Четырехугольник

© Леонид Подольский, 2026

ISBN 978-5-0069-5003-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛЕОНИД ПОДОЛЬСКИЙ

Четырехугольник

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ ДРАМАТУРГИЯ

Книга «Четырехугольник» – это несколько повестей, рассказов и пьес, написанных в основном в последние годы. Это произведения о любви, о состоявшемся и несостоявшемся, о литературе, о справедливости и несправедливости, но при всем различии тем, к которым обращается автор, это всегда повествование о России, о ее людях и населяющих ее народах, о ее нескладной и противоречивой истории, о болезнях и болях российского общества. Это эпическое повествование о нашей с вами жизни. О недавнем прошлом и настоящем.

Выражаю глубокую благодарность поэтессе Наталии Кравченко за разрешение использо- вать ее стихи в повести «Четырехугольник» и в одноименной пьесе, а также за помощь в редактировании этих произведений.

ЧЕТЫРЕХУГОЛЬНИК

Юрий Матвеевич Новиков, главный редактор москов- ского литературного журнала, много лет не читал стихи: устал, надоело, давно разочаровался в поэзии, а оттого все передоверил безотказной Эльмире Антоновне, старой деве, у которой ничего за душой, кроме поэзии и доброго сердца, не было. В прежней жизни она поклонялась Пастернаку, ездила в Переделкино, чтобы увидеть его издалека, тайно обожала Самойлова, безответно любила Коржавина и помогала по хозяйству безбытной Ахматовой. Вообще в ее натуре было обожать и влюбляться, но по величайшему секрету, так что можно было только догадываться. Она и стихи писала очень даже недурно, но почти не печаталась. Словом, шестидесят- ница, но тайная, романтическая натура, и имя романтиче- ское: Эльмира – электрификация мира. На нее всегда можно было положиться, чем и пользовался Юрий Матвеевич. Сам Новиков, хоть на десять лет ее моложе, много лет мечтал уйти, сбросить лямку, но никак не мог решиться. В лите- ратуре он считался тяжеловесом и оттого боялся, что его не поймут: ни знакомые и вроде бы приятели, которых он без- отказно печатал – не просто так, конечно, а на паритетных началах, – ни в Союзе, ни жена.

Ольга Николаевна, пожалуй, первая. Юрий Матвеевич никогда не был с ней душевно близок. Брак их до некоторой степени был случайный, не из тех, что заключают на небесах, как шутил сам Новиков, литературный, без любви и без де- тей. Четверть века они жили под одной крышей, но каждый своей особенной жизнью, настолько, что так и остались и

со временем все больше становились чужими, будто где-то между ними пролегла невидимая полоса. С годами Новиков от этого стал уставать: он больше не желал ни молоденьких поклонниц, ни самовлюбленных, не слишком умных писа- тельниц среднего возраста, ему все меньше хотелось быть похожим на Панаева, но и муторный опыт Некрасова его не привлекал, – напротив, он все больше жаждал душевного тепла и уюта. Прижаться, склонить голову на плечо, закрыть глаза… Он пытался рыться в памяти, но не находил… Почти не находил… Все было не то или безнадежно испорчено. Им самим испорчено. Юрий Матвеевич начинал впадать в хандру: все, чему он посвятил жизнь, что казалось исклю- чительно важным, незыблемым, что он написал, ради чего кривил душой, лгал в прошлой жизни, а ведь его считали прогрессивным, талантливым, подающим большие надеж- ды, сравнивали то с Федором Абрамовым, то с Юрием Три- фоновым, – все со временем обесцветилось, обесценилось. Оказалось не то. Многое Новиков недодумывал раньше, недопонимал, боялся признаться даже самому себе, что ему не хватает смелости, прыти, что он слишком любит себя, что чрезмерно осторожный. Совок, как стали позже говорить.

А потом все сломалось в одночасье. Казалось бы, сво- бода! Ан нет, писатели растерялись, замолчали. Цензуру отменили, а писать стало не о чем. Захлестнуло мелкотемье. Парадокс, но литературу перекрыла журналистика. Вместо выдуманного – настоящее…

Литература выживала, но как? Все кругом делали вид, при- творялись, будто ничего не происходит. Между тем Новикову казалось, что он присутствует на похоронах. Журнал умирал. Читателей становилось все меньше, в разы. И сил что-то из- менить не было. И – таланта не хватало. И начатый им роман, написанный до середины, много лет пылился на столе.

Что-то происходило и с ним самим. Устал, сломался. Юрий Матвеевич был грамотный человек. Он сам себе по- ставил диагноз: депрессия. Хоть в петлю лезь!

Случайно взгляд Новикова остановился на подшивке стихов, которые положила перед ним вечная энтузиастка

Эльмира. Электрификация мира. Зачем? Он никогда их не читал. Скучно. Он давно устал от рифм. Слишком часто рифмы заменяют мысли. Но она с упорством старой девы всякий раз клала их на самое видное место.

Вы не такой, как мечталось, – не лучше,

не хуже —

просто иной.

Мне показалось, что стало чуть-чуть расстояние

уже

между Вами и мной.

Кажется, скоро оно и совсем растает, и до руки

чтоб дотянуться, лишь шага всего не хватает или строки1.

В первый момент Новиков растерялся. Вздрогнул. Будто сквозь него, прямо к сердцу, прошел ток. Сквозь его тоску. Словно незнакомка из Сызрани, золотоволосая, красивая, молодая, с дивным одухотворенным лицом, с тонкими из- ящными руками, словно не стихи она прислала, а тайное послание ему! Ему! Будто многие пустые годы ждал он этого письма. Будто душа его, истосковавшаяся, замерзшая, ожи- дала именно этих слов! Именно от нее! И вот – дождался!

А ведь были у него женщины, и немало. Жена – не в счет. Черствая эгоистка, эготистка. Настоящего дарования у нее нет, но – умна, хитра, пронырлива. Заурядная, в общем- то, женщина, средненькая, талантик – так себе. Наделена, однако, необыкновенной пробивной силой. Впрочем, тут не столько сила. Деньги, женские прелести. Да, Ольга Ни- колаевна не в счет… А ведь промелькнуло же и множество поклонниц… Как же, главный редактор! Хотя, нужно при- знаться, больше до того! Писатель! Имя! Лауреат! Это сейчас писатель – чудак, неудачник, а лет тридцать назад почти

1 В повести использованы стихи поэтессы Наталии Кравченко.

небожитель. И все эти девочки, мечтательницы, графоман- ки, но встречались иногда и талантливые, – все с экзальти- рованным восторгом смотрели на него. Только что видели? Человека? Мужчину? Иногда бывало! Но чаще – имя!

Да что им далось имя? Писатель… «Что в имени тебе моем?» Да, что? А ведь пусто, ничего не осталось. Как ми- раж… Чаще всего Татьяны и Лены… Разве что на память пальцы загибать…

А эта милашка из Сызрани, золотоволосая. Сколько ей лет? О ком это она? Слова, какие особенные слова! Юрий Матвеевич давно разучился доверять словам, но тут… Тут не могло быть фальши!

Зову тебя. «Ау! – кричу. – Алё!» Невыносима тяжесть опозданий, повисших между небом и землей, невыполненных ангельских заданий.

Пути Господни, происки планет, все говорило: не бывает чуда.

Огромное и каменное НЕТ тысячекратно множилось повсюду.

«Ты слышишь, слышишь? Я тебя люблю!» – шепчу на неизведанном наречьи, косноязычно, словно во хмелю,

и Господу, и Дьяволу переча.

Луна звучит высокой нотой си, но ничего под ней уже не светит. О, кто-нибудь, помилуй и спаси! Как нет тебя! Как я одна на свете.

«Неужели это о муже?»

Только теперь Юрий Матвеевич начинал догадываться, что мучило его все последние дни, недели, годы. Одино- чество. С младых ногтей, с тех самых пор, как вырвался от

родителей и учился в Литинституте. Среди людей, среди друзей, вот только друзей настоящих не нашлось. Собутыль- ники. Попутчики, или как их там… Карьера… Вот о карьере думал… О славе…

Сколько их было там, девчонок, в Литинституте. Не- глупых вроде бы девчонок. И настоящих, талантливых, кто хорошие стихи писал, и графоманок. И ребят тоже. И ведь никто не пробился, никто. Печатались. Ну и что, что печа- тались? Положить на это жизнь? За несколько строчек – жизнь? А ведь неплохие, хорошие, замечательные даже дев- чонки и ребята.

А он сам? Посмотреть со стороны – преуспел. А на самом деле? Жил этим, пробиться, выскочить на самый верх, до фанатизма, до оргазма…

Когда-то Новиков начинал совсем неплохо. Издал не- сколько книг, и вроде даже неплохих книг – так, по крайней мере, казалось тогда. Получил премию, стал лауреатом. Но ведь и книги под нож. Устарели вместе с эпохой. С совком. Да, было. Сам себе цензор. В Литинституте еще. Нельзя сказать, что колыбель свободы – того нельзя, и этого нельзя, и то опасно, – но трепыхались. Говорили, спорили ночи на- пролет. Вот тогда впервые и решил написать. Так и назвал свою повесть: «Три поэта». Название рабочее, условное. О Борисе Корнилове, Павле Васильеве, Ярославе Смеля- кове. Но так и не докопался, за что двух первых расстре- ляли, – антисоветского ничего в них не открыл. За то, что пили? Выпендривались? Так богема! Стихи писали и водку пили. Только кто не пил? Шолохов и тот: «С такой жизни

запьешь!»1

Однако протянул нитку – в Крым, «Жидовка»2 привела. И дальше, дальше. Десятки тысяч казненных. Мертвые

1 Якобы эти слова сказал М. Шолохов Сталину в ответ на упрек в злоупотреблении спиртным.

2 «Жидовка» – стихотворение Я. Смелякова о большевичке Розалии

Землячке (Р. С. Залкинд; другой псевдоним – Демон). Впоследствии Я. Смеляков с целью избежать обвинений в антисемитизме дал стихот- ворению название «Курсистка»

в море, как неубитая армия. «Фурия красного террора»1. Все-таки гуманитарии, кое-что читали, как ни шмонали на границе… Мельгунова…2 Шмелева…3 Толе Блинникову читал – добрый был парень, так и застрял в провинции рядовым от литературы. Не все читал, отрывки. Но сам же и испугался. Не дай бог, разболтает, а то и хуже. Спрятать негде было: общежитие, все под негласным контролем. Уж что контроль – знал, и все знали, дежурная как-то пробол- талась. Дураки и те догадывались. Идеологическая сфера. Оттого сам, ножницами на мелкие кусочки. Нельзя было иначе.

И потом не раз чесались руки. Серебряный век, эмигра- ция, революция, Париж – все не так, как в учебниках. Дон Аминадо4, граф Толстой, Бунин, Цветаева, Мережковские…5

1 Фурией красного террора назвал А. Солженицын Р. Землячку, ор- ганизовавшую и возглавившую красный террор против оставшихся в Крыму военнослужащих белой армии Врангеля. Но не только белогвар- дейцы, фактически террору жесточайшим образом было подвергнуто все население Крыма.

2 Мельгунов Сергей Петрович (1880—1956) – русский историк и по-

литический деятель. Находясь в эмиграции, занимался историческими исследованиями о русской революции и Гражданской войне. Наиболь- шую известность С. П. Мельгунову принесла книга «Красный террор в России», впервые изданная в 1923 году в Германии. Книга переведена на многие иностранные языки, в России впервые издана в 1990 году.

3 Шмелев Иван Сергеевич (1873—1950) – русский писатель, публи-

цист, православный мыслитель. О красном терроре в Крыму пишет с потрясающей силой в своем произведении «Солнце мертвых». Жертвой красного террора в Крыму стал 25-летний сын Ивана Шмелева, офицер царской армии Сергей Шмелев.

4 Дон Аминадо (Д. Аминадо, настоящее имя – Аминад Петрович

Шполянский; имя при рождении – Аминодав Пейсахович Шполянский; 1888—1957) – поэт-сатирик, мемуарист, по профессии адвокат, один из заметных представителей Серебряного века, в 1920 году эмигрировал из Советской России, жил во Франции, печатался в эмигрантской прессе, больше всего в газете Павла Милюкова «Последние новости».

5 Супруги Дмитрий Мережковский (1865—1941) и Зинаида Гиппиус

(1869—1945).

Дмитрий Мережковский – выдающийся русский писатель и мысли- тель, поэт, переводчик, литературный критик, историк, религиозный

Так и не написал ни строчки! Все в себе носил. Ждал. А ведь какие образы! Те же Кутепов1, Миллер2. Так ведь и Пастер- нак сколько лет доктора своего, Живаго, держал на замке. Все в себе. Страна молчунов!

«Мы обречены на немоту.

Все с собой уносим в темноту».

Так и жили, пока в девяносто первом все не рухнуло, вся прежняя жизнь. Думали: свобода, а оказались не нужны. И он сам, и его книги, Новикова. Вместе с совком. Войно- вич вернулся, Рыбаков, бестия, вышел из подполья. А он,

философ, общественный деятель, борец против коммунизма, один из главных представителей русского Серебряного века, в частности, один из зачинателей русского символизма, основоположник русского историо- софского романа, пионер религиозно-философского анализа литературы, выдающийся эссеист. Многократно был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Зинаида Гиппиус – русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, идеолог русского символизма, одна из наиболее ярких фигур Серебряного века.

С 1919 года супруги находились в эмиграции, преимущественно во Франции, являясь одними из самых значительных фигур русской эми- грации.

1 Генерал от инфантерии (1920) Александр Павлович Кутепов (1882—

1930) – русский военный деятель, участник Первой мировой войны, один из лидеров Белого движения, эмигрант. В 1928—1930 годах – пред- седатель Русского общевоинского союза (РОВС), активный борец против большевизма, был похищен в Париже агентами ОГПУ в рам- ках операции «Трест». Место гибели генерала неизвестно. По одним данным, генерал Кутепов оказал сопротивление и скончался от сердеч- ного приступа, вероятно, вследствие введения ему большой дозы мор- фия в процессе борьбы, и похоронен во дворе частного дома. По дру- гим данным, скончался на пароходе, следовавшем из Марселя в Ново- российск.

2 Генерал-лейтенант (1915) Евгений-Людвиг Карлович Миллер (1869—

1939) – русский военачальник, руководитель Белого движения на севере России (1919—1920), с 1930 года, после похищения генерала А. Кутепова, возглавлял Русский общевоинский союз (РОВС), непримиримый борец против большевизма, похищен агентами НКВД в 1937 году, вывезен в СССР и заключен во внутренней тюрьме на Лубянке. Приговорен к смертной казни и расстрелян в 1939 году.

Новиков, где был, там и остался. Верноподданный… Не скандалист… Вот она, плата. Расплата…

Так ведь и в самом деле совковые книги. Лицемерил.

Нельзя было без фальши.

Он давно их перерос, эти книги. Сознавал и в то же вре- мя боялся сознаться себе. Это как ребенок, когда вырас- тает из старых одежд. Хотел написать новое, все еще было впереди, собирался, и все никак. Закрутился. Рассказы еще туда-сюда, но роман, большой, энциклопедический… Не только люди. Эпоха. Собственный взгляд… Что-то за- стопорилось. Устал… Слишком рано устал… Тело – в по- рядке, а вот душа… Перегорела душа… Заряд закончился… В Советском Союзе – год за два.

Хотел на необитаемый остров, но где он, тот остров? Разруха в голове. Но, главное, сказать оказалось нечего. Пусто…

Юрию Матвеевичу стукнуло сорок пять, когда ему пред- ложили стать главным редактором. Нет, он, конечно, лука- вит, будто предложили. Пути искал. Ходил и просил. К само- му. И не просто так ходил. Не с пустыми руками… Написал пьесу, предложил соавторство. Унижался. Посмотрите, мол, сделайте исправления…

Впрочем, тут больше всего случай. Время такое подвер- нулось. Перестройка…

Претендентов трое было: Васильев, Савельев и он, Нови- ков. Другие разбежались. В самом деле, не советское хлебное время: безденежье. Все сразу рухнуло, вся система. Сразу стали никому не нужны. Хотя, с другой стороны, – сам Но- виков не застал, но рассказывали, – вызывали на ковер, как школьников, придирались к каждому слову. Чихвостили, доводили до инфарктов, чуть ли не ставили в угол. Умели. Был там особенно один такой, дядя Митя… Хам… Как же-с, идеологический фронт!

И тут тоже: Васильев, вроде как тайный диссидент. Кри- кливый был тип, безудержный. Когда-то чуть ли не черной сотне служил, вернее, прислуживал, но потом резко за- брал влево. Так вот, никем не доказано, ни до, ни после: в

«Апрель»1 не входил, в «Метрополе» не участвовал, но где-то там выступил. Рубашку на себе рвал. Думал, оценят, а вышло наоборот. Подозревали, хотя, вероятно, зря, будто либерал. А в Союзе терпеть не могли либералов.

Потом он заходил иногда, этот Васильев, стрелял червон- цы и плакался на жизнь. С женой развелся и пил, и давно ничего не писал. Да и зачем? В молодости напечатал не- сколько вещей и считался перспективным, но потом все пошло кувырком. И погиб бессмысленно и страшно: спьяну угодил под электричку. Писали – перья-то не перевелись, – что будто не его одного, что будто всю российскую литера- туру переехала та электричка. А, мол, он, Васильев, только частный случай.

Савельев тоже не подошел. Патентованный консерватор. Охранитель. Ругал Солженицына и Сахарова. Опять же, про- фессиональная болезнь, пил. Только умные люди – в меру, а этот – без меры. Учитель. Назидательный такой. К тому же слишком на слуху: только проиграл выборы. Народ, осо- бенно гуманитарный, против него скрипел: ретроград. И в самом деле: прославился охотой на ведьм. Словом, момент оказался неподходящий. Он чуть позже всплыл, дождался- таки своего часа…

А он, Новиков, как раз посередине. И тем, и этим. Не то чтобы близкий друг, но и не враг. Проходная фигура…

…Человек сам выбирает свою судьбу. Сам? Или обсто- ятельства? Теперь-то он точно знает: сам, но только один раз. Это как экзамен без права пересдачи. Вот он и выбрал. И – промахнулся! Или все же судьба сделала выбор за него? Лиля. Новиков до сих пор ее помнит. Вспоминает по но- чам. Ее родинки, ямочки на щеках, глаза, губы, ее аккурат- ные груди, соски. Мечтает. Словно она жива. Кощунственно

желает. Разве можно вожделеть мертвую? Лиля…

…Недолгий случился роман в Литинституте. Концерты.

Театры. Стихи писала… Любовь… Да, любовь…

1 «Апрель» – объединение писателей, выступавших за демократиче- ские перемены.

Все могло сложиться совсем иначе. Но… Был ли он вино- ват? С этой их идеологией, классовостью, со всем этим фа- рисейством… Только весь как оплеванный – на всю жизнь. Руки хотел на себя наложить… Пережил… Со временем забылось. Только в интернете появляется иногда… Редко…

…Век-волкодав. Бандитский век…

Это, кажется, Брехт сказал: «Несчастна страна, которая нуждается в героях». А он, Новиков, не герой. Совсем не герой. Он и не мечтал никогда стать героем. Он – человек рациональный…

…Стихи писала. Вот и дописалась. Зато какие стихи! Толь- ко время нехорошее было, брежневское. Новиков уговаривал ее – не о том писать. О чем-нибудь безопасном. О любви, о комсомоле, да хоть про Братскую ГЭС. И не такие люди писали. Или как он, Юра, о деревне. Про русских писате- лей, про советских. Да мало ли о чем. Уже много чего было можно. Хотя как чуть глубже копнешь, так табу. Он ведь тоже мучился, много о чем не писал. Нельзя! Какое слово могучее: нельзя! Да, нельзя было о том, как собственного деда высылали. И как соседей расстреляли в двадцатом, прямо за околицей. Он, Юра, конечно, не мог видеть. Это бабушка – крестилась и цветы носила полевые. И – помни- ли люди, говорили… Шепотом говорили…

Новиков не писал, боялся, знал все правила игры, а она писала, Лиля! Хоть бы прославилась сначала, а потом… Так нет же. Стихи ее в списках ходили. Про Свободу, про это самое «нельзя», про Бутовский полигон1. Дед у нее там был расстрелян. Так ведь большевик был дед. Раскулачивал- расказачивал, расстреливал направо и налево, вот и до него докатилось кровавое колесо.

Прямо из постели (а хороша была Лилечка, во всем была хороша) вытащили Новикова к оперу, студентом последнего курса, и эти самые стихи положили перед ним.

– Узнаешь? Читал?

1 Бутовский полигон – место массовых казней в годы большого тер- рора в Подмосковье (сейчас Москва).

Отпираться было глупо. На всю жизнь Новиков запом- нил дрожь в ногах и пот под мышками. Резкий такой запах. Страх. Вот тогда он понял, что у страха есть запах. Еще успел подумать: «Павлик Морозов». Догадался, что и ему придется стать Павликом Морозовым. Только тот сам, по глупости, а он…

– Узнаю…

Не герой. Но и выхода не было. Не мог сказать, что не читал.

– Пиши все, что знаешь. Или – из института. Ей ты ни- чем не поможешь. Доигрались…

И Новиков писал, все писал. И ходил на очную ставку. Своего сексота, настоящего, они выгораживали, он мог им еще пригодиться. Хотя Новиков догадывался. Впрочем, сек- сот наверняка существовал не один. Но увы, так выходило, что сексот – это он, Новиков. Лиля так и решила, и не стала с ним разговаривать. Гордая. Да что такое гордость против системы?

После этого им ничего не стоило Новикова доломать. Уж что-что, а ломать они умели. Выбора у него не было. Если хочешь стать писателем, сделать карьеру – сотрудничай. А нет – значит, пропадай или уезжай, только никто тебя никуда не отпустит.

Лилю Новиков с тех пор видел всего два раза. На очной ставке и когда уезжала. Высылали из страны. Но и там – не- долго. Руки у них были длинные. Дотягивались и туда. Уж что они умели в совершенстве: ненавидеть. Мстить. Всех, кто не с ними, считать отщепенцами. А Лиля продолжала писать. Не боялась. Не верила, что могут убить.

Опять же, никем не доказано, но почему-то именно у Лили в горах отказали тормоза. Как у Амальрика. А Гинз- бурга-Галича убило током. И Литвиненко. А Рохлина непо- нятно почему убила жена.

Когда Лиля уезжала, Новиков работал в журнале. Долж- ность он занимал маленькую – и все равно провожать Лилю казалось опасно, даже поговорить минуту, могли уволить с работы, как-никак идеологический фронт. Он догадывался,

что ничего хорошего из этого не выйдет, пятно было несмы- ваемым, хотя, видит бог, ему не в чем себя упрекнуть, мало кому удавалось не измазаться, лишь отдельным чудакам, но он пересилил себя и пошел. По молодости очень хотел оправдаться.

Но все получилось именно так, как он и опасался. Про- вожали Лилю только два человека. Два отвязных поэта, которые сами… провоцировали… Тоже хотели на Запад. Из остальных, а друзей и сочувствующих у Лили было много, не пришел никто. Боялись. Прощались заранее. Но разговора не вышло.

– Ты, Новиков, слабый человек. Они потому и процве- тают, что кругом слабые, что боятся говорить правду. Я не держу на тебя зла: это не твоя вина, скорее беда. Я тебе даже сочувствую. Хотя ты ведь далеко пойдешь, Новиков.

– Это, Лиля, не я. Все у них было готово. Не отвертеть- ся. Я предупреждал. Тут у них чуть ли не каждый второй стучит… – Но она и слушать не стала. Все такая же гордая. В мыслях Лиля уже находилась на свободе. Новиков стал ей неинтересен. Не из того теста.

После этой встречи, последней, Новиков долго ходил как побитый. Репутация его оказалась сильно испорчена. Он по- думывал, а не податься ли на Запад? За Лилей? Чем вся эта шушера, все эти Савенко-Лимоновы, мистики Мамлеевы и откровенные придурки Дугины1 лучше его? Там, на Западе, всякой твари по паре.

Но – не решился. Быть может, из-за женщин и не решил- ся. Что американки? Пахнущие спортзалом феминистки. Кому он нужен там, бедный русский писатель? Со своими кошелками ехали наши ниспровергатели. А тут – замуж- ние, незамужние, всякие. Писатели были в цене. Кто-то догадывался, конечно, что сотрудничал, ходили слухи, но…

1 В отличие от Э. Лимонова и Ю. Мамлеева, А. Дугин, считающийся философом, социологом и политологом, бывший член фашистского

«Черного ордена», Национально-патриотического фронта «Память» Дмитрия Васильева и один из основателей Национал-большевистской партии, в эмиграции никогда не был.

молчали. Не принято было об этом говорить. Знали, от них не отбиться.

И вот на склоне лет и вспомнить нечего – все промель- кнули. Ни любви, ни привязанности особой. Имена и те не всегда удавалось вспомнить. Богема…

Женился Юрий Матвеевич далеко за сорок на известной писательнице Варвариной, однако как жил до того бобылем, так бобылем и остался. Ольга Николаевна была на несколько лет старше Новикова и хозяйка никакая, кастрюли она не переносила, зато вся в себе, в астрале, как говорила сама. Обожала себя в литературе. Новикова она почти не замечала и уже много лет только по понедельникам и пятницам под- пускала его к себе.

Считалась Ольга Николаевна природной рифейкой, и по рождению, и по образу мыслей, хотя давно прижилась в Москве, – от этого в ее прозе, мелковатой и эклектической, присутствовали и Хозяйка Медной горы, и Великий Полоз, и бабка Синюшка, и Огневушка-Поскакушка, и недавние бандиты, уралмашевские и центровые, и новые русские форбсы. Писала она и о загадочных волшебных камнях, и о необыкновенных корундах, и о горных духах и чудо-ма- стерах. Вообще помешана на потустороннем и сказочном, чего никак не могло быть. Многие, и Новиков в их числе, писания ее считали странными и даже болезненными, но это не мешало ни ее непонятной известности, ни необыкно- венной практичности. В том, что касалось премий, грантов, поддержки меценатов, дружбы с телеведущими, поездок за границу, равных ей не существовало. Варварину всюду печа- тали, даже за границей, и рецензенты как один находились от нее без ума, хотя, видит бог, имелось множество авторов лучше ее. Но их отчего-то не замечали. Вообще ее проза ка- залась Новикову искусственной и надуманной, но, главное, ни о чем. Не то чтобы Юрий Матвеевич ей завидовал, все же супруга, но…