Четырехугольник

С Машей у Новикова имелись свои счеты: когда-то – он не был еще главным редактором – Новиков помог ей напечататься в журнале. Но Маша Шуткина оказалась на редкость неблагодарной. Вот и на сей раз слукавила старая карга: сама подошла к Новикову – неудобно было не по- дойти – и протянула руку в перчатке с голыми костлявыми пальцами.

– Значит, Юрий Матвеевич, печатаетесь у конкурентов? Новикову неудобно показалось ее уличить. Много лет, пока всерьез не обиделся, искал он подступы к этой ша- покляк. От отчаянья, было дело, даже письмо написал, но она не ответила. Вдвойне обидно: Ольга Николаевна то ли не смогла, то ли не захотела ничего сделать. Ларчик между тем открывался просто: стихи Шуткиной, которые Новиков протолкнул, были как она сама, бесцветные и сухие, словно осенняя трава, настолько, что неподкупная Эльмира Ан- тоновна после этого не здоровалась с Юрием Матвеевичем целый год. Так вот, как-то в легком подпитии Новиков ляпнул об этом с юморком, и доброхоты тотчас же донесли. С тех пор Шуткина много лет демонстративно держала дис- танцию. Она и сейчас наверняка только делала вид. Маша

Шуткина никогда ничего не забывала.

На выставке Новиков особенно почувствовал свое одино- чество. К нему подходили, жали руки, с ним заговаривали,

даже заискивали, особенно молодые, малознакомые, но он, как никогда остро, чувствовал фальшь…

А в этой, из Сызрани, Юлии, в ней издали ощущалась чистота. Редкая в наше время искренность, неиспорчен- ность. Она вдалеке от всяких столичных дрязг. От сплетен. Она – другая, из другого теста. Такая не обманет, не станет лгать. В ее стихах не ощущается притворства. Новиков уве- рен был, что не ошибся, к своим семидесяти он считал себя душеведом.

Увы, Юлия не смогла приехать в Москву. Написала, что давно не выезжает из-за мужа. Муж ее, Дмитрий, в прошлом журналист и писатель, написал несколько очень неплохих книг, но он давно страдал гипертонией, и из-за скандала в областной организации (все из-за денег, как всегда, в этот раз у писателей украли гранты) у него случился инсульт. С тех пор Дмитрий лежит дома, у него повышенное внутри- черепное давление, нарушения психики, он ничего не пом- нит и едва, только с ее помощью, передвигается по квартире. Юлии одной приходится смотреть за мужем, лишь изредка помогает сестра Дмитрия, но она работает и у нее семья, дети и внуки, а оставить Диму одного надолго нельзя. Он всякий раз падает, и он такой тяжелый, что она не может его поднять. Приходится вызывать то МЧС, то скорую помощь. Врачи вначале назначали инъекции, но Диме лучше не ста- новилось, наоборот, все хуже и хуже, и Юлия уже шесть лет никуда не ездит.

За последние годы она стала лауреатом несколько пре- мий, сообщала Юлия, и она ведет блог – читателей не очень много, бóльшую часть времени приходится посвящать мужу, пишет она больше по ночам. И даже получить свои дипломы не может, хотя ее везде зовут. И денег совсем нет, хорошо хоть, что стала получать пенсию, и она очень благодарна, что публикацию в журнале оплатили, но все равно все ухо- дит на лекарства. Какие-то лекарства мужу дают бесплатно, но это не совсем те, которые нужны. Так что, увы, приехать она не сможет, просит ее простить, хотя очень бы хотелось выступить на радио. Ей очень неудобно, что он, известный

столичный писатель и главный редактор, ее приглашает, а она никак не может приехать и, наверное, долго еще не смо- жет. И что она, Юлия, прочла последнюю книгу рассказов Новикова, и книга ей очень понравилась, теперь она с не- терпением ждет его роман про Серебряный век, о котором он говорил в своем недавнем интервью.

Письмо оказалось длинное, Юлии требовалось выгово- риться, очень может быть, что у нее никого не было близких, кому уткнуться в грудь и порыдать, и вот он, Новиков. Две одинокие души. Она со своей сверхъестественной проница- тельностью уловила его одиночество – в его рассказах. Ни один критик не заметил, все писали о другом, а она…

Но Юлия, судя по всему, очень любит своего мужа. Или – раньше любила? Пишет в стихах, что штопала ему носки. Кто штопает сейчас носки? Это ведь какая бедность, это только в Советском Союзе штопали… Что моет его и ухажи- вает за ним, быть может, кормит с ложечки. Но любить? Да можно ли любить такого глубокого инвалида? Или только жалеет? Ностальгия по прошлому?

В сущности, это все не так важно. Не о нем, Новикове, думает сейчас Юлия. Он угадывал это по отдельным дета- лям, словам и очень огорчался. Между ними было несколь- ко очень хороших писем: о поэзии, о литературе, о людях. Юлия постепенно открывалась – всего лишь несколько теплых писем, не больше…

Юрий Матвеевич попытался представить, что произой- дет, если, не дай бог, такое случится с ним. Что станет делать Ольга Николаевна? Наймет сиделку? Отправит в больницу или в дом престарелых? Слава богу, в последнее время по- явились очень приличные дома престарелых для богатых. Но разве они с Ольгой Николаевной богатые? Даже Ольга Ни- колаевна – при всей своей знаменитости. Новиков не знал, сколько у нее денег. По его расчетам выходило, что не так уж много. Разве что ей подкидывает олигарх Катин. Зато знал, что Ольга Николаевна тарелку лишний раз не помоет. А уж он, главный редактор, почти нищий. Оттого в литературе чудовищная коррупция. Все продается и все продаются – за

очень небольшие деньги. Книги писать – это вам не в банке работать. Это раньше, в советское время, писатели жили как при коммунизме. Продавали душу и жили припеваючи. И вот – итог…

Нет, лучше обо всем этом было не думать. Новиков написал ответное письмо Юлии:

«Дорогая, милая Юлия! Я потрясен тем, что Вы мне со- общили. Увы, наша жизнь очень плохо устроена, бездумно, будто ничего с нами не может произойти. Все мы похожи на страусов, прячущих головы в песок, и, если все же проис- ходит, мы оказываемся беззащитными перед судьбой. Наша медицина не приспособлена к тяжелым болезням, к уходу. Все ложится на рядовых граждан.

Я восторгаюсь Вами, Вашим мужеством и Вашей предан- ностью. Может быть, я чем-то смогу Вам помочь? Прислать денег? Помочь с врачами, хотя не знаю как. Сызрань неболь- шой город, и медицина у вас наверняка не самая лучшая. Вы всегда можете рассчитывать на меня.

Все же, несмотря ни на что, мне очень хочется Вас уви- деть. Говорить с Вами. Слушать Ваши стихи. Они такие теплые, добрые. И талантливые. Возможно, Вы все-таки смогли бы на день-другой вырваться? Я мог бы устроить Вам встречу с читателями или выступление на радио.

И еще: можно мне звать Вас просто Юля? Не Юлия, хотя звучит это очень красиво, а – Юля? И – на «ты»?

Ваш (до разрешения) Юрий».

Ответное письмо пришло в тот же день. Юлия разрешала обращаться на «ты» и сама впервые написала Новикову «ты». Благодарила его за теплое письмо, но от денег и от помощи отказалась. У нее все есть. Они с Дмитрием всегда жили скромно и в прошлой жизни отложили немного денег. Муж заведовал большим клубом, где выступали многие известные артисты. Правда, в девяностые годы они, как и большинство людей, все свои сбережения потеряли, но потом дела пошли лучше.

Но самое главное, Юлия написала, что тоже хотела бы его, Новикова, видеть, только не сейчас, сейчас она никак не может, но когда-нибудь потом. И еще: желала ему побыстрее закончить замечательный роман про Серебряный век. Она, Юля, когда-то очень увлекалась поэтами Серебряного века, да и сейчас их очень любит. «Когда мне грустно и плохо, они приходят ко мне на помощь» – написала она. И сообщила, что в разное время написала о гениях Серебряного века несколько эссе: о Мережковском и Гиппиус, о Николае Гу- милеве, о Мандельштаме и Блоке – и что давно собирается писать о Ходасевиче.

«Серебряный век, в действительности несколько деся- тилетий, последних, трагических, накануне и во время ка- тастрофы, когда прежний мир рухнул, а новый, жестокий, плебейский, родился в крови и во зле. Поэты, как самые чувствительные, ощутили приближение катастрофы рань- ше всех и все, почти все, погибли, как погибают бабочки и стрекозы с наступлением холодов. Гумилев, Мандельштам, Блок, Есенин, Цветаева, даже Маяковский – ни один из них не умер собственной, естественной смертью, не дожил до преклонных лет. Но и судьбы тех, кто не наложил на себя руки, не сошел с ума, не спился и не был убит – Ахматовой, Мережковского, Гиппиус, Пастернака, Мариенгофа, Хода- севича, – оказались почти столь же трагическими: до конца жизни им предстояла эмиграция, внутренняя или внешняя. Новый мир не принял поэтов Серебряного века, и они, за малым исключением, не приняли этот новый мир, постро- енный на обмане и крови, мир иллюзорных надежд», – на- писала Юля. А Новиков поразился совпадению их мыслей и чувств. Именно так, почти теми же словами, собирался он завершить свою незаконченную книгу.

Одно эссе, о Гумилеве, Юля вложила в электронный файл – и снова Новиков был восхищен. И тем, как Юля рассказывала о жизни поэта, так, будто прожила ее где-то рядом: об африканских путешествиях Гумилева, о любви и расставании с Ахматовой, о несуществовавшем, выдуманном заговоре Таганцева, – и тем, как глубоко и точно цитировала

его стихи. Как ни странно, для Новикова это стало откры- тием: он очень неплохо знал биографию Гумилева, в свое время в Литинституте он написал работу по имажинизму, но вот стихи поэта он знал мало, да и то, что знал когда-то, помнил уже слабо. Но, пожалуй, не меньше, чем стихи Гуми- лева, поразило Новикова Юлино знание эпохи: умерший век оживал во множестве ярких, противоречивых деталей, обре- тал плоть, агонизировал, жизнь словно подходила к обрыву…

«Безумству храбрых поем мы песню»1 – «безумство храбрых» оборачивалось кровью, насилием, ужасом, махновскими тачанками и буденновскими погромами…

Будь Юля решительней и амбициозней, она могла бы стать замечательной романисткой, намного талантливей Варвариной. Но куда бы она понесла свои сочинения в ма- ленькой Сызрани? А если бы понесла, кто стал бы их читать? В его собственном журнале в советское время работали две- надцать ридеров и еще очень грамотные люди на непостоян- ной основе, совместители, а сейчас на прозе оставался один верный старый Руслан, и непонятно было, кем его заменить, когда он уйдет.

Новиков сразу же опубликовал Юлино эссе в своем жур- нале. Ему очень хотелось сделать ей приятное. И снова на- писал ей – и что он в полном восторге, что было сущей правдой, и что по-прежнему мечтает встретиться с ней.

Ждать ответа на сей раз пришлось несколько дней, и Но- виков совершенно извелся. Стал бояться, что Юлия не от- ветит. Ведь могла же она что-то почувствовать. Он, пожалуй, написал слишком смело, нетерпение сердца его подвело.

Юрий Матвеевич вынужден был признать: влюбился, как школьник. Глупо и безнадежно, смешно. Влюбился не в живую женщину – он никогда не видел Юлию, – влюбился в фотографию, бог знает какого года, в женщину неизвест- ного возраста. Сколько ей – пятьдесят пять? Шестьдесят? Больше? Он знал только, что она была красива. А сейчас? Сохранилась красота или, как осенние листья, облетела?

1 Цит. М. Горького.

Одно только он знал твердо: она образованна и талантлива, и у нее очень тонкая душа. И еще, главное, Юрию Матвеевичу интересно было с ней.

«А может, она все поняла, догадалась и теперь вьет из меня веревки?» – Юрий Матвеевич был от природы недовер- чив, да и жизненный опыт не усиливал его доверие к людям.

«Нет, нет, не может быть, в этот раз я не мог ошибиться. Юля – чистая душа», – стал он успокаивать себя.

«Ну и пусть, – решил он через минуту. – На все Божья воля». В самом деле, от него ничего не зависело. Он решил покориться.

В новом письме, которое пришло через несколько дней, Юля снова прислала эссе, в этот раз о Мандельштаме, и тро- гательно написала, что «поэты умирают, поэтов убивают, но поэзия бессмертна». И коротко приписала, что очень хочет с ним встретиться, но что это невозможно.

«Пока невозможно», – добавила она и объяснила, почему целых несколько дней не отвечала. Оказалось, что муж ее упал на пол, и у него не было сил подняться, а она не могла его поднять, он очень тяжелый. Пришлось вызывать МЧС. И все последующие дни Юля сидела возле него, боялась, что он простудился и заболеет или снова упадет с кровати.

Новиков окончательно потерял голову. С одной стороны, он понимал, что все в их отношениях безнадежно и что нет никакого выхода, но с другой – странное нетерпение овла- дело им и заставляло несбыточно надеяться. Ее муж, Дми- трий, которому Юля отдавала силы, мог умереть, но ведь мог умереть и он, Новиков. Их обоих, мнилось ему, в недалекой перспективе дожидался Харон. Только Юля обязана была жить, без нее не сможет жить Дмитрий. Как ни странно, в этих своих расчетах Новиков совершенно игнорировал Ольгу Николаевну, хотя именно от нее зависело немало.

Новиков, конечно, этими мыслями не делился, хотя каж- дый день писал Юле письма, и она отвечала ему. Но в пись- мах они не касались быта и не обсуждали свои отношения. Писали о литературе, об искусстве, про Серебряный век, о путешествиях – очень скоро Новиков выяснил, что на

самом деле Юля мало где бывала. В советское время не вы- пускали за границу, а потом, в девяностые, шла борьба за существование и было не до того. Тысячи интеллигентных людей, образованных, тех самых, что выступали за переме- ны и поддерживали демократов, оказались на мели. Увы, и Юля с мужем стали одними из этих людей. По интеллекту, по знаниям, по таланту они заслуживали много большего, Юлин муж Дмитрий написал целых две диссертации, но, увы, не для себя. Для новых русских. Настоящие интелли- генты редко бывают практичными…

Под влиянием Юли Новиков только сейчас задумался, сколь скудна и несправедлива российская жизнь, особенно в небольших городах. Среди Юлиных друзей присутствовало несколько писателей и поэтов. Это были странные люди, не от мира сего, Новиков постепенно с ними познакомился и, с Юлиной руки, начал печатать, однако они буквально про- зябали в провинции, существовали в полной нищете. Один из них, особенно талантливый, работал, как в свое время Платонов, дворником, другой по старой диссидентской при- вычке служил истопником.

«Да стоит ли таких жертв литература? – возмущался Но- виков. – И ведь кто их гнобит? Люди бездарные, серые…» Он сам, Новиков, на их месте давно бы бросил писать, сбежал бы хоть на край света, как сбежал в свое время Довлатов.

Уж Новиков-то знал, что и здесь, в Москве, литература – полоса почти непреодолимых препятствий. Зона особенного неблагоприятствования. Что и здесь – круговая порука. И что вовсе не талант, совсем не талант, что-то совсем иное определяет писательскую судьбу.

Новиков давно удивлялся, отчего тысячи людей продол- жают писать? Зачем, кому это нужно? Просто выразить себя? Или, как мулы, мечтают о славе? Но эти люди элементарно не понимают механику, не представляют, как устроена ли- тература. Увы, беда заключалась в том, что и он, Новиков, все меньше представлял.

В действительности Новиков не знал, что делать дальше. Конечно, Юля красива и талантлива – Бог всем наградил ее,

кроме детей, – Юрию Матвеевичу очень интересно было с ней, много лет уже не было у него близкого собеседника, а тут в каждом письме открывалось новое, теплое, созвучное ему, он словно заряжался от Юли и сам становился лучше, она разгоняла его хандру. Это был настоящий роман, пусть заочный, платонический, но – роман; сердца их бились в унисон, в каждом слове – душевная близость и – страсть? Страсть они тщательно скрывали, не позволяли себе ни еди- ного слова, но – страсть все равно прорывалась: в невинном

«целую», «обнимаю», «с теплом». Слова приобретали тайный смысл, все было совсем не то, что с Варвариной. С Ольгой Николаевной все давно выгорело дотла, и много лет им было пусто и неинтересно друг с другом. Они и закрывались по своим комнатам, и разъезжали давно отдельно, и только по понедельникам и пятницам… И то все реже. В последнее время Юрий Матвеевич старался уклоняться от ночных встреч, и Ольга Николаевна отвечала Новикову тем же. Даже в Америку к дочке, когда наконец дождалась приглашения, Варварина ездила одна.

Новиков упорно мечтал о встрече. Его неудержимо влек- ло к Юле. И в то же время он боялся разочароваться – все фотографии, которые Юрий Матвеевич нашел в интерне- те, наверняка были старые, скорее всего, двадцатилетней давности, а может, и больше. Новые фото Юля тщательно скрывала. Она, словно великая актриса, жила в своем вол- шебном замке из грез, в прошлом, в поэзии, в литературе, так что Новиков не мог разобраться, какую Юлю он любит: прежнюю или нынешнюю? Реальную или сотканную из мечты?

Новиков знал только, что Юля вышла на пенсию. Но когда? Он не решился у нее спросить.

Вообще все было непонятно. Что делать с ее мужем? К че- сти Новикова, он тотчас одернул себя: Юля мужа никогда не оставит, да и думать об этом грешно. «Не думать», – велел он себе. Но, если бы вдруг им удалось соединиться, где бы они стали жить? Уехать в Сызрань? Бросить журнал? Но в Сызрани, наверное, и врачей приличных нет, а он, Новиков,

разменял восьмой десяток. Здоровье начинало шалить, не- обходимо было думать о будущем. И знакомых в Сызрани у него нет. Переехать в Сызрань – это все равно что поселить- ся на необитаемом острове.

Перевезти Юлю в Москву? Но куда? Поселиться с Ольгой Николаевной? Но Юля никогда не согласится. А про Ольгу Николаевну не стоило и мечтать. Делить квартиру? Но это на годы, быстрее и легче умереть. Это в советское время глав- ному редактору дали бы квартиру: номенклатура. Правда, без скандала бы не обошлось, выговор по партийной линии был обеспечен. Ну да бог с ним, с выговором, все равно раз- водились и женились на молодых, на секретаршах. Но то – в советское время, а сейчас он никому не нужен.

Новиков не знал, что делать, но все равно он хотел ее увидеть!

Да, старость – несчастливая вещь. Горькая. Сам Лев Тол- стой был вынужден бежать из дома – из-за завещания. А уж король Лир… А что король Лир? Взбалмошный старик, полу- сумасшедший…

Но он хотел видеть Юлю. Что толкало его? Любовь? Оди- ночество? Новиков не знал что…

Он придумал поездку в Самару. Там Юрий Матвеевич должен был выступить на конференции. А уж из Самары рукой подать…

В Сызрань Новиков приехал поздно вечером. Остановил- ся в гостинице. «Еще не поздно», – подумал он. Еще можно было бежать. В самом деле, чего он ждет, чего хочет? Разве не знает, что это невозможно? Что – авантюра. Так с ним случалось иногда. Как-то в молодости он собирался прыг- нуть с парашютом, но в последний момент силы оставили его… И с Лилей тоже. Не устоял перед этими…

Новикову не спалось. Завтра… Нет, уже сегодня… Задре- мал он только перед рассветом. Проснулся поздно, усталый от сновидений, разбитый, с трудом пришел в себя, долго не мог решиться, но наконец, сделав над собой усилие, позво- нил. И тотчас почувствовал глухие, неровные удары серд- ца, оно чуть не выскакивало из груди, голос предательски

дрожал. Но Юля будто ждала его. Она сразу засуетилась, всплеснула руками – Новиков очень явственно это пред- ставил.

– Ты? Здесь? Я будто чувствовала. Не могла спать. Я во- обще сплю очень мало. Но я не могу пригласить домой. У меня не убрано. И я не в порядке. И – Дима, он не привык к чужим, – голос у нее был растерянный, прерывистый, она будто задыхалась. Совсем не тот голос, что в Ютубе.

– Нет, нет, не надо к тебе, – испугался Новиков. – Давай лучше посидим в кафе.

– Только мне нужно привести в порядок мужа, – сказа- ла она. – И себя тоже. Я ужасно выгляжу сегодня. Почему ты… – она, наверное, хотела сказать «не предупредил», но передумала. – Зачем ты? Где ты остановился?

– В гостинице.

– Ах да, ты, кажется, говорил. Я никак не смогу раньше двух. Я должна вызвать Димину сестру.

– Я подожду. – Новиков почувствовал облегчение, но тотчас вслед за этим что-то больно кольнуло его. Что дальше, если она на несколько часов не может оставить мужа? Со- вершеннейшая авантюра. А чего он, собственно, ожидал? Да, чего? – Я подожду, – повторил Новиков.

В два часа, как и договорились, они встретились у дома купца Стерлядкина, одной из главных достопримечатель- ностей города. Юля по-прежнему была красива, совсем как на фотографиях. Милые, мягкие, интеллигентные черты. Морщинки, но что такое морщинки? Прическа, маникюр – Новиков догадался, что ради него Юля только что сходила в парикмахерскую. Одета, правда, скромно. Платье то самое, в котором снялась на концерте много лет назад. Но, значит, с тех пор не поправилась.

– Давай прогуляемся по городу, – предложил Новиков. – А потом зайдем в ресторан, пообедаем.

– Хорошо, – покорно согласилась Юля. – Я очень много лет не была в ресторане.

Они гуляли по городу и говорили о разных мелочах, не о главном. Юля читала Новикову стихи. Свои и Есенина,

Мандельштама, Цветаевой. Как ни странно, многие Нови- ков не знал. Когда он учился, Мандельштам оставался под запретом. И Цветаева с Пастернаком до некоторой степени. Еще не утих тогда скандал с «Доктором Живаго». А потом Новикову стало не до стихов.

Юлин голос… До чего же красивый, мелодичный был у нее голос! Необыкновенно выразительный, волнующий голос, который он столько раз слышал в Ютубе, который возбуждал его, сводил с ума, рождал желание. Он взял Юлю за руку, прижал к себе. Она не отстранялась. Они вошли в ресторан.

– Юля, – начал Новиков, когда они чокнулись, – Юлеч- ка, ты самая близкая мне. Единственная. Данная Богом. Я смотрю на тебя и думаю, что ты – ангел. О, как я хотел бы быть с тобой. Отчего мы не встретились раньше? Разве это справедливо?

Новиков заметил, как она съежилась, словно стала мень- ше. Ее щеки стали пунцовыми. «Давление», – подумал он.

– Не нужно, – простонала она. – Не нужно говорить об этом. Я тоже… люблю тебя… как друга, – поспешно добавила она. – Хотела бы любить. У меня никого нет… кроме тебя и мужа, Димы. Мы с ним очень были близки, очень. – Нови- кову показалось, что в глазах у нее стоят слезы.

– Что же делать? – спросил он.

– Ты ведь тоже женат, – сказала она. – И жена у тебя знаменитая.

– Это странный брак. Не настоящий, – отвечал Нови- ков. – А настоящая – ты.

– Да, – согласилась Юля. – Но что же делать? Я друго- му отдана и буду век ему верна. Дима не виноват, что так случилось. Это может быть с каждым. Может быть, когда- нибудь.

«Нет, – подумал Новиков. – Я не дождусь. Мне уже семь- десят. Слишком поздно».

– Мы не могли встретиться с тобой раньше? – спросил он.

– Шансов было очень мало, – подтвердила она.

– И теперь… Разве что на небесах, в другой жизни. Или в стихах. Но я не умею писать стихи, – вздохнул он.

Юрий Матвеевич взял Юлю за руки. Руки у нее оказа- лись очень нежные, несмотря на нелегкую домашнюю ра- боту. Он наклонился к ней и поцеловал – нежным, ласко- вым, долгим поцелуем, в котором столько было и любви, и отчаянья.

– Да, в стихах, – прошептал Новиков. – В стихах… Новиков почувствовал, что из глаз у него текут слезы. Он взглянул на Юлю. Глаза у нее тоже были мокрые.