Четырехугольник

Вот так сразу: фифочка. С маленькой буквы. Что-то, значит, было в Леночке такое. Ну да, одета в заграничное, бровки, ноготочки, маникюр-педикюр, глазки – на мужчин смотрит. Откровенно так смотрит. Обычно наоборот, это про мужчин говорят, что глазами раздевают, оценивают. Ан нет, и женщины тоже. Эмансипация…

Пришлось Левину наводить порядок. Он отругал Мишу и стал уговаривать Леночку. Леночка, к счастью, не наста- ивала, разобралась, что работа не по ней и что публика не та, не ее ранга. Она ведь – львица, а тут по большей части шакальё. Предложила вместо себя для денег мамочку, Розу Михайловну.

Тогда и познакомился Левин с бывшей артисткой По- левой-Фельдман. Надо сказать, умная оказалась женщина, деловая, с железной хваткой. Вся в Леночку, вернее, Леночка в нее. Такая же фигура, грудь, ноги, лицо. Красавица, хотя

за пятьдесят. Мишу Бялика она терпеть не могла. Отчего, Левин мог только догадываться. Фанфарон. Не такого, ко- нечно, хотела она для Леночки…

Не будь она Фельдман, стала бы народной артисткой, а так… Хотя не все так просто. Во всем виноват оказался По- знанский. Вообще-то на самом деле не Познанский, а Берг, припомнил Левин, но как-то в молодости он сумел поменять документы, за что его потом и били, когда он подал на вы- езд. Что, мол, двойной перебежчик, не только страну предал, но еще и собственную фамилию переменил. Что, мол, пре- дательство заложено в нем было смолоду. Патриотические спектакли ставил, а вот… «Двоедушец» – так и писали тогда,

«двоедушец» и еще чуть ли не матом. Как же, как раз самая борьба с сионизмом, делилась Леночка.

«Мог стать не Познанским, а Горским. Или Горным. От слова „берг“, то есть „гора“», – вспоминал Левин. Но как ни крутись, ни мимикрируй, а все равно псевдоним – в конце концов он устал от псевдонимов и сорвался: не только раз- ругался с комиссией, когда не приняли его пьесу, но еще и письмо подписал – против антисемитизма и за свободный выезд. Да еще и женился на американке. То есть по совет- ским меркам стал законченным диссидентом.

Познанского после долгих мытарств отпустили, не смогли не отпустить, но стиснув зубы и по-глупому, обозвав напо- следок – и от него, и в его защиту получили в ответ десятки писем и протесты по «голосам», с той стороны, словом, отпу- стили со скандалом и отыгрались на Розе Михайловне. Ото- брали все роли и больше не пустили на сцену. У нее, правда, был выбор, могла покаяться за бывшего мужа и отмежеваться от него, поклясться в лояльности, но не захотела. Не то чтоб она была бескомпромиссный человек, но ей было против- но, и она не смогла. Или не захотела. Сделала сознательный выбор, после которого пришлось устроиться секретаршей в Утильсырье. Они с Леночкой тоже хотели уехать, но побоя- лись, что не отпустят. Не решились стать отказницами.

Администратором Роза Михайловна пришлась к месту. Строга. Все эти братки, шушера всякая, у нее трепетали. Бо-

ялись. Интеллигентная женщина, красивая, на загляденье, однако умела. В пьесе Бабеля комиссаршу по молодости игра- ла с триумфом. Ну вот, пригодился опыт. Могла рявкнуть, а чаще и голос не повышала. Зато взгляд… Артистка! Настоящая комиссарша! И, главное, Левину она симпатизировала. На- верное, жалела, что Фифочка выбрала Бялика, а не его.

Да, Фифочка. Роза Михайловна так и говорила: «моя Фифочка». Снисходительно так, хотя и с любовью. Словно удивлялась, откуда у них с бывшим мужем, с Познанским, могло вырасти такое легкомысленное создание. Хотя… Было в кого. Про Познанского Леночка рассказывала, что он не пропускал ни одну юбку. Красавец с усами. Режиссер. И мама тоже… Артисты… Они играют в любовь… Это их любимые роли…

…Миша Бялик оказался ловкачом. Вроде ничего плохого он Левину не сделал, не увел бизнес, однако, доносили, из- учал обстановку, подкатывался. Но завел связи, обжился в Москве и решил отделиться. Открыл сауну, а при ней ресто- ран. Или наоборот, ресторан с сауной. Надо полагать, что-то все же привез из рифейской столицы. Ну, повар-то он был отменный. Понимал в еде толк. Чревоугодник. А в сауну те же бандиты ходили. По большей части с проститутками. Солнцевские. Да, время такое. Начало девяностых. Самый пик реформ. Разруха. Грязь. Мальчики мечтали о рэкете, девочки шли в проститутки.

Бялик вроде хорошо начал. Говорили, близко сошелся с солнцевскими, открыл притон – к нему не только бандиты ходили, но и менты, «мусора», – да, хорошо начал, но про- держался недолго: назанимал денег и проиграл в карты. Хотя, может, и не все проиграл. И тогда только одно и оста- лось: валить. Так они с Леночкой и оказались в Израиле. Леночка давно хотела уехать. Не обязательно в Израиль. Еврейка она была никакая: ни языка, ни истории, ни наци- онального чувства. Просто мечтала свалить из России.

Перед отъездом Бялик едва не подложил Левину свинью. Предложил купить у него ресторан. Но Левин воздержался. Лишних денег у него не было. Да и – страшновато. Он не

умел, как Бялик, ладить с авторитетами. И оказалось, что правильно сделал. Не успел Миша уехать, как ресторан с сау- ной бандиты забрали за долги. А через год с чем-то Владимир Левин решил посетить родину своего дедушки…

И вот, четверть века никаких вестей после той ночи…

Не откладывая, Владимир Ильич написал ответное пись- мо Леночке. Он действительно сильно обрадовался. Не то чтобы вспыхнули прежние желания и чувства, а ведь были, были! Но чувства оказались мертвы, однако сексуальные воспоминания будоражили его сны, так что утром он про- снулся разбитым. Присутствовало больше всего любопытс- тво: что она делает в Израиле? С Бяликом или с кем-то дру- гим? А может, одна? Левин давно был женат, с тех самых пор, когда они расстались, и все же греховные мысли лезли в голову. Впрочем, и еще, определил Левин, одиночество. Старых друзей и подруг он давно растерял, многие разъ- ехались по заграницам, а новых никого не было. Разве что знакомые по делам, по не слишком активному бизнесу, слу- чались даже короткие интрижки, но все было не то, совсем не то, как когда-то с Леночкой. Имелись, правда, еще друзья в «Фейсбуке»*** (***– Корпорация «Мета» («Фейсбук» и «Инстаграм») признана в РФ экстремистской организацией, деятельность запрещена в РФ) и в «Одноклассниках», но это же чистая про- фанация. Никто из прежних, из друзей и давних любовниц, из однокурсников давно о нем не вспоминал, и он тоже. Даже старшая дочь из Германии писала-звонила исключи- тельно редко. И вдруг Леночка. Не забыла, значит, эти бла- женные месяцы, эти медовые, безумные ночи без сна, когда засыпали только к утру и Левин вечно опаздывал на работу. Леночка отсыпалась потом днем, а он, Левин, сидел и клевал носом в своем диспансере. И мечтал о следующей ночи…

Иногда, бывало, на рассвете их будил ревнивый Погор- жельский. Хотел проверить, одна ли Леночка в своей по- стели? Хотел прийти? Или – мстил за безумство их ночей? Как же, Погоржельскому было от чего негодовать: со стены на Левина с Леночкой смотрел его портрет и, казалось, все видел, и к утру наливался такой злобой, что даже чернел от негодования. И Левин, чтобы не смущал этот виртуальный,

пристальный взгляд, нередко накрывал портрет простыней. И все равно взгляд Погоржельского будто прожигал мате- рию, Левин часто ощущал его на себе.

Но то – давно, много лет назад. Сейчас же Левина восхи- щал прогресс, те же социальные сети. Раньше люди уезжали и исчезали – навсегда, без всякой надежды свидеться, за кордоном начинался другой мир, чужой и якобы враждеб- ный Тартар1, оттуда нельзя было никогда вернуться и нельзя было пересечься, как нельзя вернуться из загробного мира. Сколько людей уехало и потерялось, люди, как иголки в стогу сена, пропадали на этой земле, но вот рухнула прежняя власть и железный занавес вместе с ней, появились интер- нет и социальные сети, и Леночку, будто иголку, притянуло назад, пусть и на короткое время, словно мощнейший кол- лайдер.

«Дорогая Леночка, я очень рад. Как ты? Жду тебя с не- терпением. Пожалуйста, сообщи о приезде заранее, чтобы я никуда не уехал. Где ты? С кем? Привет от меня Мише», – написал он и долго думал, что бы еще дописать? Быть может, спросить про Розу Михайловну, про Мишу-маленького, про дочку – Левин не помнил, как ее звали, – но решил ничего не дописывать. Все же двадцать пять лет прошло, слишком много за это время утекло воды.

Он отправил свое письмо и стал ждать, но ответное пись- мо долго не приходило. И Владимир Левин стал думать, что Леночка больше не напишет, что она передумала от- носительно встречи или не приедет в Москву. Да мало ли что могло произойти, разве можно угадать, чего хочет и о чем думает женщина? Тем более такая финтифлюшка, как Леночка. Но вот, когда он уже совсем не ждал и ничего, кроме разочарования, не испытывал, она прислала целых две строчки:

1 Тартар – по представлению древних греков, темная бездна, настоль- ко же удаленная от поверхности земли, как земля от неба, пространство вечного холода и тьмы. В Средние века Тартаром называли наиболее удаленные и заброшенные уголки земли.

«Письмо получила, спасибо! Приеду летом, сообщу за- ранее.

Целую. Лена Леви».

Значит, понял Левин, с Мишей Бяликом она не живет. У нее другой муж, по крайней мере, был. Леви – это почти Левин, только в разных странах фамилия Левин пишется по-разному, однако происходит из общего источника – от левитов1 из Иерусалимского храма, а те, в свою очередь, из колена Левия2. Вроде как сводная родственница.

Ничего больше из письма узнать было нельзя. Разве что Левин по случаю подумал о графе Толстом: как мог Лев Ни- колаевич дать своему герою, русскому помещику и дворяни- ну, еврейскую фамилию? Ведь русских Левиных не бывает. Если как следует поискать, всегда отыщутся еврейские кор- ни. Он сам, Владимир Левин, лет до двадцати не знал, что его собственный дед – еврей. Для него это стало откровением, от него это очень долго скрывали из-за антисемитизма. А уж про левитов и про колено Левия он и вовсе узнал только в новое время, когда стал интересоваться историей и собственной родословной. И оказалось, что он, Владимир Левин, дальний отпрыск рода Гедиминовичей через князей Милославских. Впрочем, вероятно, это было давно и неправда, как говори- ли в таких случаях в детстве, потому что предки по матери больше века назад измельчали и растеряли все свои титу- лы, а потом и вовсе лишились дворянства, породнившись с бывшими крепостными. Сохранились только, несмотря на все советские семьдесят лет, семейные то ли предания, то ли легенды про купца первой гильдии прадеда Степунова.

1 Левиты – служители в переносном храме (Скинии), позднее в Иерусалимском храме. Левиты подразделялись на коэнов (высшее духовенство, из которого, в частности, происходил первосвященник) – потомков первосвященника Аарона, и на остальных служителей, также происходивших из колена Левия.

2 Колено Левия – потомки Левия, третьего сына Иакова (Израиля)

от его жены Лии. Из выходцев из этого колена формировалось храмовое духовенство – коэны и левиты.

Однако ведь и Стива Облонский – тоже еврейская фами- лия? Это-то как понимать?

Следующее письмо от Леночки пришло только через не- сколько месяцев. Она сообщала, что купила билет до Мо- сквы из Нью-Йорка и должна приехать в середине июля. Как прилетит, сразу даст о себе знать. В Москве она пробудет целую неделю.

Значит, Леночка почти наверняка живет в Америке, по- нял Левин.

«Буду ждать, – ответил он. – Как приедешь в Москву, сообщи свой телефон».

Встречу они назначили на Арбате у станции метро «Смо- ленская», почти рядом с тем местом, где когда-то жила Леночка и где они провели столько бурных и счастливых ночей. Только Арбат с тех пор сильно изменился: в момент их знакомства он был новенький и яркий, но очень скоро подурнел, потемнел и потерял свою прежнюю ауру. Одна- ко сейчас Левину вспоминались толпы молодежи, музыка отовсюду, экзальтированные иностранцы, не жалевшие доллары за Горбачева и Ельцина в виде матрешек, люди с гитарами, барды, открыто ругавшие власть, шикарный ма- газин «Воды Лагидзе», куда иногда заходили полакомиться они с Леночкой, столпотворение у только возникшей стены Цоя, художники и астрологи на каждом углу, как-то Ле- вин встретил даже Фиделя Кастро с русским ребенком на плечах в окружении восторженной толпы. Теперь же – и книжные развалы оставались на прежнем месте, и торго- вали картинами средней руки, кафе и ресторанов стало много больше, а – все было не то: и людей поубавилось, и не видно почти иностранцев и молодежи, и обшарпанный магазин «Воды Лагидзе» давно закрыт; в основном навстре- чу Левину попадались провинциалы, с явным опозданием прослышавшие про Арбат, и не было больше пьянящего чувства свободы. Обычная улица, где из обывателей вы- тряхивают деньги. Разве что появилась окрашенная под золото Турандот.

Левин пришел заранее, он даже успел побродить по Арба- ту, по «местам боевой славы» – не только с Фифочкой совер- шал он здесь в былые годы променад, – а она, Леночка, как всегда, опоздала. Но ничуть не изменилась, будто не двад- цать пять лет прошло, а – один день. По-прежнему стройна и красива, и антураж соответственный: на высоких каблуках, в обтягивающих брючках, подчеркивающих несравненные Фифочкины ноги, в блузке с рукавами-бабочками, с грудью еще более шикарной, чем в прошлой жизни, вся в блестках, как много лет назад. Будто японская принцесса, она обо- жала птичек и бабочек, и они в виде вышивок трепыхались на ее тысячедолларовой блузке и в по-прежнему черных, будто вороново крыло, волосах, так что Левин почувствовал даже некоторую неловкость: сам он с годами старел, полнел, набирал килограммы и носил костюмы пятьдесят шестого размера.

В том, что Фифочка не менялась, не полнела и оставалась такой же красивой, явно заключалось нечто наследственное, родовое – четверть века назад примерно столько же лет, как ей сейчас, было ее маме, Розе Михайловне, или Розе из Сераля – когда-то она играла эту красивую роль, – и та вы- глядела точно так же, так что Левин даже поразился семей- ному сходству. Обе смотрелись на одно лицо, совершенно, с годами это сходство только усиливалось. «Крепкие гены. Наверное, не только внешнее сходство», – с восхищением думал теперь Левин, тотчас вспомнив Леночкины рассказы, что после развода с Познанским, а может, и до того, мамоч- ка, она же прекрасная Роза из Сераля, время от времени ме- няла бойфрендов (это было Фифочкино слово: «бойфренд»), и все они, эти бойфренды, были намного моложе мамочки, словно Роза Михайловна владела секретом вечной молодо- сти и красоты.

Левин радостно обнял Леночку и протянул ей розы, как когда-то очень давно, – с годами он все больше становился склонен к ностальгии – и в этот самый момент у Леночки зазвенел телефон. Она долго с кем-то разговаривала, похоже, спорила, потом повернулась к Левину:

– Мой сын Миша. Помнишь? Он тут недалеко на маши- не. Не хочет ждать, предлагает забрать меня домой. Он живет на «Багратионовской», где раньше жила мама.

Еще бы, Левин очень хорошо помнил. Это был тот самый нервный и ревнивый ребенок, который, подкравшись сзади, изо всех сил внезапно ударял его по ногам, так что Левин сразу почувствовал неприязнь. В самом деле, он весь трепе- тал от страсти, умирал от нетерпения, не мог дождаться сво- его мига, а тут этот маленький злобный стервец. Теперь он давно взрослый, но, судя по его звонку, в нем по-прежнему течет ревнивая кровь Погоржельского и вредности с годами нисколько не убавилось.

– Я сам тебя отвезу. Хоть на край света, не то что на «Ба- гратионовскую», – решительно сказал Левин. – Я ждал тебя целых полгода…

– Хорошо, – Леночка сразу согласилась, и смех ее был совсем как прежний, будто тысяча колокольчиков зазвенела. Он взял Леночку под руку и почти потащил по Арбату – мимо продавцов с картинами, с матрешками и ушанками, мимо фуражек с красными и синими околышами, мимо кителей и галифе, мимо книжных развалов и блистающей

ложным золотом принцессы Турандот.

– Когда мы уезжали, здесь было темно и бегали крысы, – вспомнила Леночка. – Маму как-то чуть не ограбили.

– Я не москвич по рождению, – отозвался Левин. – Когда я в первый раз сюда попал, здесь все было перекопано. Лет десять, не меньше. Полнейшее запустение. Мне так кажется, что Арбат оживает и тускнеет вместе со страной. Помню в перестройку: толпы людей, молодежь, художники, поэты, певцы, стена Цоя. В то время здесь пели о лагерях и о свободе и грозили кулаками Кремлю, который считался цитаделью не- свободы. А теперь опять темновато и скучно: по большей час- ти ходят приезжие и водят иностранцев покупать матрешек.

Они зашли в грузинский ресторан.

– Москва очень изменилась, – сказала Леночка, когда они сели за столик и сделали заказ. – Помнишь, когда мы уезжали, Миша устроил прощальный ужин?

– Конечно, помню, – подтвердил Левин.

– Мы очень долго искали приличный ресторан. Свой Мише пришлось отдать перед отъездом. В Москве еще ни- чего не было. А сейчас на каждом углу.

– Капитализм работает, – заметил Левин. – Даже несмо- тря на всяческую коррупцию. Не благодаря, а вопреки. А где Миша? В Израиле? Вы давно расстались?

– Давно, – сообщила Леночка. – Вскоре после той ночи. Миша набрал кредитов и открыл ресторан вместе с друзьями из России. У него всегда и везде находились какие-то со- мнительные друзья. Все вначале вроде бы шло неплохо, но потом эти друзья его кинули. Остатки денег он проиграл в карты и сбежал. И бросил нас с Эллочкой.

– Вроде не по-еврейски, – удивился Левин.

– А он еврей только наполовину, – усмехнулась Фифоч- ка. – Он вернулся к себе в Екатеринбург. Ты помнишь, они откуда-то выводили деньги и остались кому-то должны? Каким-то бандитам.

– Да, – кивнул Левин. – Хотя подробно он не рассказывал.

– Ну вот, бандитская фирма. Он мне как-то рассказывал уже в Израиле. Он вернулся и снова связался с бандитами. Там кругом одни бандиты. Еще больше, чем в Москве. Бан- дитский город. И его убили. Не поделили деньги. Он и стре- лять как следует не умел. Он был у них белым воротничком. Что-то вроде бухгалтера.

– Как ты узнала? – растерянно спросил Левин. – Ну и как же вы с дочкой?

– Я знала его брата. Они были похожи как две капли воды, только брат на два года младше. Он после убийства Миши переехал в Израиль. Можно сказать, сбежал.

– Да, жалко, что все так вышло, – сказал Левин. – И как же вы? – повторил он свой вопрос. – Как вы попали в Америку?

– Если бы в Америку, – нервно засмеялась Леночка. Она смеялась, но Левин заметил, что в ее глазах нет ни капли веселья. Напротив, в них застыла печаль, которую Левин ни- когда не замечал раньше. («Моя Фифочка привыкла порхать, как бабочка, от мужчины к мужчине. Она не знает жизнь.

Я боюсь, что когда-нибудь она обожжется», – вспомнил он Розу Михайловну.) – Мы не в Америку попали, а в Африку. В Южную Африку.

– В Южную Африку? – от удивления только и мог пере- спросить Левин.

– Да, в Южную Африку, – подтвердила Леночка. – Там оказалось намного хуже, чем в России. Люди очень неспра- ведливо устроены. Все только и мечтали, чтобы отменили апартеид: ООН, Международный суд, Советский Союз, США, хотя и в России, и в США в разное время существо- вали сегрегация и рабство, – все требовали отменить апар- теид, и никто не думал о последствиях. А всем стало только хуже: и белым, и черным. Я как раз попала туда в самую мясорубку. Когда стали убивать белых, особенно фермеров, там практически началась такая гражданская война, кото- рая продолжается до сих пор. Неизвестная миру, но очень кровавая война. За двадцать лет в Южно-Африканской Ре- спублике убили больше трех тысяч белых фермеров, а всего больше двухсот тысяч. Каждый день – пятьдесят трупов. Пятьсот тысяч изнасилований в год. Африканцы верят, что секс с белой девственницей излечивает от СПИДа, и вот они насилуют белых девушек, даже детей, хотя и черных не меньше. Еще они верили, что от СПИДа излечивает секс с крокодилами, но крокодилы сумели постоять за себя. Они совершенно дикие, эти африканцы, там чуть ли не каждый третий болен СПИДом. Они постепенно вымира- ют из-за своей дикости. Раньше там господствовал белый расизм, вполне цивилизованный, а теперь – черный, в сто раз хуже. Только все молчат. Де Клерку и Манделе дали Нобелевскую премию мира, и все делают вид, будто ничего не происходит. Сначала в Родезии-Зимбабве, а теперь в Южно-Африканской Республике. Мой муж, который был после Миши, – я вышла за него замуж, когда сидела в Из- раиле на мели, – он меня как следует не предупредил. То есть он рассказывал, конечно, но я не придавала значения. Я не верила, что может быть так страшно. И поехала туда с Эллочкой, на ферму.

Он был богатый, красивый, молодой, тысячи овец, вино- градники… И климат там хороший. Но… Нас каждый день могли убить. Панафриканский конгресс Азании – так они называют эту страну – у них был лозунг: «Один фермер – одна пуля». К ним приезжали «Черные пантеры» из Шта- тов – учили убивать. Это террористы под видом борцов за справедливость. Как у нас, в России. При апартеиде, мне многие говорили, не только белые, было намного лучше. Но люди в мире, в Европе, в Америке, очень любят простые решения. Закрывают глаза и уши и ничего не хотят знать.

– Где ты его нашла, своего мужа? – спросил Левин.

– Он приезжал в Израиль. Эжен принял иудаизм и немно- го знал иврит. А я немного говорила по-английски. У него мать еврейка.

– А отец? Англичанин?

– А отец – бур. Его маму совсем маленькой девочкой привезли из Германии. Дедушка с бабушкой сбежали от Гитлера. Дедушка Эжена был в Германии известный соци- ал-демократ, может быть, даже коммунист. Я не знаю точно, но очень левый. А брат дедушки – они из небедной семьи – пытался уехать из Германии на Кубу.

Ты, может быть, слышал про такой корабль, «Сент- Луис»? Там целая одиссея. Это, можно сказать, еврейский

«Титаник». Вскоре после «хрустальной ночи» еврейские беглецы, среди них было много тех, кто ожидали очереди на эмиграцию в США, приобрели туристические визы на Кубу, но визы оказались мошенническими, кубинский кон- сул решил нажиться на несчастных людях; мало того, пока

«Сент-Луис» плыл, на Кубе переменилась власть, и корабль на Кубу не допустили. Честный немецкий капитан попы- тался плыть в США, но корабли американской береговой охраны преградили ему дорогу. «Сент-Луис» не пустили и в Канаду, и в Доминиканскую Республику; волей-неволей пришлось несчастному кораблю и несчастным людям воз- вращаться обратно в Европу. Но пока они плыли, в прессе поднялся скандал – это путешествие в рай и обратно в ад так и называлось: «плавание обреченных» – в результате

беглецов согласились принять Англия, Франция, Голландия и Бельгия. Но большинство это не спасло. Через несколько месяцев началась война, и те, кто оказались во Франции, в Голландии и в Бельгии, почти все погибли. И брат дедушки Эжена тоже: он застрял в Бельгии, нацисты отправили его в концлагерь, и он не вернулся.

А дедушка Эжена занимал видное место в Африканском национальном конгрессе. Ему мало было своих проблем, поэтому он боролся за права чернокожих.

У евреев с бурами были не слишком хорошие отношения. Евреи занимали руководящие посты в Африканском на- циональном конгрессе и боролись против апартеида, даже возглавляли черных террористов, а буры, наоборот, симпа- тизировали Гитлеру и выступали против войны с Германией. И Советский Союз сыграл там свою роль: наши советники в Анголе готовили черных террористов. И никто не думал, что произойдет, если победят черные.

И у Эжена в семье: отец был бур и стоял за апартеид, а мать – левая, выступала против. А Эжен все время колебался между ними. Только погибли его родители вместе: они ехали на свадьбу к соседям, когда их в машине расстреляли черные бандиты.

Когда черные пришли к власти, некоторые белые фер- меры из англичан добровольно отдали им свои фермы. И Эжен тоже подумывал. Он все время колебался: то при- нял иудаизм и собирался переехать в Израиль, то одно вре- мя симпатизировал палестинцам, то поддерживал черных, то буров…

– Раздвоение сознания. Тяжелый случай, – констатиро- вал Левин. – Он не был раньше женат?

– Был. У него была жена и две дочки. Но жена уехала от него в Кейптаун и собиралась дальше. Скорее всего, в Австралию или в Новую Зеландию. В Кейптауне было спо- койнее, чем у нас. Там меньше черных. А мы жили недалеко от Йоханнесбурга.

– А раньше, пока не принял иудаизм, кем он был, про- тестантом? – спросил Левин.

– Я не знаю, – пожала плечами Фифочка. – Я никогда не интересовалась религией. У нас никто не верил в Бога. Разве что дед Берг в Белоруссии. Но я видела его всего один раз в жизни. Мне казалось, что Эжен атеист. Принял иудаизм, сделал операцию и забыл. Мать у него была левая, вряд ли она верила в Бога. Дед по матери точно не верил, он маль- чишкой участвовал в Спартаковском восстании1. А Эжену просто нужно было куда-то приткнуться. Он привез нас с Эллочкой и не знал, что делать дальше. Думал уехать в Ав- стралию. Хотел продать ферму, но покупателей не нашлось. А тут стали убивать фермеров-соседей. Сначала одних, а через несколько месяцев – других. Я ударилась в панику. Не могла спать по ночам, потому что бандиты приходили обыч- но ночью. Боялась наших черных работников. И Эжен тоже нервничал. Поехал на какое-то собрание, где они решали, что делать. С кем-то там поспорил. Кто-то вспомнил про его деда. Нервы у него были не в порядке; нет, у всех у нас были не в порядке. Он вернулся домой с этого собрания, принял какие-то таблетки, а через день застрелился.