Судьбы причудливый каприз

Глава 2

Золотая пора осени закончилась. Деревья сбросили жёлтые и багряные наряды, парк выглядел уныло. Природа всё реже радовала ясной солнечной погодой, небо почти всегда оставалось покрыто тяжёлыми серыми тучами, которые часто плакали дождём. Иногда дождь шёл с мокрым снегом, который не радовал, лишь добавлял ещё один оттенок серого к хмурому пейзажу. Дни становились всё короче, а длинные, осенние вечера навевали грусть. Из дома выходить не хотелось, да и зачем? Присутствие Лии согревало, радовало. Возможно, остроту этому чувству придавало скорое расставание. За шестнадцать с половиной лет Эвелина привыкла к постоянному присутствию дочки в своей жизни, привыкла заботиться о ней, и не представляла, как может быть иначе? Конечно, иногда они расставались, но ненадолго, а вот так… Как она будет жить совсем одна? Эвелина гнала от себя эти мысли. Она верила в то, что мысль материальна и не хотела своим страхом навредить исполнению желания дочери поступить в университет. Да, конечно, в её жизни оставалась любимая работа и Дина, как настоящая подруга не оставит Эвелину. Вот и сейчас она пытается увлечь её идеей, регулярно посещать спортзал, оценить новые тренажёры. Эвелина отговаривается большой занятостью, а на самом деле стремиться больше времени проводить с Лией. Вчера доводы не сработали, Дина подвела её к расписанию и сказала.

– Смотри, завтра твоя пара заканчивается в 15.30, а тренажёры в 16.00, так что отговорки не принимаются. Берёшь кроссовки, спортивный и вперёд.

Пришлось согласиться. Будучи по своему физиологическому устройству «совой», Эвелина тяжело вставала утром, поэтому собиралась с вечера. Приготовила сумку, сложила в неё всё необходимое для посещения спортзала и поставила в прихожей возле зеркала, чтобы не забыть в утренней спешке.

– Мам, а это что? – заметив сумку, спросила Лия.

– Это неугомонная Дина ведёт меня в спортзал.

– Молодец Дина, что-то она давно у нас не была. Передай ей, что я скучаю, пусть приходит на ужин, а лучше на выходных, тогда никуда не надо будет спешить.

– Хорошо передам.

– Я хочу попробовать приготовить картофель по-французски.

– Что это вдруг?

– Да не вдруг, ты же знаешь, я его люблю, а кто мне через год готовить будет?

– Ну, ты же будешь приезжать? – голос у Эвелины слегка дрогнул.

– Конечно, буду, мамуль, но взрослой всё равно становиться придётся. Лучше делать это постепенно.

– Какая ты у меня серьёзная девушка. Хорошо, раз так приглашу официально, только ты не передумай.

– Идёт, – согласилась Лия.

Короткий разговор с дочкой настроения не улучшил, скорее наоборот. Эвелина подумала о том, как будет просыпаться по утрам, и возвращаться после работы в пустую квартиру. Да, принять это не просто, надо срочно что-то придумать. Работа, правда, забирает много времени, отвлекает, иногда закрутишься так, что очень хочется побыть одной, помолчать, расслабиться, но ведь не всегда! Общение с коллегами на кафедре это, конечно, хорошо, и со студентами интересно. Подумав о студентах, Эвелина сразу вспомнила кареглазого студента по имени Роман. Он по-прежнему смотрел на неё на лекциях, при случайных встречах здоровался и задерживал взгляд. Она улыбнулась, это был не первый случай, когда студент относился к ней не только, как к преподавателю, а явно иначе, но семестр заканчивался, и всё забылось. Сейчас, пожалуй, она и имён их не вспомнит. «А вот Романа я вряд ли забуду»,– почему-то подумалось ей. Нет, то чувство, которое однажды возникло, она больше не испытывала. Однако, когда он смотрел на неё на душе вдруг теплело, отчего-то появлялась нежность… Это удивляло и объяснению не поддавалось. Только вот скоро зачёт, и он тоже исчезнет из её жизни… «Так всё, хватит»,– остановила поток грустных мыслей Эвелина, направляясь в свою комнату, готовиться к завтрашним занятиям.

Между тем Роман тоже раздумывал над своим чувствам, что же влекло его к Эвелине? До этого он встречался со своими сверстницами. Женщины постарше его не интересовали, хотя определённый жизненный опыт в этом вопросе имелся, но тогда его влекло скорее любопытство, да и инициатор был не он. А сейчас… Он слышал, как однажды коллега Эвелины, назвала её Линой, почему-то ему понравилось. Возможно, стиралась грань преподаватель – студент? С тех пор он мысленно тоже так называл её. Лина словно завораживала его, она отличалась от всех знакомых женщин, да и от других преподавателей. Когда она входила в аудиторию, Роман мог смотреть только на неё, оторвать взгляд казалось не возможно. Ему нравились слушать её лекции, но часто он вдруг понимал, что ничего не слышит, просто наслаждается её голосом, её глазами, требовалось приложить усилие, чтобы вернуться в реальность.

Глаза Лины казались ему необыкновенными. Иногда серьёзные, иногда внимательные, иногда добрые, а иногда весёлые, но какие бы они не были, Роману всегда виделась в них лёгкая грусть, и ему так хотелось узнать, о чём она грустит? Да и какой повод для грусти может быть у такой женщины?

Однажды, выходя из университета, он вдруг увидел Эвелину, и остановился, глядя ей в след, думая, что она идёт к остановке. Однако, Эвелина свернула в другую сторону. Тогда, словно по наитию, он пошёл за ней, сам не зная зачем. Вокруг шумел город, шли прохожие, но Роман ничего не замечал, смотрел только на неё. Остановился лишь, когда она направилась к парку. Это слегка смутило, возможно, у неё встреча, да и не прилично следить за женщиной, только остановиться он не смог, продолжил идти. Как оказалось, в парке Эвелину никто не ждал, она просто прогуливалась. Роман держался в стороне, надеясь укрыться за деревьями в случае необходимости, но таковой не возникло. Пройдясь немного, Эвелина вышла из парка, перешла дорогу и направилась к ближайшему дому. Теперь надо быть осторожнее, только когда Эвелина скрылась за углом дома, Роман последовал за ней. Приблизившись к повороту, услышал её голос.

– Здравствуйте, Екатерина Анисимовна.

– Здравствуй, Линочка, а Лия только что ушла. Вы не встретились?

– Нет.

– Ну да, молодая, быстрая, наверное, уже убежала.

– Наверное.

Роман понял, что Лина беседует с соседкой, которая, видимо, сидит на скамейке. Услышав, как хлопнула дверь в подъезд, Роман осторожно вышел на дорожку. Действительно, возле первого подъезда на скамейке сидела старушка. Пройдя за деревья, напротив подъезда, Роман стал зачем-то смотреть на окна, ещё день, и свет в доме Лина включать не будет.

– И кого же ты выглядываешь, – услышал он голос, – уж не Лию, красавицу нашу? Оказалось, старушка зорко наблюдала за ним.

– Может быть, – уклончиво ответил Роман.

– Опоздал, милый, упорхнула она, с Линочкой, мамой её, тоже разминулась.

– Возможно, с папой встретится.

– С каким папой, – удивилась старушка, – с Игорьком что ли? Так он давно в Москве живёт и здесь редко показывается. А ты к чему это сказал?

– Да ни к чему, пошутил, прощайте, – сказал Роман и поспешил исчезнуть со двора, подальше от бдительной старушки.

Идя домой, Роман чувствовал необъяснимую радость в душе, появилось ощущение причастности к жизни Эвелины. Это чувство удивило Романа, ибо он считал себя скорее прагматиком, чем романтиком. Со школьных лет он сам принимал решения и действовал так, как считал нужным. Лишь однажды поддался на уговоры отца и поступил, причём с его помощью, в финансово-экономический университет. В то время дела отца стремительно пошли в гору, фирма расширялась, он даже мечтал отправить сына учиться за границу, но Роман категорически отказался. И, как оказалось, правильно сделал, поскольку уже через год понял, профессия настолько не его, что никакая блестящая перспектива в будущем не сделает его счастливым. Он бросил университет и пошёл в армию, пригрозив отцу, если тот продолжит вмешиваться в его жизнь, то подсядет на наркотики от тоски. Угроза видимо возымела действие, и, не смотря на огромное разочарование, отец за время его пребывания в армии, успокоился.

После окончания срока службы, у них состоялся серьёзный разговор. Роман сообщил о своём решении поступать на исторический, отец не возражал, даже признался, поступок сына оставить университет и пойти в армию, вызывает у него уважение. И добавил, уж лучше иметь здорового и образованного сына, чем наркомана. Они рассмеялись. После этого отношения у них стали тёплые и дружеские, чему всегда радовалась мама.

И вдруг такие перемены. Без всякой надежды думать о женщине, радоваться непонятно чему, идти за ней, как какой-то влюблённый подросток! Что это с ним? Роман предпочёл не замечать эти мысли, а просто насладиться новым для него чувством, которое, впрочем, не спешило его покидать. Теперь, когда он видел Эвелину, или думал о ней, чувство сразу появлялось в его сердце. Роман ждал её занятия, надеялся на случайные встречи, но чем сильнее становилось чувство, тем сложнее было подойти, заговорить с ней. Такой робости он раньше за собой не замечал, появилось ощущение, что с каждой встречей он не приближается к Эвелине, а отдаляется от неё.

На следующий день, придя на кафедру, Эвелина поставила сумку на стул. Проследив за её действием, Дина спросила.

– Это то, о чём я подумала?

– Конечно, – улыбнулась Эвелина.

– Значит, всё в силе, встречаемся в раздевалке?

– Лучше я зайду за тобой.

– Хорошо.

Две пары пролетели незаметно, на третьей было «окно», Эвелина собиралась отдохнуть и пообедать, ведь впереди ещё лекция. Она не спешила покидать кафедру, дожидаясь, когда после звонка коридоры опустеют. Тут к ней подошла лаборантка Наташа.

– Эвелина Олеговна, нам нужно составить перспективный план для научного отдела на пять лет. Владимир Владимирович просил, чтобы каждый преподаватель сдал личный план, на основе ваших планов будем составлять кафедральный.

Владимир Владимирович занимал должность заведующего кафедрой, в его обязанности входило составление планов, отчётов, различных рапортов, справок, которых с каждым годом становилось почему-то всё больше. Вот и сейчас, план на пять лет!

«Да откуда я знаю, что будет за пять лет!», – подумала Эвелина. Она не любила планы, ведь потом надо четко действовать по графику, а наука, тем более философия, всё же творческий процесс. Но Эвелина понимала, не в компетенции Владимира Владимировича, и тем более Наташи что-то изменить, поэтому лишь спросила.

– Что должен включать план?

– Статьи для серьёзных научных изданий, учебные пособия, учебники, курсы повышения квалификации или стажировку, аспирантуру, докторантуру.

– И на когда?

– На завтра. Послезавтра, надо уже кафедральный план сдавать.

– Как всегда! Но ведь это на пять лет, здесь подумать надо, – не сдержалась Эвелина

Наташа пожала плечами, жест видимо означал, понимаю вам нелегко, и вдруг сказала.

– Запланируйте докторантуру.

– Докторантуру? – удивилась Эвелина.

Не сказать, что она об этом не думала, но это представлялось не сейчас, а когда-то… Хотя, Лия уедет, будет, чем заняться. Тогда почему не в ближайшие пять лет?

– Я об этом подумаю, – медленно больше, наверное, для себя, чем для Наташи произнесла Эвелина.

Она подошла к стенду, и стала просматривать объявления о ближайших научных конференциях, надо запланировать участие, написание статей, а затем отразить в плане. Внимание привлекла майская конференция, в одном из московских ВУЗов. Тематика интересна, да и наработки в этом направлении есть. «Почему бы нет? Возможно, договорюсь о стажировке, а может и за докторантуру», – подумала Эвелина. И ведь это Москва, тогда она чаще будет видеться с Лией! Сделав ещё пару записей, Эвелина отошла от стенда.

Зазвонил телефон и Наташа и сказала.

– Эвелина Олеговна, вас приглашает Владимир Владимирович.

– Зачем, не знаешь?

– У него к вам разговор, какой не уточнил.

Эвелина направилась в кабинет заведующего. Возраст Владимира Владимировича приближался к семидесяти, и он был олицетворением ученого докомпьтерных технологий, когда всё делалось не спеша, скрупулёзно, да и к коллегам относились с большим почтением. Спокойный, всегда уравновешенный Владимир Владимирович никогда не спешил, его речь больше напоминала рассуждение, чем конкретизацию целей и задач. Иногда казалось, что эти рассуждения уходили далеко от предмета обсуждения, но каким-то чудесным образом Владимиру Владимировичу удавалось вернуться к теме, связав всё в единый фантастический рисунок, где, казалось бы, отвлечённые рассуждения непостижимым образом приобретали функциональное значение. И всем сразу становилось ясно, зачем необходимо предпринимать те, или иные действия. На кафедре, Владимира Владимировича не просто любили, к нему относились с уважением, и даже определённым благоговением. Профессор обладал той интеллигентностью, образованностью, мудростью, которая не выставлялась напоказ, не требовала признания, а проявлялась естественно и просто. Состояние души видимо отразилось и на внешности Владимира Владимировича. Не высокий рост, среднее телосложение, абсолютно седые волосы и небольшая, такая же белая, борода. Это придавало профессору сходство с Санта Клаусом, и не только внешнее. Когда коллеги, оказавшись в сложной ситуации, обращались к нему, всегда получали совет и поддержку. Делалось это так корректно, что они часто даже не замечали, и, возможно, позже думали, что сами пришли к таким умозаключениям. Поэтому, если Владимир Владимирович приглашал кого-либо для беседы, все относились к этому серьёзно, и даже считали за честь.

– Здравствуйте, Эвелиночка, присаживайтесь, – как всегда спокойно и неторопливо поприветствовал её Владимир Владимирович.

Эвелина села, пытаясь угадать, чем вызвано приглашение.

– Наташа мне сказала, что вы думаете над вопросом докторантуры, – продолжил заведующий.

Эвелина улыбнулась.

– В том то и дело, что думаю, причём последние двадцать минут, поэтому решение пока не принято.

– Вы, наверное, обратили внимание, Эвелиночка, что в последнее время я часто сетую на то, что с некоторых пор у нас усиленно проповедуется идея философии как истории философии. Но если есть история чего-то, то должно быть и это что-то. Правда, некоторые западные философы, Ричард Рорти например, сегодня считают, что появился новый вид культуры, культура заменившая философию литературой. Так же как предшествующая культура заменила религию философией. Что вы улыбаетесь, Эвелиночка?

– Подумала о современной литературе. Да, я согласна, есть интересные, рассуждающие авторы, но если взять то, что сегодня читает большая часть населения, вряд ли это можно назвать культурой. У академика Лихачёва есть рассуждения о том, что религия рождает культуру, культура рождает цивилизацию, цивилизация, развиваясь, начинает уничтожать культуру, а потом погибает сама, и всё возвращается опять к религии. Иногда мне кажется, что современная литература начинает отражать гибель культуры, поэтому я, пожалуй, не смогу согласиться с западными философами.

– Я, пожалуй, тоже, хотя Рорти, именует это продвижение, от религии через философию к литературе, словом «progress». Видимо, он имеет в виду, что в этом процессе постепенно возрастает уверенность человека в своих силах, то есть человек постепенно освобождался от необходимости в Боге и Истине. Человек желает быть подлинным, сделанным собой и для себя, а не кем-то или чем-то для неясных ему целей. Возможно, такой подход и позволил совершить промышленную революцию в Европе, поднять науку на небывалый уровень. Сейчас в нашей стране происходят серьёзные изменения, но как мне кажется, намечается процесс другого рода – продвижение от идеологии к религии и философии. Да и литература у нас всегда тяготела к этим направлениям.

– Не знаю, Владимир Владимирович. Эта постоянная реклама, навязывание чего-то населению, причём далеко не духовного плана, а сугубо материального… В последнее время, я думаю о том, что сегодня ориентируются на большинство. Везде рейтинги, статистические опросы, но сами они, без научного подхода мало что отражают. Да и как мне кажется, должны быть личности, идеи на которые будет ориентироваться общество в процессе своего развития. Потакать всем для завоевания популярности, или продвижения своего товара на рынке?

– Думаю, на счёт научного подхода, вы правы… Долгое время я занимался темой социальной обусловленности или социальной природы научного познания. Современная структура научного знания разделяет его на две составляющих: обыденное и научное знание. Как вы понимаете, речь идёт об эмпирическом и теоретическом уровне познания, о факте и теории, как формах знания. В традиционной теории познания эти уровни и формы ценностно не равнозначны. С фактов познание начинается, но цель познания теория, как нечто высшее. Как заметил Бекон, наблюдать легче, чем мыслить – первое доступно каждому, второе – немногим. Факт обычно схватывает случайное, локальное. Теория – общее и необходимое. Факт ближе чувственному восприятию и, стало быть, телу, а теория – высшему уровню души. Понятно, к чему я клоню? В этом ценностно-различном положении эмпирического и теоретического, факта и теории скрытым образом запечатлено, на мой взгляд, различие человеческого и божественного, более того – благочестивого и греховного. Эмпирическое – это то, что отпало, объявило своеволие, и стремится создать учение, основанное лишь на объектах материального мира. Земное знание, как и само тело, подвержено закону разрушения и смерти. В этом смысл «поврежденности» земли после грехопадения. Это знание устаревает и постепенно исчезает из социальной памяти. Между тем то, что мы называем знанием теоретическим, имеет иную природу. Это – человеческое воспроизведение духовных структур бытия. В теоретическом знании человек пытается прозреть сквозь «повреждённую» природу замысел Творца.

Эвелина слушала Владимира Владимировича очень внимательно, впрочем, как всегда, пытаясь понять, к чему он ведёт? Возможно, хочет предложить ей тему для статьи? А может он просто решил поделиться своими мыслями с молодым преподавателем? Ответа она не находила. Между тем Владимир Владимирович продолжил.

– Задача, конечно, не простая. Рассуждать об истории, то есть о фактах гораздо проще. Для того, чтобы видеть глубже необходимо не просто мыслить, нужно отойти от социальной обусловленности нашего восприятия жизни, к высшему уровню души, там, где мышление сплетается с чувством, с интуицией. И вам, Эвелиночка, по-моему, это под силу.

Эвелина даже сразу не поняла, что ей под силу? Что предлагает ей Владимир Владимирович?

– Мне?

– А почему вы так удивились?

– Очень неожиданно. Я, если честно, ещё не до конца осознала, о чём вы говорили, и вдруг…

– Не вдруг, поверьте. Я давно присматривался к вам и хотел предложить тему для докторской.

– Спасибо, Владимир Владимирович. Я была бы счастлива, работать под вашим руководством, но этот вопрос не очень своевременен для меня. Моя дочь, в этом году, заканчивает школу, предстоит поступление в ВУЗ, поэтому сейчас я не смогу начать такую сложную работу.

– Так я вас и не тороплю, Эвелиночка. Читайте, думайте, для такой работы надо «созреть», настроиться, я вот подготовил вам список публикаций по данной тематике, а через год мы вернёмся к этому разговору. Мне надо ваше принципиальное согласие. Возможно, напишем с вами статью, или на конференцию поедете по схожей тематике.

– Принципиальное согласие дать могу, а вот сроки устанавливать не люблю. Лучше запланировать на более поздний срок, тогда ощущение свободы для поиска, а получится раньше, тоже хорошо.

– Да, я с вами согласен. В нашей профессии сроки иногда отбивают желание работать.

Поблагодарив Владимира Витальевича ещё раз, Эвелина пошла на кафедру. Идя по коридору, она удивлялась тому, как буквально за час в её жизни произошла такая перемена. Раньше Эвелина долго думала бы и сомневалась, принимать предложение или нет, потянет ли? За последние годы, возможно, благодаря более глубокому проникновению в духовное поняла, в жизни просто так ничего не случается, да и второго шанса может не быть. Творцу виднее, а человек всё же лишь творенье, и не всегда сразу понимает Его замысел. Поэтому Эвелина старалась принимать послания судьбы, а потом, будто со стороны наблюдала, что из этого получится? Когда это удавалось всё шло на удивление гладко, но когда желания становились сильными, захватывали эмоции, чувства, тогда смотреть со стороны не получалось. Она включалась в процесс, начинала торопить события, подправлять, контролировать и сразу происходил сбой. Эвелина прислушалась к себе, душа пела, радовалась, возникло желание прямо сейчас браться за работу, но она знала, что такой бурный и резкий подъём, может смениться апатией, и решила не торопить события.

Пара закончилась, и на кафедре было оживлённо, шла небольшая дискуссия, связанная с освобождением должности декана факультете, обсуждались кандидатуры претендентов. Претендентов оказалось двое, заместитель декана по учебной работе Зоя Юрьевна, женщина волевая, всегда имеющая своё мнение, причём по любому вопросу, и решительно его отстаивающая. Вторым кандидатом стал заведующий кафедрой истории Лев Константинович, человек спокойный, авторитетный, «не лез на баррикады», доказывая свою правоту, стремился к объективности, учитывал мнение коллег, и что не маловажно, имел дружеские отношения с ректором.

– Поверьте мне, – говорила Екатерина Максимовна, работающая в университете более тридцати лет, – здесь думать нечего, кто ближе к ректору, тот и будет деканом. Хотя, на мой взгляд, Зоя Юрьевна хороший организатор, при ней порядок обеспечен на факультете и дисциплина.

– Конечно, конечно, – включился в разговор Самуил Яковлевич.

С Екатериной Максимовной они были примерно одного возраста, но, не смотря на это, их взгляды часто диаметрально отличались. Вот и сейчас, в его «конечно, конечно», прозвучал более сильный, чем обычно еврейский акцент. Это означало, что, не смотря на согласие, у Самуила Яковлевича по этому вопросу имелось своё мнение, и коллеги приготовились слушать.

– Давайте вообще вернём авторитарный режим.

– Причём здесь авторитарный режим? Смотрите, какая сейчас молодёжь! Раньше хоть стипендия всех стимулировала, а теперь? Эти контрактники, им лишь бы из тебя тройку выбить и никакого уважения к преподавателю! – не сдавалась Екатерина Максимовна.

– И что вам наша молодёжь? Мне таки нравится. А вы что хотите, чтобы они строем ходили и преподавателям «ура» кричали? Тогда да, с таким командным голосом, как у Зои Юрьевны, она первый претендент, – иронизировал оппонент.

– Не надо передёргивать, Самуил Яковлевич, – мягко возразила Екатерина Максимовна. – Мы все знаем о вашей толерантности к коллегам.

– Когда у тебя такая национальность, то с толерантностью как-то спокойней живется, но иногда всё же случается и своё мнение. Кстати, случилось это с одним набожным евреем. Купил он на рынке говорящего попугая. Принес домой, а это оказалась попугаиха. И таки у неё было своё отношение к жизни. Она целыми днями кричала: «Трррахаться хочу! Трррахаться хочу!». Еврей не выдержал, пошел к раввину и спрашивает, что делать? Раввин подумал и сказал, что у его знакомого живут два религиозных попугая, и что неплохо бы отдать строптивую попугаиху к ним на перевоспитание. Еврей так и сделал. Приходит, видит, сидят два попугая, молятся. Подсадили к ним попугаиху, а она опять за свое: «Трррахаться хочу! Трррахаться хочу!». Один попугай послушал и говорит другому: «Видишь, Кеша! Если правильно молиться, то в жизни нет ничего невозможного!».

Все рассмеялись, а Екатерина Максимовна спросила.

– И что же здесь «кстати»?

– Как это что? – удивился Самуил Яковлевич. – Цель одна, а пути разные. Кто-то постоянно озвучивает свои желания, требует, а кто-то молится. Второй вариант, знаете ли, мне больше нравится, хотя в данном случае цели достигли обе стороны.

– Не слышит вас Зоя Юрьевна, – улыбаясь, сказал Виктор Петрович, читающий на кафедре политологию.

– И, Слава Богу!

– А анекдот пошловат, Самуил Яковлевич, – заметила Екатерина Максимовна.

– Ой, не смешите меня, коллега, как вы заметили, толерантность сегодня распространилась на все сферы жизни. Или вы хотите пристойности? Тогда такой анекдот вам больше понравится.