Четырехугольник

Большой белый крест, – продолжала Леночка. – Могилы белых ставили рядом, одна к одной, и вместе они образовали большой крест, очень большой. Это как символ конца. Как завершение истории белой Южной Африки.

Мы похоронили Эжена, и я поняла, что нужно срочно уезжать. Очень срочно. Что в одну из ночей они придут. Они насилуют детей, чтобы избавиться от СПИДа, а по- том убивают. Покупателей на ферму я не нашла, я быстро убедилась, что это бесполезно, времени у меня было не много, все почти даром раздала соседям и уехала с Эллочкой в Йоханнесбург. Это был большой и красивый город с небо- скребами, с замечательным бизнес-центром в виде башни.

1 Спартаковское восстание в Германии происходило в январе 1919 года и закончилось поражением. Группа «Спартак» (1914—1919) – крайне левая группа, входила сначала в Социал-демократическую партию Германии на крайнем левом фланге и выступала с антивоенных позиций, а затем в толь- ко образованную Коммунистическую партию Германии. Идеологически родственна большевикам.

Когда-то красивый, – поправилась Леночка, – потому что его захватили черные маргиналы: бандиты, больные СПИ- Дом, наркоторговцы, проститутки, воры. А белым пришлось отстроить новый центр, на окраине. Но, я думаю, ненадолго. – Ты хотела вернуться назад: в Израиль или в Россию? —

спросил Левин.

– Меня уговаривали остаться в Йоханнесбурге. В Южной Африке не хватает женщин, потому что женщины уезжают в первую очередь, и там немало богатых мужчин, потому что это богатая страна. Как Россия, которую сколько ни грабь… Но я уехала в Америку. В Нью-Йорк. У меня же там был отец. Он как раз что-то ставил. Какую-то пьесу про русских олигархов. И мама тоже уже была там. Поехала в гости к под- руге и сразу нашла себе мужа. Сейчас у нее другой, прежний муж оставил ей наследство и умер, но тогда она зацепилась

за Америку. И звала меня.

– Тебе повезло…

– Да, повезло. Хотя ты, наверное, догадываешься, что я нигде не пропаду. Даже среди людоедов. На меня летят муж- чины, как мухи на варенье. – Фифочка засмеялась и лукаво посмотрела на Левина. – Они, мужчины, что-то чувствуют, правда? Какие-то особенные токи.

– Да, истинная правда, – подтвердил Левин. – Твою сек- суальную энергию. Ты всегда была неотразима. Мы сколько лет не виделись, и вот опять…

– Снова действуют чары? – с кокетливой улыбкой по- интересовалась Фифочка.

– Как будто не четверть века прошла, – кивнул Левин. – Я знаю, что не нужно обольщаться, что нельзя дважды войти в одну реку. И все равно…

– На меня тоже действуют, – созналась Леночка. – Но- стальгия. Но как-нибудь в другой раз.

«Из-за этого паршивца Миши», – догадался Левин.

– И все-таки я хочу тебя спросить: почему ты вышла за- муж именно за Мишу Бялика?

– А не за тебя? – Леночка широко улыбнулась, и Влади- мир Левин отметил, что зубы у нее по-прежнему хороши.

«Не может быть, чтобы все свои. Ведь ей лет пятьдесят пять, никак не меньше, – подсчитал Левин. – Но она совсем не изменилась, только стала больше похожа на маму. Такая же наманикюренная, ухоженная фифочка. Такая же секса- пильная. Сколько у нее за жизнь было мужчин?!!»

– Да, – ревниво подтвердил Левин. – Почему не за меня?

– Это чары действуют, – засмеялась Леночка. – Ты же мне не предлагал?

– А ты хотела, чтобы я предложил? – настойчиво спросил Левин.

– Я как-то не думала, – созналась Леночка. – Я знала, что это невозможно. Нам ведь было хорошо, правда? Без всех этих проблем, без лишней ревности. Тебе, надо признаться, не хватало фантазии. Ты был героем-любовником, пока у тебя стоял штык, а как только он превращался в нахохлив- шегося воробышка, ты сразу сникал и становился очень скучным. Не то что бедняга Погоржельский.

– А что Погоржельский? – Левину стало любопытно.

– Он был просто сексуальный маньяк, – сообщила Ле- ночка. – Он даже из-за границы привозил всякие такие штуки, так что как-то раз его задержали на таможне.

– Да, я был слишком деловой, – нехотя согласился Ле- вин. – Такое время. Кооператив.

– Да, ты был сильно озабоченный.

– А ведь нам все равно было очень хорошо, – напомнил Левин. – Помнишь, как мы Ее звали?

– Пещера блаженства, Бесстыдница, Ад, Адочка, Нена- сытница, Rima pudendi, Римочка, – выпалила Фифочка.

– А Его: Герой, Штык, Дьявол, Орел, – торжественно подхватил Левин.

– Как-то даже Автомат Калашникова, – напомнила Фи- фочка.

– Или просто Калашников, – подтвердил Левин.

– Да, это было наше любимое занятие: загонять дьявола в ад, – хихикнула Леночка.

– Это из «Декамерона». Это я не сам придумал, – сознал- ся Левин.

– Плагиатор, – ласково сказала Фифочка. – Только, зна- ешь, я на тебя слегка обиделась, когда я познакомила тебя с Мишей и ты добровольно отошел в сторону.

– А что, мне нужно было вызвать его на дуэль, набить ему морду или обратиться за помощью к бандитам? – удивился Левин. – Ты вроде не девочка была. Знала, что делаешь.

– Вот поэтому мы и расстались. То есть перешли в статус друзей, – подвела итог Леночка.

– Итак, ты оказалась в Нью-Йорке. Одна, с ребенком, – напомнил Левин.

– Я пошла работать официанткой. Это было самое труд- ное время в моей жизни. Я ведь, можно сказать, почти нико- гда раньше не работала. А отец был уже на пенсии, и у него была другая семья. Режиссура его не кормила. И мамин муж тоже, он был богатый, но все равно скрипел. Они, американ- цы, очень жадные, – стала вспоминать Леночка.

– И однажды ты встретила своего принца?

– Нет. Хотя принцев было сколько угодно. В первый же день мне сделали предложение. А вскоре выстроилась це- лая очередь. Даже один полицейский предлагал мне руку и сердце.

– Но ты его отвергла?

– Он был неплохой человек. Но очень правильный и скучный. Пуританин. И еще толстый, – пояснила Леночка.

– И?

– Меня выручил Погоржельский. Как раз приехал в Нью- Йорк на гастроли. У него была выставка в Бруклине, там он писал портреты наших бывших граждан. В Москве и в Одес- се они копейки считали, а в Америке стали думать, как себя увековечить. Два мира, два Шапиро. У Погоржельского там отбоя не было от заказов. Он нонконформист, модернист, ну вот он и писал их в виде горшков, ваз или какого-нибудь деревянного полена.

– Издевался за их же деньги?

– Нет, это у него называется искусством. Хотя, бывало, и в классической манере. Даже слишком. В каких-нибудь дворянских мундирах.

– И у тебя с ним роман? Все заново? – не без ревности спросил Левин.

– В некотором роде. Он как раз расстался с очередной моделью.

– Так ты с Погоржельским живешь в Америке? – дога- дался Левин.

– Нет. Погоржельский погастролировал, заработал деньги и вернулся назад. Он там котируется только среди русских. Но он часто бывает в Америке. Погоржельский познакомил меня с одним коллекционером, с настоящим американским миллионером. И я… Мне было грех не воспользоваться.

– Вы живете в Нью-Йорке?

– Нет, в Филадельфии. В богатом, но ужасно скучном районе. У нас шикарный дом, но выйти некуда абсолютно. Хоть на стену лезь. Я, может быть, когда-нибудь повешусь.

– А твой муж-миллионер, чем он занимается?

– Он – коллекционер. У него на уме только картины и деньги. Больше всего деньги. Хотя, возможно, не так уж и много по американским масштабам. Он покупает картины, потом продает. Покупает и продает. Ездит на разные аук- ционы и выставки. Но я даже не знаю, любит ли он карти- ны? Или только деньги? В доме у нас галерея под охраной: несколько стальных дверей с особыми замками и никогда не бывает чужих. Даже мне без Сэма заказан вход в его хра- нилище. И картин там очень много странных, непонятных: современное искусство. Этим, наверное, все сказано. Но каждая из них стоит десятки тысяч, а может, и сотни, а бы- вает, и миллионы долларов.

Сэм вообще очень оригинальный. Он иногда неделями никуда не выходит, а с миром общается только через ком- пьютер. А чтобы не набрать вес, он сидит на особой диете, он сам себе готовит, и каждый день по два часа занимается в спортзале, и еще утром и вечером плавает в бассейне. И хо- дит всегда с оружием. Даже на ночь кладет револьвер под подушку.

– Так он боится грабителей? Но ведь вы живете не в Юж- ной Африке.

– Это у него семейное. Его прадед был гангстером и бут- легером. Этого прадеда привезли ребенком из Белоруссии, убежали от погромов из царской империи. Семья была очень бедная и многодетная, и вот, чтобы подняться и стать бо- гатым, он стал одним из вожаков мафии, ее кошельком, как говорит Сэм. Он много раз убивал, но полиция так и не смогла доказать, что это он убийца, а потом убили и его самого. Сэм подозревает, что свои. И этот страх перед убий- ством передается у них по наследству. Он даже меня иногда не хочет видеть, и тогда мы с ним неделями не встречаемся в этом огромном доме. Мне иногда кажется, что он сума- сшедший, но время от времени он будто стряхивает свое су- масшествие, словно старую одежду, и как ни в чем не бывало отправляется по делам.

– А ты? Ты тоже сидишь взаперти?

– И я. Только два раза в неделю приходит женщина, не- гритянка, помочь с уборкой. А больше мне и поговорить не с кем. Разве что изредка езжу в театр. Но иногда я вырываюсь: в Париж, Лондон, в Доминикану или на Ямайку. Я осо- бенно люблю Ямайку: там чудные пляжи с белым песком и множество музеев. Когда-то на Ямайке находилась столица пиратов, Порт-Ройял. Как говорили, «самый первый город греха во всем христианском мире» – карибский Содом и Гоморра в одном лице – и он, как настоящий Содом, по- гиб от землетрясения. Ушел под воду. И негры на Ямайке совсем не такие, как в Южной Африке, не дикие зулусы и кóса, которые верят в колдунов и шаманов и ненавидят бе- лых людей, а очень даже цивилизованные и приятные. На любой вкус. Там все как пелось у нас в совке в одной блатной песенке: «Едут сучки белые к черным кобелям». И ведь едут, летят на «Боингах» и «Эрбасах»! – с восторгом сообщила Фифочка. – Пиратов на Ямайке давно уже нет, но все равно это остров греха – до сих пор! Именно в Доминикане и на черной Ямайке, а вовсе не в ЮАР сбылась мечта Нельсона Манделы о многорасовом обществе! Если, конечно, это не очередной фейк, – Фифочка засмеялась, и Левин подумал, что всю последнюю тираду она произнесла с подозритель-

ным восторгом, будто не вообще на Ямайке, не каких-то там белых кобылиц, а именно ее, любимую, ублажал на райском острове посреди океана какой-нибудь молодой и неистовый черный Джек. Но Левин не стал расспрашивать Фифочку, он никогда не задавал ей лишних вопросов. Он и без того поза- видовал ей: он-то, Владимир Левин, бóльшую часть жизни безвылазно просидел в Москве.

– Не так давно Обама восстановил на время дипотно- шения с Кубой, – продолжала между тем Фифочка, – и я успела посмотреть этот несвободный остров Свободы.

– Ну и как он, этот несвободный остров Свободы? – «Ну и Фифочка! Весь мир посмотрела! Жена миллионера! Пусть и слегка сумасшедшего. Ненасытница! И до чего хороша! Вот уж кто умеет жить!»

– Варадеро – это маленькая капиталистическая резерва- ция, где нищая Куба зарабатывает валюту. Там все хорошо: шикарные отели, шикарный песок, шикарная музыка, ши- карная еда, даже шикарные проститутки. Только рядовых кубинцев туда не пускают. Да им там и нечего делать – там такие цены, что день жизни стоит в несколько раз больше, чем их месячная зарплата.

Но я и на настоящей Кубе побывала, – продолжала Ле- ночка. – На Кубе для кубинцев. Ты помнишь Москву в нача- ле девяностых, когда развалился Советский Союз? Темнота, крысы, жуткие очереди, ободранные дома, жулье! Так вот, это и есть настоящая Куба, только еще хуже! Там карточки на все, даже на сахар! Там человеку положено всего пять яиц в месяц! Куба – остров, где вокруг полно рыбы, но рыбу дают только больным и по специальным рецептам! Недаром кубинцы на гнилых плотах бежали во Флориду!

– Я вот смотрю, что все усилия, все мечты человечества тщетны, – перебил Фифочку Левин. – Что в результате всех революций выходит совсем не то, ради чего они затевались. Что люди никак не могут угадать свой завтрашний день. Что все, кто хотели осчастливить человечество, приносили лю- дям самое большое несчастье! Что борцы за свободу обычно превращаются в самых жестоких тиранов! У нас сейчас мода:

футболки с портретами Че Гевары, а ведь он – обыкновен- ный бандит!

– Ты всегда очень любил философствовать, Вовочка! – вспомнила Леночка. – Тебя, бывало, хлебом не корми…

– И не только хлебом, – поддакнул Левин. – Пещера, бывало, готова к посещению, золотые ворота открыты… Но вот что, Леночка, я хотел у тебя спросить. Ты говоришь, что одна сидишь в золотой клетке. А дочка? Ей ведь лет двадцать пять? Выпорхнула?

– Она живет в Нью-Йорке. Ее очень тяготил этот дом без людей, похожий то ли на тюрьму, то ли на средневековую крепость, где чуть ли не в каждой комнате висят портреты, то прадедушки-мафиози, то дедушки-полковника, погиб- шего в Перл-Харборе. Еще немного, и они превратятся в привидения…

Иногда я просыпаюсь от страха. У Сэма, кроме картин, еще коллекция раритетного оружия. Он, как всякий уважа- ющий себя американец, состоит в Оружейной ассоциации… А вокруг дома сплошная, очень высокая ограда. И сверху проволока с электрическим током.

У Эллочки никогда не было друзей. К ней никто никогда не мог прийти…

А сейчас она работает у самого богатого человека в мире, у Безоса, в самом большом в мире магазине, в «Амазоне», в самом большом в мире городе и живет почти рядом с Трамп- тауэр. Там апартаменты стоят пять тысяч баксов в месяц, и они снимают их на троих.

Леночка взглянула на часы.

– Знаешь, уже поздно. Мне нужно собираться. Сын Миша, он страшный ревнивец до сих пор. Он следит за мной не хуже Сэма. Поэтому Сэм легко отпускает меня в Москву. Только в прошлом году мы ездили вместе, он скупал каких-то русских художников. Среди них Погоржельского. Он написал свою новую натурщицу-модель. Мы жили в

«Метрополе».

– А чем занимается твой сын? Ему ведь… – Левин зап- нулся.

– Тридцать восьмой год, – подсказала Леночка. – А он до сих пор не женат. Совсем не смотрит на женщин. Живет один в маминой квартире. Управляет недвижимостью. Ее купил мамин муж, который умер. Он был небедный чело- век, даже богатый. Миша сдает ее под рестораны в центре Москвы. Что-то вроде современного рантье.

«Порча нашла на кровь, – подумал Левин. – Фифочке, выходит, не пятьдесят пять, а больше».

Фифочка поднялась. Потом вспомнила:

– А ты как, Вова? Рассказывай. Дочке уже лет сорок?

– У меня еще два сына, – сообщил Левин. – С семьей все в порядке. А жизнь – как на американских горках. Хотя что рассказывать, по сравнению с тобой…

– Нет, ты не скромничай. Выглядишь ты хорошо. Я как- то читала твой рассказ в журнале. Про какую-то квартиру, из которой сначала выселили пьяниц, а потом отобрали бандиты. Совершенно случайно попался журнал. Пишешь?

– Это в самом деле произошло с одним моим знакомым. У нас все: или их ограбили, или они грабили. А бывало и то, и то, по очереди.

Я тоже по примеру твоего Бялика рядом со своей качал- кой открыл ресторан. Мне ведь, если ты помнишь, помогали спортсмены. И со временем наладились связи с чиновниками. А повара я сманил из вашего ресторана. Там все сразу распа- лось, как только вы уехали. И публика, прямо из качалки. Кто посерьезней и денежней. Ходили авторитетные люди.

Все бы ничего, но как-то прямо в ресторане сошлись две банды и стали стрелять. Два трупа, четверо раненых. По счастью, меня в это время там не было. Но, сама пони- маешь, стали вызывать, давить. Как это у нас называется: стали оттирать от бизнеса. Или дай взятку: ни много ни мало пять миллионов. Честно говоря, я к тому времени устал, и бесполезно с ними бороться. Государственная мафия, она посильнее бандитов. Я не разобрался даже, кто там больше давил и, главное, в чьих интересах: правоохранители или чиновники. Пришлось отказаться от аренды. Но, знаешь, и они продержались недолго. Православие оказалось сильнее.

Дом когда-то был поповский. Реституция. Так что сейчас на месте бывшего вертепа живет батюшка.

Однако кое-что у меня еще оставалось. Несколько дру- гих качалок. Но это были еще девяностые, люди сидели без денег, никакого среднего класса. Так, ни шатко ни валко. Хорошо хоть, я никогда не брал кредиты. Потом и это все рухнуло в дефолт.

Но помнишь, когда-то ты меня надоумила. Обменников еще не существовало, и я стал ходить к твоему Боре. С тех пор я менял рубли на доллары и держал их под подушкой. Потом Боря исчез, вроде бы его убили, а я продолжал ме- нять. Это был единственный надежный актив. Ну вот, за десять лет собралась приличная сумма. Хотя если посмотреть на нуворишей, которые делали деньги из воздуха…

Словом, с помощью своих спортсменов я тоже стал по- купать недвижимость.

– Тоже рестораны, как у Миши? – отчего-то обрадовалась Леночка.

– Нет, какое там. Недвижимость на рынке и в дешевом торговом центре. Маленькие магазинчики, ларьки. Сначала сдавал в аренду, потом стал понемногу нанимать продавцов. Всё женщины из Молдавии. Мужья сидят дома, а они пашут. Недавно запустили маленькую сеть закусочных. Но я там не главный бенефициар. Везде командуют свои люди. Могут договориться, знают, кому и сколько нужно платить. Меня не трогают…

– Да, Миша тоже знает, кому и сколько. К тому же По- горжельский написал портрет префекта и его жены.

– В виде горшков? – засмеялся Левин.

– Нет, в виде аристократов, – Леночка поднялась. Левин вызвал такси.

– Мама, – сообщила Леночка, – поехала на отдых в До- миникану. Она передает тебе привет.

– Спасибо, – растроганно поблагодарил Левин. – И ей от меня. Сколько ей лет?

– Восемьдесят два. Она не одна, а с бойфрендом. Он по- рядком моложе ее.

– Вот это да, – засмеялся Левин. Он проводил Леночку до машины. Они поцеловались.

– Жалко, что меня сторожит Миша. Не знаю, в кого он такой получился, – вздохнула на прощанье Леночка. – Ты как? Есть еще порох в пороховницах?

Левин крепко прижал ее к себе, почувствовал по- прежнему молодое, желанное тело.

– Ты ведь и мертвеца можешь поднять, Леночка, не толь- ко мой старый, потертый штык. А я – всегда готов, я ведь бывший пионер! – И, как когда-то очень давно, очень много лет назад, он принял торжественную стойку: вытянул левую руку по швам, а правую поднес к несуществующей пилотке.

Леночка засмеялась и махнула Левину рукой:

– Ладно, в другой раз, обязательно!

Машина тронулась и в несколько мгновений скрылась из вида. Левин долго смотрел ей вслед. Он с печалью сознавал, что другого раза не будет. Никогда не будет. Что прошлая жизнь не повторится. Что ему не хватило авантюризма, да, именно, легкомыслия и авантюризма, которых с избытком имелось у Фифочки.

2019, весна