Не последний император

Он стоял в стороне, а по его сапогам текли синие чернила, густые и липкие.

Мадам Жеребцофф сзади сжала плечи Шевалье за плечи, как мать.

Сундукова ухватилась за руки Нелидовой, как дочь. Еле оттащили.

— Спокойствие, дамочки, — прозвенел голос императрицы. — Не время для паники.

Мария подошла к рюмке, достала лорнет.

Осторожно кончиком платка извлекла крошечную темную каплю.

Луна за окном открыла рот в ожидании.

— Это серёжка Сундуковой, — улыбнулась она. — Серебряный чижик. Вот забирай. И впредь обслуживай внимательнее и аккуратнее.

Тишина повисла петлей. Все смотрели на эту птичку — символ того, как легко мир рушится из-за ничего.

— Меньше украшений — меньше огорчений, — спокойно подытожила Мария.

Но Синюхаев заметил тень в глазах.

— А где его Величество? — спросила мадам Жеребцофф, вытирая лоб розовым платочком.

— Не здоров, — ответила Мария. — Лекарь его выхаживает.

— Выпьем за императорское здоровье, — предложила Нелидова, поправляя прическу.

— Многая лета, — добавила Шевалье.

— Враги России не дремлют, — ответила Мария, и в её голосе зазвучала сталь. — А он — один против всех. Против Англии, шепчущей в ухо лордам заговоры. Против Франции, рвущейся в Европу с гильотиной. Против собственных генералов, торгующих честью за стакан лафита. Но он — не сдаётся. Он — держит Россию на краю пропасти, чтобы она не рухнула в бездну революции и войны.

Все подняли рюмки, чокнулись и выпили.

Все, кроме той, что их подавала.

— Я не даю тебе выбора, поручик, — тихо сказала Сундукова, отойдя и глядя Синюхаеву прямо в глаза. — Я даю тебе шанс выжить в игре, где ставки — жизнь. Где проигравших стирают. Как того, кого не было.

Нелидова шагнула к нему — и вдруг споткнулась. О чёрную кошачью лапу, вытянутую из-под платья Сундуковой. Ни одна не обернулась. Но Синюхаев видел.

Из тени колонны выглянул элегантный лорд Чарльз и внимательно осмотрел дамок. Все четверо отвернулись и опустили глаза.

Из соседней комнаты донёсся мужской смех и обрывок фразы, ясный, как удар шашки по доске: «...Зубов сказал Беннигсену, что терпение лопнуло...».

Синюхаев перевернулся на правый бок (от подушки пахло гречкой) и подумал, что дамки — больше, чем женщины. Они играли: улыбались — чтобы скрыть страх, плакали — чтобы спрятать злость. Но в отличие от шашек дамки далеко ходили и многих доставали. Дамки били чужих на любом расстоянии. Но стать дамкой можно, лишь пройдя всё поле, оставив за спиной горсть сбитых своих же шашек.

3.3. Игра теней

В кабинете лорда Чарльза было темно, шторы были плотно задёрнуты... На столе лежал указ Павла, подписанный кровью, и над ним витал запах гусиного пуха.

Свет от камина выхватывал лица.

Сигарный дым напоминал туман над болотом.

Часы начали бить двенадцать. Все замерли.

Высокий, с кожей цвета смолы и глазами, словно вырезанными из обсидиана, лорд Чарльз стоял у окна, спиной к залу. Его взгляд клинком пронзал тьму, угадывая невидимые нити. Его молчание было громче любого приказа, а улыбка — острее английской шашки.

Военный министр Аракчеев опрокинул шампанское одним глотком. Закусил пирожным, но не проглотил. Лицо напряглось вечным ожиданием выстрела.

Тайный советник Мелецкий стоял у стены, теребя длинный нос. Глаза бегали — он не смотрел на людей, он искал врага. В каждом движении — подозрение. В каждом звуке — сигнал.

Адъютант Бенкендорф, бледней бумаги, сидел в углу, вжавшись в стул. Пальцы сжимали бокал, будто последнюю опору.

Карлик Ваня, императорский шут, сидел в тени, поглаживая что-то за пазухой.

— А теперь за Новый год, пусть успехи принесёт! — Аракчеев поднял бокал, поднёс его к губам — и замер.

— Что это тёмное на дне?! — голос разорвал тишину, как выстрел. — Это не яд. Это проверка. На дурака.

Мелецкий шагнул вперёд: «Яд! Масонский знак! Заговор!».

Бенкендорф выронил бокал. Он разбился, будто выстрел. Звон повис в воздухе приговором.

Ваня быстро подал замену и убрал осколки. Ни слова. Ни взгляда.

— Спокойствие, господа, — прогундосил лорд Чарльз. — Не время для паники.

— Измена! — заорал Аракчеев. — Это ты меня хотел отравить!

Он бросился на Мелецкого. Тайный советник достал кортик. Аракчеев схватил канделябр.

Они соединились в поединке — два механизма, запрограммированные на уничтожение.

Удары гремели. Противники хрипели загнанными тушканчиками.

Бенкендорф бросился между ними, обхватил Аракчеева за талию. Не из храбрости, а чтобы его заметили и запомнили.

Ваня вцепился в ногу Мелецкого. И растащили сражавшихся, как драчунов в трактире.

Лорд Чарльз поднял бокал. Мелецкий, тяжело дыша, выдохнул: «Так это символ! Красно-кровавый символ!».

Лорд Чарльз наклонился. Извлек предмет.

Маленький. Металлический. С крошечными деталями.

— Мой чижик! — вдруг пискнул Ваня. — Это моя птичка!

Он потянул за рукав лорда Чарльза.

— Простите. Уронил.

Лорд Чарльз повернул ключик в игрушке. Тонкий механизм заработал. Механическая птичка взмахнула крылышками — и запорхала под гатчинский марш.

Все замерли. Потом — рассмеялись. Сначала тихо. Потом — громко.

Даже Аракчеев захохотал и поперхнулся:« Чижик-пыжик… Птичка-невеличка… — пробормотал он. — Моя ошибка. Мои извинения».

Мелецкий подмигнул лорду Чарльзу: «Заговор... или игрушка. Порой грань тонка».

Бенкендорф вытер пот, взял конфету и протянул Ване.

— Расскажите-ка историю Вашего повышения, бывший поручик Бенкендорф? — спросил Мелецкий.

Бенкендорф улыбнулся и восторженно закивал, размахивая руками.

— Я тогда докладывал Его Величеству всё: количество военнослужащих, патрулей, больных. А вот задержанных по императорским указам оказалось столько много, что у меня не было последних точных сведений. Павел слушал внимательно. И вдруг спросил: «Кто под стражей?». Я растерялся. А потом, сам не знаю почему, сказал: «Я, Ваше Величество». И поклонился. А он: «Поднимитесь, полковник! От поручика до полковника — один шаг».

Все рассмеялись. Аракчеев хлопнул Мелецкого по плечу.

Бенкендорф потянул Ваню за ухо. Воздух стал легче. Тени ушли.

Эти влиятельные мужчины мнили себя центральными и белыми хозяевами жизни, но оставались для дамок и для игроков простыми шашки, которые видят на шаг вперед.

Хоть власть их оставалась велика, они били через одну и сметали ненужные им

шашки с доски.

— А где его Величество? — спросил Мелецкий.

— Не здоров, — отвечал Бенкендорф. — Лекарь его выхаживает.

— Выпьем за здоровье всероссийского самодержца, — сказал лорд Чарльз, и в его голосе зазвучало нечто большее, чем тост.

Они чокнулись и проглотили шампанское.

Мелецкий прошептал: «Пусть девятнадцатый век будет милосерднее к России.

А его величество… наконец, обретёт покой».

3.4. Аракчеев против Синюхаева

Все вышли, Аракчеев остался.

— Докладывай, — сказал он, напоминая голосом скрипение ржавых петель. — Но не о пустяках. Я ненавижу пустяки. Они, как моль, проедают сукно империи.

Синюхаев в углу выдохнул и сказал первое, что пришло в голову, — не рапорт, а правду: «Я боюсь, что меня забудут. Или сотрут. И не знаю, что страшнее».

— Страх — это ресурс, поручик. Главное — направить его в нужное русло. Как воду на мельницу. Или на вражеские укрепления. Система не терпит пустоты. Но обожает призраков. Они безупречны. Не едят, не пьют, не требуют жалования. Не предают. Они просто исполняют приказ. Хочешь стать призраком, поручик?»

Синюхаев молча кивнул.

— Неверно. Ты уже им стал. Теперь нужно научиться этим пользоваться.

Аракчеев, морщась, помассировал левой рукой сердце под мундиром.

Кивнул, помрачнел, правой рукой достал пистолет, направил на Синюхаева и тщательно прицелился, зажмурив левый глаз.

— Ну что, невидимка, — пробасил он, — думал, спрячешься? Вот тебе сон.

Палец на курке указал вперёд и вернулся. Взгляд неотвратимый.

Синюхаев не зажмурился. Смотрел в тёмное отверстие, ожидая пулю, как чижика-пыжика от фотографа.

Ледяное дуло упёрлось поручику в лоб. Синюхаев не мог пошевелиться, но опустил взгляд на ствол. Уголки его губ дёрнулись в чём-то похожем на улыбку.

Он знал: если Аракчеев выстрелит, не убьёт. Признается, что боится.

На столе между ними появился чёрный кот. Он не смотрел ни на пистолет, ни на Синюхаева. Он смотрел на Аракчеева — прямо в ту точку, где у человека должно быть сердце, но давно уже остался только устав.

Аракчеев дёрнулся, медленно опустил пистолет и отвернулся, потому что впервые в жизни проиграл без боя.

На столе появился гусь. Он клюнул шампанское из рюмки Аракчеева. «Ты считаешь деньги? Я считаю души. Твоя — на моём счету.»

— Гусь хлопает крыльями — к морозу, — вспомнил народную примету Синюхаев.

Аракчеев посмотрел на гуся и тихо спросил: «Вы думаете, я люблю считать пуговицы? Ненавижу. Но таков способ выжить. В этой системе. Где каждый — волком готов сожрать другого. Я выбираю порядок. Потому что хаос... хаос нас всех съест. Даже меня.»

Военный министр резко обернулся и схватил поручика за рукав: «Завтра в три ночи проверь третий батальон. Найди генерала Стоянова. Он должен быть мёртв. Или жив. Я не знаю. Но ты доложишь, что он есть. Или нет. И я тебе поверю».

Синюхаев молча кивнул. Вот оно. Первый приказ человеку, которого нет.

3.5. Почти пробуждение

Синюхаев вырвался из сна, задыхаясь. На языке – имя «Киже». За окном – тьма. Игра не ждёт.

Эликсир горел не в желудке — он горел в памяти. На лице — пот. В горле — привкус железа. Сон кончился. А игра — нет.

Синюхаев хотел сказать Аракчееву, тому, что во сне: «Ты боишься меня. Потому что я — твоя ошибка. Ошибка, которая имеет имя и смотрит тебе в глаза».

Синюхаев сел на кровати и сглотнул, будто в горле застрял кусок хлеба. Пальцы впились в край стола.

— Я просто боюсь сказать «нет». Но сегодня я скажу.

И голос дрогнул — не от страха.

От усталости быть собой.

Он снова лёг и заснул.

В каждом сне скрывался один и тот же человек — его папа. Тенью за портретом.

Папа положил руку на плечо Павла на портрете.

Пальцы дрожали — не от страха. От подагры. Стареют даже тени.

Лицо Павла растаяло, словно восковое. Под ним проявилась кошачья морда.

И в каждом сне — одно и то же: власть рушится не из-за пустяка.

Не из-за чижика-пыжика. А из-за того, кто его подбросил.

А за всем этим — болезнь. Неважное самочувствие. Лекарь, который «выхаживает». Его снадобья пахли пеплом и луной. А в банке с мазью — коготь чёрного кота. Для памяти.

_________________________________________________________________________

Синюхаев проснулся с криком и вкусом пудры на губах, смешанным с кровью. Встал. Подошёл к окну. Мосты вздымались рёбрами древнего льва.

Но Синюхаев знал, что сны — это приказы. От того, кто управляет игрой. И ты — его любимая шашка. А шашки не выбирают. Они остаются теми же. Или падают. Или прорываются в дамки. Сны — это предупреждение. Или — приглашение.

А кот — тот, кто решает, чей приказ выполнить.

Сны не уходили. Они оставались отпечатками пальцев на стекле.

Он пил эликсир, думая, что делает выбор. Но выбор был иллюзией. Ему лишь позволили почувствовать вкус свободы воли, прежде чем запихнуть в пасть машины. Самый искусный игрок — тот, кто заставляет шашку поверить, что это она решает исход игры.

_________________________________________________________________________

Новый сон нахлынул новой волной, смывая остатки реальности.

Синюхаев не спал — он видел.

Перед ним, выжженная на внутреннем веке, возникла карта его судьбы.

Матрица ШУРА. Четыре угла.

В одном лежал его шарф, извивающийся змеёй.

В другом – зловеще поблёскивала табакерка Ржевского, и с каждым её вздохом по комнате разливался запах серы.

В третьем – покоилась шашка Голицына, и по лезвию струилась кровь.

А в четвёртом – лежал перстень Эмануэля, расчётливо указывающий путь в никуда.

«Примени это, — настаивал голос папы. — Не в политике. В жизни. И ты увидишь ходы, которых не видят другие».

Синюхаев проснулся с этим знанием, выжженным в сознании.

Это был не бред. Это была инструкция к реальности.

На подушке — три кошачьих волоса. Отметина. Он знал: кот видел всё.

Сны не снятся. Их назначают. И он — тот, кого назначили.

Оказался сон тревожным?

Там пророчества не жди.

Сон – эмоции о прошлом.

Разум будет впереди!

Жизнь – коварные качели.

Вправо-влево, после вниз…

Полетели-обомлели,

Но подарок – это жизнь!

Шанс увидеть скрытые связи власти оказался проклятием.

Угроза утонуть в мире грёз стала реальностью.

Ресурс — эликсир — кончался.

Альтернатива — отвергнуть сны — уже не существовала.

ГЛАВА 4. ЧЕТЫРЕ ПОРУЧИКА И НЕ ТОЛЬКО

Шашки расставлены

Локация: Офицерский клуб.

Свидетель: Шашка в бронзовых ножнах.

О чём эта глава? Они пьют за дружбу, честь и Россию.

К утру один будет мёртв, другой — в каземате, третий — предателем.

А четвертый станет призраком.

4.1. Офицеры россияне

За столом в липких кругах от прошлых стаканов пили четверо. Сослуживцы.

Причёски аккуратные. Мундиры безупречные. Эполеты блестящие. Сапоги вычищенные. Шпоры звонкие.

Голицын пил, потому что трезвым он падал лицом в салат. Ржевский ржал, потому что если не ржать — завоешь.

Эмануэль цитировал Вольтера с таким видом, будто тот был его двоюродным дядей.

Синюхаев молча теребил пуговицу и думал: «Господи, за что мне эти друзья?»

Каждый прятал страх по-своему. А Синюхаев прятал даже себя.

Офицерский клуб вдохнул портвейн, выдохнул пот. В спёртом воздухе висели невысказанные тосты, несбывшиеся амбиции, приказы и слёзы от незаслуженных обид.

Синюхаев в очках и с шарфом, обмотанным вокруг шеи — один конец сзади, другой спереди, произнёс тихо и поправил очки, но привстав: «Господа, не успели близко познакомиться. Мой четвёртый по очереди тост за вновь прибывших! Рад приветствовать. Стивен, Рыбин и Азанчеев куда-то назначены. Я тут совсем один без ровесников».

Голицын, статный блондин, с усами, отполированными до блеска, бросил взгляд на портрет Павла I, висевший над камином, и усмехнулся:

— А ты, Синюхаев, храбрец. Носить очки, когда их запретил сам… — он кивнул на Павла, чьё лицо выражало скорее раздражение от несварения, чем величие от возвышения, — и не боишься, что он вдруг оживёт и прикажет разжаловать за нарушение эстетического устава?

— Только в помещениях, — оправдался Синюхаев, снимая очки и пряча их в карман, — На улицах снимаю.

— Ты смотришь сквозь стекло. — усмехнулся Голицын. — Искажаешь действительность.

Эмануэль улыбнулся. Зубы идеальны. Усы — тоже.

— Некоторые подозревают, что у меня усы не растут. Как у Синюхаева или Ржевского.

Он коснулся пальцем перстня с чёрным обсидианом.

— У меня всё очень кучеряво растёт, — хохотнул рыжий Ржевский, наливая себе вина, — Но брею дважды в день. Чтоб губки дамские не уколоть. А то вдруг скажут: «О, какой колючий любовник! Могу даже шашкой побрить!».

Он потрогал острое лезвие на боку, провёл пальцем по шраму на шее и добавил: «Это отметина не от шашки, а от отцовского ремня. Думал, стану генералом. А стал шутом. Каждое утро, когда бреюсь — думаю: «Если бы тогда не сбежал, был бы мёртв. Или свободен. Выбрал смех. Потому что крик уже не слышат.».

— А почему у тебя, Ржевский, шашка без ножен? — спросил Эмануэль, указывая на пояс, — Потерял или просто любишь, когда лезвие голое? Как совесть, наверное.

— Потому что я всегда готов! — Ржевский смахнул муху с острия. — К бою. К любви. К смерти. Особенно — к смерти. Как угроза, что не прячется.

— А Синюхаев всегда готов выйти на улицу, — пошутил Эмануэль — Да сними уже, неужели не отогрелся ещё? Да, и кто так завязывает? Дай!

Синюхаев размотал и передал в руки соседа любимый предмет своего гардероба.

Эмануэль сложил шарф пополам, накинул на шею товарища, оставляя концы в своих руках, продел концы в петлю и элегантно затянул узел.

— Это модный французский узел! Гарантирую, все фрейлины будут бегать за тобой!

— А у меня, между прочим, последний китель от лучшего портного в городе, — неожиданно похвастался Голицын. — Дорого стоил. Хорошо жить, когда есть ресурс. Точка опоры.

— Хватит болтать про тряпки, — оборвал Ржевский, уронив стакан. — Расскажи лучше, как ты вчера от Аракчеева отбрехался. Вот где сюжет!

Голицын отмахнулся от предложения.

— А я получил приглашение на бал к самому… — Эмануэль подмигнул портрету. Павел удивился, — Жизнь прекрасна!

— От — сумы и тюрьмы не зарекайся, — перебил Голицын, — но надо получать всё от жизни здесь и сейчас!

4.2. Явление Матрицы

Эмануэль выдохнул дым, оглядевшись по сторонам: «Четыре угла. Одна клетка.»

— Мы — четыре стихии, — выпалил Синюхаев, подогретый вином и тоской. — Я — земля, вечно в грязи и раздумьях. Голицын — воздух, потому что ветреный и пустой. Ржевский — огонь, чтоб его потушило. А Эмануэль — вода, холодная и не поймешь, насколько глубокая.

Меж чисел волшебных есть цифра «четыре» –

Квадратом разумная жизнь создана.

Секретов осталось достаточно в мире.

Есть, как поры года, – Души времена.

Рецепты успехов подскажет наука,

Пусть разные люди подружатся вновь!

Ах, осень – прощанье, зимою – разлука,

Весна – это встреча, а лето – любовь!

Ржевский фыркнул, и из его ноздрей вырвалось две струйки дыма, будто он и впрямь был огнедышащим: «Ну, Синюхаев, иди ты… к Державину со своими стихиями! Может, он тебя заметит! И благословит!»

— Мы четыре мушкетёра, — погладил усики Эмануэль, чокнулся с Синюхаевым и выпил залпом. — Один за всех, и пусть все подавятся. Особенно если «все» — это Ржевский с его шашкой. И Голицын с его вечной бутылкой.

— Один за всех, и все за одного! — подхватил Ржевский, с размаху хлопая Синюхаева по спине так, что тот едва не откусил себе язык. — Пока один не сядет в тюрьму, император всех не разжалует!

Все, не сговариваясь, посмотрели на портрет, голова на котором откинулась и ноздри расширились. Павел собирался чихнуть, но помотал головой и снова застыл.

Ржевский мрачно хмыкнул: «Пока одного не утопят, другого — не повысят». Потом хлопнул Эмануэля по спине, тот едва не уронил стакан. Все замолчали на секунду, затем фыркнули. Как кони – нервно и недолго.

Из-под стола выкатился чёрный кот. Посмотрел на каждого и бросил к ногам Эмануэля дохлую крысу.

Ржевский гавкнул смехом: «Вот оно, истинное братство! Поделим новую закуску!»

— Чёрт, Ржевский, не бей посуду! — фыркнул Эмануэль, отбрасывая ногой крысу в угол и поправляя мундир. — Твоя удаль дорого обходится.

— Зато весело! — не унимался Ржевский и хитро прищурился. — Скука — вот главный враг России! Лучше разбить стакан, чем свою жизнь.

Голицын швырнул стакан об пол. Осколки брызнули вином.

— Один за всех, — прошипел он, — и пусть все подавятся! Особенно если «все» — это ты, Синюхаев, с твоими стихами про бессмертие. Ты хоть раз в жизни целовал кого-нибудь? Или только перо слюнявишь?

— А может, именно стихоплёты и видят то, что вы, солдафоны, боитесь разглядеть? – сорвалось у Синюхаева.

— Ты думаешь, мы — братья? — Ржевский опрокинул стул, прервав тишину. — Мы — пьяные тени на стене. Нас видят, но не замечают. Мы — шашки. Одна доска. Один конец.

— Или — начало, — тихо добавил Синюхаев, глядя на кота за окном.

— Ты, Синюхаев, с твоими стихами про бессмертие подставил нас! — хмыкнул Эмануэль.

— Я лишь шашка, которую ещё не съели, — огрызнулся Синюхаев. — Но тоже мечтаю пройти в дамки.

— Дамки? — фыркнул Голицын. — Это женщины у трона. А мы — пушечное мясо в бархатных перчатках. Нас запирают и снимают без шума.

— Ржевский с шашкой, Голицын с бутылкой, Синюхаев с пером, — хмыкнул Эмануэль и развёл руками. — А я «один» — с пустым брюхом?

Голицын уронил графин. Звон разнёсся по залу первым громом перед бурей. Ржевский схватил графин — и швырнул его в камин. Вино вспыхнуло грозовым цветком. Все замерли. Потом — рассмеялись. Громко, по-мальчишески. Но смех оборвался, когда из огня вылетела механическая птичка и запела «Чижик-пыжик».

Ржевский поднялся, стукнул по столу и сел.

— Пей, пока не приказали не пить, — сказал Голицын, опрокидывая стакан и вытирая рукавом губы. — Завтра — похороны. Или ссылка. Кто их, чёрт возьми, разберёт. Один за всех, а все — за бутылку. Потому что в Питере дружбу пропить, а не говорить.

Он пролил вино себе на руку. И одёрнул манжет: «Вот гляньте имя. Выжженно. «Анна». Первая жена. Умерла в родах год назад. Я купил бутылку. И с тех пор каждую ночь — тост за неё. Молча. Один. Только боль напоминает, что я жив.»

Ржевский налил себе, выпил и неуместно хохотнул, но быстро заткнулся, осознав сказанное Голицыным. Быстро прикрыл кистью лоб: «Смейся, пока зубы не выбили. Смех — последняя броня. Особенно если ты…».

Он не договорил, ударил ладонью по столу и захохотал так, что люстра качнулась. Остальные поддержали — кто ржал, кто всхлипывал, кто просто тряс плечами, делая вид, что ему весело. Потому что если не смеяться над тем, что тебя завтра, возможно, сошлют в Сибирь, останется только лезть в петлю. А петля, как известно, дисциплину не улучшает.

Синюхаев крепко вцепился за стол, чтобы не упасть от головокружения.

В детстве, когда он плакал от страха перед школой, папа нарисовал на запотевшем окне квадрат и разделил его прямыми на 4 части.

«Вот твоя доска, сынок. Каждый угол — твоя сила. Ты не слаб. Ты просто не знаешь, какая из сил внутри тебя сейчас нужна».

— А почему четыре? — спросил мальчик.