Четырехугольник

Таинственные свои связи Варварина пуще ока берегла от посторонних глаз, так что Новиков только лет через пять докопался, что главный ее спонсор – бывший гражданский

муж и по совместительству олигарх Катин, с которым Варва- рина по-прежнему поддерживала очень тесные отношения. Настолько тесные, что Юрию Матвеевичу казалось впору подавать на развод. Хотя, с другой стороны, у Катина к тому времени имелась прелестная юная супруга, которую он, не жалея денег, раскручивал в качестве телеведущей.

Он, этот бывший, Катин, имел самые близкие отноше- ния с литературой: состоял в учредителях и спонсорах всех главных премий, которыми награждалась Варварина. Он же, как оказалось, оплачивал рекламу и издание ее книг: статьи в газетах, многочисленные рецензии и выступления на теле- видении, в гордом одиночестве и в окружении таких же, как она сама, придуманных звезд.

– А мне ты не хочешь помочь? – как-то слегка подшофе спросил Новиков. – Я, чай, тоже не последний человек в литературе. Тоже лауреат, еще советского времени. Проще- лыга твой банкир, не обеднеет. Ведь графоман, ну, чистый графоман. Предлагал мне хорошие деньги за публикацию в журнале. И я бы, грешным делом, взял, не святой, но есть же для всякой бездарности предел.

– С тех пор он про тебя и слышать не хочет, – пожала плечами Ольга Николаевна.

– Ревнует, – засмеялся Новиков. – Все-таки родствен- ник. Как говорили римляне, через это самое место. Сакраль- ное.

– Ты не смейся, – обиделась Варварина. – Он не бездар- ный. Он любой текст может купить, ему не нужно писать. У него другой дар!

Пришлось Новикову осознать, что любовь любовью, хотя какая тут любовь, а денежки врозь. И слава тоже. Слава, наверное, особенно. При этом смотрит на него свысока, с ощущением превосходства, а с чего бы? И плевать ей, что Новиков замыслил гениальный роман про Серебряный век, грандиознейший, не чета ее доморощенным «Корундам» и потешным через сто лет «Красным и белым».

Печатать, однако, Ольгу Николаевну приходилось регу- лярно. Выбрасывал других и ставил Варварину. Не читал —

давно не читал, не интересно, но ставил. Не мог отказать. Не только жена, но и имя.

Ольга Николаевна, правда, не оставалась в долгу. Сама она редко что-то редактировала, не любила черновую работу, но всюду у нее находились приятели и знакомые – от агентов до издателей, – а рецензенты так просто готовы были рас- шибиться.

Когда-то с Ольгой Николаевной встретились они на книжной ярмарке в Нижнем. То есть и раньше были зна- комы, но шапочно, пересекались изредка в ЦДЛ1, бывало, произносили несколько слов, и Юрий Матвеевич тайно (но разве можно скрыть такое от женщины?) пялил глаза на ее красивые, стройные ноги. И еще писатель Кротов хвастался, будто у него с Варвариной был недолгий, но бурный роман. Впрочем, скорее не роман, а трехактовая интрижка. Мол, тот еще темперамент, Мата Хари. А тут – торжественный бан- кет, вино, стихи, проза, и Новиков, слегка пьяный, первым из писателей решился подсесть к знаменитости.

В тот вечер он был красноречив, как Цицерон, стихи – от Лорки до Гамзатова и от Фета до Юрия Кузнецова, как из дырявой кошелки, сыпались из него – сказывалось ли- тинститутское прошлое. Затем он перешел на трагический Серебряный век – в самом деле трагический: кто расстрелян, кто с сумой, кого уморили, кто сам наложил на себя руки, только самые удачливые тихо умерли на чужбине. Ольга Николаевна, раскрасневшаяся, растаявшая, поощрительно улыбалась, так что к концу вечера Новиков, не стесняясь, все больше, все сильнее обнимал знаменитую. Так, в обнимку, хмельные, они едва добрались до гостиницы.

Новиков вошел к ней и торопливо стал расстегивать пла- тье. Груди у нее оказались стоячие, красивые, с большими сосками. Новиков припал к ней, к своей Афродите, стал целовать, он изнемогал от желания, будто безусый юнец. И она – Ольга Николаевна оказалась женщиной опытной, бывалой.

1 ЦДЛ – Центральный дом литераторов в Москве.

Позже Новиков ревновал ее: и к бывшему сожителю, оли- гарху, и к другим, и всякий раз переживал, когда она ездила без него на разные фестивали и конференции. Воображал, да что воображал, знал буйный литературный народ. Сначала неумеренно пьют, говорят высокие слова, читают стихи, а потом… Любовь, вот что потом. Кто как, конечно. Но Ольга Николаевна не из смирных. Одно слово, богема…

В тот раз все было совершенно замечательно. Невообра- зимо, невозможно! «Сучка, сучка, – вспоминал он потом, и сердце начинало колотиться. – Сучка»! Но это – четверть века назад.

Она была умелая, жадная, баба что надо, так что к утру Новиков выдохся. Проснулся он поздно, с трудом разлепил глаза, опоздал к завтраку и едва не пропустил встречу с чи- тателями. Да уж какая там встреча: Новиков был явно не в себе и нес, что называется, пургу. В гостиницу он вернулся к обеду и, как сумасшедший, с воскресшими силами кинулся в номер к Варвариной. Но, увы, Ольга Николаевна оказалась не одна. Рядом с ней на кровати сидел писатель Сергиенко, совершенно бездарный, к тому же имевший нехорошую репутацию тусовщика и волокиты. Новиков хотел с ним подраться, но тут увидел еще двоих. Вся компания сидела с сигаретами и распивала коньяк.

– А, Юрочка, – приветствовала Ольга Николаевна так, будто это не Новиков проснулся сегодня утром в ее постели, и поощрительно улыбнулась. – Вы знакомы?

– Слегка, – сквозь зубы процедил Новиков. – Александр Васильевич, автор знаменитого «Государева преступника»? Книгу эту Сергиенко написал много лет назад. В свое время он учинил громкий скандал из-за того, что его роман, по отзывам весьма слабый, остался без премии, и с тех пор ничего не писал и не публиковал, но регулярно мелькал в разных литературных тусовках и всюду рассказывал, что вот- вот закончит нечто совершенно великое. Что, мол, раньше

было нельзя, но он все равно секретно собирал материал.

Но что мог делать этот пьяница, балабол и бабник в обще- стве Ольги Николаевны? С какой стати она терпела его? До

конца фестиваля раздосадованный Юрий Матвеевич не от- ходил от Варвариной ни на шаг. Сергиенко тоже крутился где-то рядом, но, слава богу, обошлось без драки, и предпо- чтение было оказано ему, Новикову, так что и вторая ночь была его, и третья тоже, и в Москву Новиков вернулся вы- мотанный до дна и отсыпался целые сутки.

С тех пор они периодически встречались в течение не- скольких месяцев. Нельзя сказать, что их отношения сло- жились безоблачно, напротив, чем больше Новиков узнавал свою Венеру, тем больше колебался. Ольга Николаевна то хитро приближала его к себе, то не очень деликатно отдаляла. У нее наверняка существовала вторая жизнь, плотно закры- тая от Новикова. Она, вероятно, как и он, тоже испытывала немалые сомнения. С ней вовсе не было так комфортно, как с какой-нибудь молоденькой поэтессочкой, которая таяла от одной мысли, что перед ней главный редактор известного журнала и лауреат и что он может напечатать ее стихи. Но, с другой стороны, Варварина была известная писательница, при деньгах, могла быть Новикову исключительно полезна, и – все эти девочки не стоили этой изощренной блудницы в постели. Новиков догадывался уже: вовсе не золотым своим пером всплыла Варварина на самый верх. И все ее фари- сейство, все манерничанье, вся многозначительность – ну, нужно же было что-то выложить на стол. От этих мыслей Новиков испытывал нехорошую ревность, однако, странно, ревность не отталкивала, а совсем наоборот. Он рвался стать победителем, взнуздать эту дикую, хитрую, себялюбивую, так до конца и не объезженную кобылицу.

У Юрия Матвеевича, правда, бывали опасения, что он не справится с ней, что при случае, а случай всегда подвернется, эта женщина наставит ему рога, но, удивительно, это еще сильнее притягивало к ней – в этом заключался спортивный азарт, а может, и что-то болезненное, гипосексуальное, ма- зохистское. Он утешал себя: «Все мы имеем право на свои извращения!»

Юрий Матвеевич сильно колебался, а решилось все в один миг.

– Юра, – он почувствовал, что она волнуется, но взгляд ее был испытующим, холодным, они оба едва отдышались после очередной близости, в изнеможении упав на подуш- ки, – Юра, меня приглашают во Францию. Премия, очень даже престижная. Приглашают… с супругом. Я, конечно, могу одна, но… Тебе очень подойдет фрак.

Дело было не во фраке и не во Франции. Новиков уже бывал у пожирателей лягушек, и даже не один раз. Видел и Версаль, и Лувр, и замки Луары, и гулял по Елисейским Полям. В первый раз возили еще в советское время, и он, Новиков, писал потом подробный отчет про себя и про других. Однако предложение было сделано и нужно было отвечать. А он, Новиков, вовсе не хотел Варварину обидеть. И тем более потерять.

Да, так, хотя казалось странно, были любовниками, и он печатал ее в своем журнале, и все равно: Варварина. Оля, Олечка, Оленька – в минуты тепла, а про себя по-прежнему Ольга Николаевна, что-то зациклилось в нем, какой-то рудиментарный механизм, уж очень давила авторитетом. Ей требовалось поклоняться, дарить цветы, требовалось восхищаться ее писульками, признавать ее гениальность. Рифейская Жорж Санд. Хотя он, Юрий Матвеевич, был на голову выше. В одну минуту мог расчеркать любой ее текст. Характер у Варвариной был трудный. Нарцисс в юбке.

Всю молодость терпела, ждала, плакала. Тихий ангел. Как кошечка, прятала до времени коготки. И вовсе не пером, не талантом… Но сучкой оставалась манящей и в свои почти пятьдесят. Знала, что еще недолго. Умна. Недаром вокруг нее всегда вились мужчины. И олигарх Катин, бывший ее – кто? Муж, любовник, содержатель, партнер? Ебарь? Разо- шлись, а все еще облизывался. Гарем развел, а с Варвариной в дружбе. Новиков никогда их не ловил, да и не мог бы, но что-то по-прежнему между ними было. Новиков видел его вблизи: мужчина как мужчина, длинношеий, как жираф, взгляд холодный, высокомерный. Так богатые смотрят на бедных, успешные – на неудачников. И этот, Сергиенко, тоже крутился вокруг нее. И другие. Как мухи на мед.

В Париже все было замечательно. Белые сорочки, фраки, речи, застолья, на книжной выставке очередь к Варвариной.

«Да что ж она такое?» Новиков никак не мог взять в толк. Пишет бездарно, а… Ну точно, все точно про голого коро- ля. Читателю можно всучить. Читатель купит и поставит на полку.

Главное, он, Новиков, стоял и улыбался.

В Париже первая кошка пробежала. Хотя нет, наверное, раньше.

– Я вижу, Юра, ты не рад за меня?

– Рад, – сказал он через силу и попытался улыбнуться. – Скромный муж великой жены.

– Нет, не рад. – Варварина серьезно обиделась. А между тем никогда не прочла ни один его рассказ, ни роман, тот самый, что Новиков много раз начинал и бросал. Тот самый, про Серебряный век, который он собирал буквально по крупицам. Правда, и он никогда не читал ей отрывки. Разве лишь однажды, в самом начале. И увидел: ей не интересно.

– Ты пишешь про Гумилева, а думаешь про себя.

«Вот язва так язва». Больше он читать ей не пытался.

Сам Новиков Варварину читал редко и с двойственным чувством: не глупа, продвинута, но о чем? Для чего? Ее бабья проза казалась Новикову искусственной и холодной. Нена- стоящей. Придуманной. Литературный фианит по цене из- умруда. Неужели критика не видит? Хотя уж кто-кто, а он-то знал: критики не существует больше. Существует обслуга. Коррупция не только во власти.

Они съехались. Это был настоящий марафон, многолет- ний, многотрудный. До того у Варвариной имелась двухком- натка-малогабаритка, на большее олигарх не расщедрился. Съехались, сделали ремонт, расставили новую-старую ме- бель, книжные тома и – поняли, что чужие, но что больше уже никуда. Не оставалось ни сил, ни денег, и жалко трудов. Да и куда, зачем? С тех пор Новиков обитал в роскошном своем кабинете, а Ольга Николаевна облюбовала спальню с антикварным столом, за которым, по утверждению про- давца, сам Евгений Боратынский писал свои романтические

поэмы. Развесили на стенах мрачноватые картины пере- движников. И только по понедельникам и пятницам…

В остальные дни они встречались на кухне и в огромной, с мебелью в стиле Людовика, гостиной-столовой, захламлен- ной шкафами, книгами и старыми вещами, выбросить кото- рые было некогда и жалко. Книгами, которые они никогда не прочтут, а хранить больше негде. В молодости, в другой жизни, Новиков, как и множество иных людей, коллекцио- нировал книги, благо стоили они копейки. У него, как у чле- на Союза, имелся доступ к писательской лавке на Кузнецком Мосту, и он без особого разбора покупал все подряд. Юрий Матвеевич в некотором роде немалую часть жизни прожил при коммунизме: писательская книжная лавка, писательская поликлиника, дома отдыха писателей, писательские наборы с колбасой и икрой – отдельно по будням и к праздникам. Как-то на исходе той жизни Юрий Матвеевич получил даже пропуск в ателье ЦК. И если бы не рухнуло все, Новикову положено было в конце пути место на Новодевичьем клад- бище. В крайнем случае – на Ваганьковском.

Но то – раньше. Сейчас же они с Ольгой Николаевной жили, можно сказать, в коммунальной квартире, где во- лей-неволей наблюдали друг за другом, как в стеклянном

«Доме-2».

Новиков в этой жизни так и не обзавелся детьми, суетли- вые годы пролетели мимо. У Варвариной же имелась дочь, появившаяся на свет в городе цареубийства в те далекие дни, которые для Новикова навсегда остались тайной. Он сумел только выпытать, что в это гиблое время Варварина тихо про- зябала в нищем издательстве, безнадежно пыталась печатать- ся и думать не думала о Москве. Как полагал Новиков, была одной из тех девочек, которым несть числа в искусстве – от литературы до балета, – которые, словно бабочки, порхают из рук в руки профессиональных ловцов. Что Ольга Николаевна тоже, он не сомневался – ее соблазнил махровый критик, известный непримиримостью к противникам соцреализма. Она, правда, отрицала – утверждала, что будто бы это лю- бовь. Но скоро все закончилось трагическим разрывом.

Что происходило потом, Ольга Николаевна не делилась с Новиковым никогда, десять лет ее рифейско-московской жизни словно поглотила черная дыра, длинное многоточие, где неотчетливо грезились литературные романы с литера- турными же генералами и лишь в самом конце многото- чия чудесным образом материализовались олигарх Катин и финансово близкая к нему издательница Маша Шуткина, молодящаяся, очень влиятельная дама в черных очках и в черных же перчатках без пальцев.

Новиков знал только, что дочку Ольги Николаевны На- стеньку вырастила бабушка вдали от тогда еще не знамени- той мамаши. И что, закончив институт, очень далекий от литературы – о родительской стезе обиженная Настенька и слышать не хотела, – Настенька, не попрощавшись с мате- рью, сбежала в Америку и вышла замуж за миллионера.

«Как Екатерина Первая, – мнилось иногда Новикову, ког- да он размышлял о супруге. – Так же из рук в руки… И стала императрицей… После олигарха Катина настоящая литера- турная богиня. А ведь и Крым и рым, через все прошла».

В самом деле, Катин все умел превращать в золото, как ослоухий Мидас1. А ведь сам – когда-то неудачливый режис- серишка, бомбила2, катала3, авторитет, как писали про него в интернете, но опять же, богема! Новорусский Мамонтов4. Любил и покровительствовал артистам. В новое время он перебесился и вырос на обмене и обналичке, а в приватиза- цию задешево скупил активы.

И насчет махрового критика Новиков навел справки. К тому времени бывший сердцеед уже лет десять как умер. Рассказывали, что порядочная сволочь, выслуживался, на том и сделал карьеру. И насчет Синявского с Даниэлем, и

1 Согласно греческой мифологии, фригийский царь Мидас просла- вился тем, что все мог превращать в золото, а также ослиными ушами.

2 Бомбила – частный таксист, который не платит налоги.

3 Катала – карточный шулер (уголовный жаргон).

4 Мамонтов Савва Иванович (1841—1918) – известный русский пред- приниматель, железнодорожный магнат и одновременно крупный меце- нат, организатор и владелец частного театра.

насчет Солженицына, и даже Любимова и Нуреева – про всех писал и ничего, в перестройку перестроился и стал очень даже прогрессивным.

…К семидесяти он устал, Новиков, устал. Усталость на- капливалась долго, давно, но вот как-то сразу… Тело еще оставалось крепким, но душа… С душой явно творилось неладное. Жизнь, можно сказать, прожита зря – пустая жизнь – ничего после него не останется. И Ольга Никола- евна не та, чужая, всегда была чужая. И сил нет разойтись, да и незачем…

Вчера только уехала в Германию выступать. Не попро- щались, как чужие…

Но если подумать, то и сказать-то ей нечего. Эгоцентрич- на, только о себе и говорит. Но и ему, Новикову, нечего. Все оказалось не то. Все, что происходило после Литинститута. И писал – не то, так ведь и не дали бы написать то. Но и не знал, не умел. Вот Лиля, она знала. Тут не к а к писать глав- ное, это многие умеют: излагать свои маленькие мысли. Тут ведь ч т о писать. Вот что важно, о чем, что ты есть сам.

Все промелькнуло, очень быстро промелькнуло. А роман не дописан. И сил нет. И вдохновения нет. И читателей нет. Люди перестали читать. А зачем? Кто такие писатели, чтобы поучать? Литература – жалкое подобие жизни…

Из пены сирени рождается лето, из первого слова – строка…

Юрий Матвеевич оторопело посмотрел на бумагу. Это Эльмира Антоновна постаралась. Подсунула. Старая дева терпеливо читала все. И иногда находила бриллианты – из сора, из почты, из самотека.

Новые, молодые ее не заменят. Им скучно это все. У них нет этого адского терпения. Этой любви…

А стихи хороши. Кто она, эта незнакомка из Сызрани? Молода? Красива? Печаталась? Что она слышала о нем, Но- викове, в своей тихой провинции? Быть может, он для нее бог? Может, она думает, что в Москве живут боги? Гении?

Что в Москве нет ни интриг, ни сплетен, что там особенные люди? И он, Новиков, особенный, что к нему ничего не при- стало? Не слышала здешних шепотков?

Новикову хотелось, чтобы она была красива. Чтобы не замужем. Чтобы…

Он знал, что все это глупо, что все – поздно, что ничего из этого не выйдет, что он не избавится от Варвариной, но… Он не мог запретить себе мечтать.

…Начать все сначала. Пусть он недостоин, пусть стар, пусть совсем не хороший человек. Грешен. Но другие разве лучше?..

Все заново. Все с чистого листа. Новикову непременно захотелось ее увидеть…

Больше ничего. Увидеть. Такие стихи!

Следовательно, душа у нее нежная, тонкая, поэтическая. Это вам не камни, фарцовщики, битники, хипстеры… Не брутальная проза Ольги Николаевны.

Возвышенная натура. Быть может, одинокая. Как он, Новиков.

– Будем печатать, – распорядился Юрий Матвеевич и, чего никогда не делал, сам написал незнакомке:

«Ваши стихи произвели огромное впечатление. Должен сознаться, я давно не испытывал ничего подобного. Плани- руем напечатать их в ближайшем номере. Просьба срочно прислать Вашу фотографию и Вашу краткую литературную биографию. И, если можете, пришлите еще стихи».

Юрию Матвеевичу хотелось узнать о ней как можно боль- ше, прежде всего, замужем ли она и сколько ей лет. Он долго сидел над письмом, но спрашивать напрямую казалось не- прилично, и он не решился. И само письмо получилось слишком деловое, сдержанное. Он хотел бы написать совсем иначе, но не знал как.

Ответ пришел на следующий день. Удивительно, но все это время Юрий Матвеевич, чего никогда с ним не случа- лось, испытывал сильное волнение, он, словно мальчишка, ждал ее ответ, мечтал о ней и сам же смеялся над собой. И опять-таки, сам же и поставил себе диагноз: влюблен. Но

вовсе не так, как влюбляются мальчишки, бескорыстно и бездумно. Он влюблен был от одиночества, от неустроенно- сти собственной жизни, от того, что до сих пор жил не так, как бы ему теперь хотелось. От того, что Ольга Николаевна не любит его, да и не любила, она вообще не умеет любить, и он тоже не любит ее. Когда-то был секс, но давно закон- чился, превратился в медицинскую процедуру.

Вот прожил жизнь, а – никого. Многие из окружающих зависят от него, он окружен уважением и почетом, казалось бы, все у него в порядке, известный литератор, а… Если посмотреть правде в глаза – не нужен никому. Умрет, и на следующий день забудут.

Юлия Савченко – так звали поэтессу из Сызрани – при- слала, как просил Новиков, фото и биографию. И еще пись- мо. Очень вежливо благодарила и обещала прислать новые стихи. И не только стихи, но еще и эссе о ныне здравствую- щих и ушедших поэтах. Одно эссе – про Фета – она вложила отдельным файлом. Новиков прочел и был потрясен: Фет и Мария Лазич, смерть девушки, страдание и несчастная, без- выходная, трагическая любовь – он, конечно, все это знал, но как она написала!..

Чуть успокоившись, Новиков почувствовал легкую досаду за ее романтический взгляд. Фет – вне критики, святой? Сен- тиментальный, рассудочный немец. Немецкая кровь. Довел девушку до самоубийства и пишет. Страдает. «А сам, сам? – Новиков почувствовал отвращение к себе. – Тоже немец?»

Одно было очевидно, что Юлия не простая провинциал- ка, не просто стихи пишет, как другие. Однако ее не слиш- ком печатают. И что в провинции она страдает от невостре- бованности. «Проблема небольших городов – там нет места большому таланту. Оттуда бежать нужно», – Новиков не знал, должен ли он радоваться или печалиться.

Но, главное, фото. Юлия оказалась красива. С золоты- ми кудрями, с голубыми глазами, с чуть вздернутым носи- ком. Тонкие наманикюренные пальцы держали микрофон. Так хороша, что Новиков почувствовал стеснение в сердце. Услышал голос: чистое серебро. Представил, как она читает.

На фото ей лет тридцать пять – сорок. А может, меньше. Но… Это могло быть старое фото.

Из биографии Новиков выяснил, что она журналистка и автор четырнадцати книг. Наверное, не очень молодая.

«Чего ты хочешь, Юра? – спросил он себя. – Чтобы ей было двадцать лет? Или двадцать пять?»

Нет, двадцать лет было бы слишком. Он не мог предста- вить, что станет делать с двадцатилетней. Тем более сейчас они совсем другие. Прагматичные. А он не олигарх…

Лет сорок-пятьдесят, или чуть больше, было б идеально для него. В бальзаковском возрасте женщины в самом соку. И без предрассудков…

Про мужа она не упомянула. Да и с какой стати? Юрий Матвеевич залез в интернет и долго искал – с интернетом он был на «вы». Наконец нашел Юлию Савченко. Среди Савченко с именем Юлия имелось аж три поэтессы, но свою Новиков узнал сразу!

Любовь – не когда прожигает огнем, когда проживают подолгу вдвоем, когда унимается то, что трясло, когда понимается все с полусло…

Любовь – когда тапочки, чай и очки, когда близко-близко родные зрачки. Когда не срывают одежд, не крадут – Во сне укрывают теплей от простуд.

Когда замечаешь: белеет висок, когда оставляешь получше кусок, когда не стенанья, не розы к ногам, а ловишь дыханье в ночи по губам.

Любовь – когда нету ни дня, чтобы врозь, когда прорастаешь друг в друга насквозь, когда словно слиты в один монолит,

и больно, когда у другого болит.

Сомнений у Новикова почти не оставалось. Едва ли такое можно придумать! Он почувствовал зависть, потому что у него никогда ничего подобного не было. Были женщины, много, а – не было…

Но ведь такая не изменит, не уйдет от мужа, не кинется на шею другому оттого, что он главный редактор. Тем более бездумно. Ни за какие коврижки. Она, может, и в своей Сызрани сидит из-за мужа. Она не уедет в Москву, будет охранять свое гнездышко. Своего…

Но кто же он, этот счастливчик? Счастливчик? Однако:

Твой бедный разум, неподвластный фразам, напоминает жаркий и бессвязный

тот бред, что ты шептал мне по ночам, когда мы были молоды, безумны,

и страсти огнедышащий Везувий объятья наши грешные венчал.

Во мне ты видишь маму или дочку,

и каждый день – подарок и отсрочка, но мы теперь – навеки визави,

я не уйду, я буду близко, тесно,

я дочь твоя, и мать, сестра, невеста, зови, как хочешь, лишь зови, зови…

О ком это она, о муже? Новиков не решился спросить. Он знал: все со временем разъяснится.

В конце года, то есть всего через пару месяцев, лучшие авторы журнала выступали на радио, и Юрий Матвеевич пригласил Юлию в Москву. Сам. Лично. Он жаждал ее уви- деть! Услышать! Новикову плохо было одному…

В это самое время у Ольги Николаевны вышла новая кни- га, и на книжной выставке ее торжественно презентовали. Во главе стола сидела сама Шуткина, в неизменных черных очках и в черных, без пальцев, перчатках. Новиков обязан был присутствовать, но – один, один… Верно говорят, что

одиночество особенно тяжко на людях. Между тем Юрий Матвеевич тихо начинал ненавидеть Шуткину: от нее за- висело напечатать новиковские рассказы и тем самым про- пустить Новикова в классики.

Ольга Николаевна радовалась, как девочка. Новиков чи- тал это по ее глазам. На сей раз это был исторический роман из рифейской старины, в котором правды содержалось не больше, чем золота в медных монетах, – Варварина терпеть не могла рыться в архивах. Но какое это имело значение? Кому нужна правда? Намного важнее казалось то, что Вар- варина снова замахивалась на Премию, тем более что Маша Шуткина выступала одним из главных учредителей этой самой Премии.