власть поспособствовала выживанию юного музыканта. Его семья еще раз поняла, что с властями нужно дружить и относиться к ним с уважением, почитанием и трепетом. Отныне в экзистенциальных ситуациях, в вопросах жизни и смерти, надежды нет и не будет ни на кого, кроме как на советское правительство и на вождей большевистской партии в Кремле и их наместников в Смольном. Эта истина не была каким-то открытием. Большого отличия от царской России не было. Шостакович-старший знал это по наглядной истории своей семьи. Софья Васильевна – на собственном опыте и наблюдая за карьерой мужа. Это знание и способность его реализовать на практике превращалось в тщательно оберегаемый от посторонних секрет выживания и успеха. Вслух об этом очевидном рецепте предпочитали не говорить, но его бережно передали Дмитрию-младшему. В нем на глазах рождался новый советский человек и лояльный гражданин, который твердо усвоил, что при правильном поведении и безупречной работе на благо родины мирового социализма все будет в порядке. Сначала с едой, потом с одеждой, затем с потолком над головой, а там и с работой, ее достойной оплатой, признанием, почетом и даже славой. В конечном итоге – с гарантированным доходным местом в пирамиде власти. Привилегии будут воспроизводиться и множиться сами собой. Так, получив в свои четырнадцать лет первый правительственный паек от самого Ленина (через Луначарского), ШДД-младший попал в советскую номенклатуру. Отныне, присно и во веки веков. Дабы уже никогда ее не покидать. Юный почетный потомственный гражданин стал самым молодым обладателем подобной привилегии.

В начале 1922 г. в жизни 15-летнего студента Петроградской консерватории Шостаковича появился важный персонаж – москвич петербургского происхождения Михаил Владимирович Квадри, который так написал своему другу композитору Михаилу Леонидовичу Старокадомскому о поездке в Питер и о впечатлениях от посещения тамошнего кружка композиторов: «[…] Один мальчуган 15 лет и другой 17-ти лет – вот только 2 ярко-выраженных таланта. Того и другого соблазняю переехать сюда и конечно, к Катуару»[32]. Чувства оказались взаимными. 25 января ШДД подписывает новому знакомому автограф клавира басни «Стрекоза и муравей» (ор. 3): «Милому Михаилу Владимировичу Квадри на добрую память от крепко полюбившего его Дмитрия Шостаковича». Квадри был на восемь лет старше своего нового знакомого, но в первые послереволюционные годы, когда рушились все представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо», подобные поведенческие мезальянсы не вызывали ни возражений, ни подозрений. В подростковом возрасте ребенка с неокрепшей психикой, выросшего в условиях голода и разрухи, при утрированной революционной ломке морали, всех норм поведения и приличий – не было ли это тревожным моментом? Настораживающим. Что значит «милый» в обращении Мити к Михаилу? К этому закаленному в горниле революции и Гражданской войны молодому человеку. Бывшему белому офицеру. Одним словом, весьма подозрительной личности. Куда смотрела бдительная мать? По-видимому, ее бдительность усыпил пресловутый сословный фактор. Квадри не просто происходил из дворянской семьи, его отец был царским генералом.

24 февраля наступает внезапная смерть Дмитрия Болеславовича Шостаковича. Дата зафиксирована в актовой «Книге регистрации записей о смерти» Первого городского района. 26 февраля Шостакович отправляет открытку В.К. Солдатову – другу иркутской юности своего отца: «23-го умер наш папа. Мама ждет от Вас большого письма. Д. Шостакович. 26/II 1922. P.S. Перед смертью папа Вас вспоминал»[33]. В этом кратком послании из пяти фраз можно разглядеть еще один намек на разгадку секрета будущего выживания Шостаковича во враждебном мире. От констатации скорбного (в другом контексте – грустного или неприятного) факта – к четко сформулированному требованию. Доказуемые факты? Смерть отца указана с документальной точностью. Требование (просьба)? Ожидание письма для матери, при этом не просто письма, а «большого». Ради придания полуприказу силы убежденности за официальным фасадом следует непроверенный и непроверяемый, но сильный аргумент (якобы факт): «Перед смертью папа Вас вспоминал». Никаких доказательств, подтверждающих предсмертные воспоминания усопшего, нет и быть не может. Остается вера или неверие, которая пронизывает изучение жизни и творчества композитора. В течение десятилетий это превратится во псевдорелигиозный феномен. В этом лаконичном письме есть еще один характерный момент – настойчивая просьба не за себя, а за других (в данном случае за скорбящую мать). Перед нами одно из первых известных личных ходатайств юного Шостаковича. Подпись и дата сделаны с нотариальной точностью.

О ритуале прощания с отцом, его похоронах, поминках, соболезнованиях ничего не известно. Было ли отпевание в храме? В каком? На каком кладбище он был похоронен? 2 марта, еще не успела опасть земля над гробом, Софья Шостакович обращается к учителю сына Максимилиану Штейнбергу с просьбой о материальной помощи. Как на это отвечает Малый совет консерватории? Весьма своеобразно. 11 марта «в связи с необходимостью сокращений» оставляет за штатом Марию Шостакович. 15 марта она официально уволена.

В мае Шостакович все еще учится в четвертом классе второй ступени Единой трудовой школы № 108. В личном листке студента, заполненном в 1924 году, будет сказано, «что курс не закончил». То есть формального «аттестата зрелости» об окончании средней школы у него не было. Июль – август он проводит в санатории ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых) в Детском (б. Царском) Селе. Туда же, но без пансиона наезжает приехавший из Москвы в Питер Квадри. Юный композитор притягивает его, двадцатипятилетнего, как магический камень. Это не мешает Квадри восхищаться другими питерскими вундеркиндами. 26 июля он рассказывает в письме Старокадомскому о том, что «ездил 2 раза в Царское в санаторию дома ученых, где находятся Тюлин, Щербачев, Леонид Николаев, вообще публика солидная, на академических пайках». Контрастом говорит о собственном прозябании: «Сижу без денег. Вещи не продаются, за бесценок продавать жаль». «Клемен (18-ти лет) написал сонату и поразил всех». В Питере и Москве у всех хандра. Задается вопросом, «не эпидемия ли это какая-нибудь». Затем Квадри подробно пишет о Шостаковиче: «Тюлин души в нем не чает, Щербачев, Леон. Николаев, Глазунов и Штейнберг тоже. Его даже устроили на академический паек, по особому ходатайству перед Луначарским. И он хочет сюда в нашу консерваторию». Снова пара-другая вопросов: «Забыл совершенно спросить у Юрия, уехал ли за границу Катуар? Было ли общее собрание теоретиков? Неужели эти жиды Туральчик и Белкин зачислены на пайки? Я задался целью изжить их и Мосолова тоже, дабы не поганили наших стен». В заключение в очередной, третий раз о Шостаковиче: «Жду от тебя и Юрия скорейшего ответа. В зависимость от этого приеду с Митей или один». Старокадомский жил в Москве по адресу: ул. Жуковского, 8, кв. 2. Это в районе Покровки и Чистых прудов. 9 августа Квадри в письме к тому же Старокадомскому следуют новые светлые впечатления от ШДД: «Радуется сердце, когда видишь этого гениального ребенка Митю Шостаковича, – который так чутко относится ко всему, что я бы не написал, даст совет и подбодрит на дальнейшую работу». Затем снова хандра: «Нет брат, это уже не хандра, бери-ка ниже (sic!)». Подведение грустного предварительного итога: «16го мне стукнет 25 лет со дня открытия моего „Камерного театра“» [34]. 16 августа уже сам ШДД хвастается в письме к своему закадычному на тот момент другу Валериану Богданову-Березовскому: «Пишу тебе из санатория „ЦЕКУБУ“, где я ем: мясо, сыр, хлеб (белый, черный и ситный), кашу (гречневую и пр.) […]». Что при этом ел сын царского генерала и лейб-медика двора Его Императорского Величества Богданов-Березовский, Мите было безразлично. Как и то, горел ли Валерий желанием узнать о рационе питания вундеркинда. Митя же застолбил себе местечко и в ЦЕКУБУ – очередной советской номенклатурной структуре. Ленинский паек стал для него охранной грамотой и пропуском во властные сферы. В дни санаторного лечения Митя совершил поход на местную радиостанцию – одной из первых в Советской России. Он был энтузиастом новейшего времени. Технические открытия всегда будут привлекать его внимание. Он четко понимал и видел их утилитарную пользу, оценивал и находил возможность применения к своему творчеству.