- -
- 100%
- +
Абрамов успел дать очередь в то место, откуда, только, что сверкнула вспышка. Придорожные кусты окрасились множеством огоньков. Вокруг него засвистели пули, прижав его к земле. Шедшие в колонне автомашины вспыхивали одна за другой, началась паника. Расстреляв рожок патронов, Виктор медленно отполз за камень и перезарядил автомат. В свете заходящего солнца он увидел перебегавшего дорогу моджахеда в светлой длинной рубахе. Он быстро поймал его в прицел автомата и плавно нажал на курок. Рубашка на груди духа покрылась темными пятнами. Он закричал и рухнул на землю. Вокруг него снова засвистели пули, высекая снопы искр из камней.
«Ну, где же вы? – спросил он сам себя, выискивая очередного моджахеда среди зелени кустов. – Покажитесь».
Абрамов повел автоматом в сторону, где между камней мелькнула чья-то тень. Короткой очередью он свалил духа на землю. До него донеслись крики моджахедов. Видимо, выпущенная им очередь нашла кого-то из них. Виктор нащупал гранату и, сорвав с нее чеку, швырнул в кусты. Прозвучал взрыв. Он сменил позицию и снова выстрелил по камням, откуда слышались голоса. Огненная вспышка, которая внезапно возникла перед его глазами, была похожа фотовспышку. Она внезапно лишила его зрения. А затем и памяти.
Абрамов очнулся от частых толчков. Он попытался открыть глаза, но они не подчинялись ему. Кругом была темнота, которая сначала его напугала, а затем вызвала внутри его панику. Первой пришла мысль, что он погиб в этой перестрелке.
«Но, если я мертв, то почему думаю? Может, мертвые тоже думают, как и живые?», – размышлял он.
Виктор захотел пошевелить пальцами руки, но они отказывались подчиняться ему. Он мгновенно испугался, но в этот раз, что может попасть в плен. Этот страх заставил его вздрогнуть. Он почувствовал, что кто-то коснулся его лица. Касание было легким и нежным.
«Странно, что я ничего не могу делать, не могу пошевелиться и открыть глаза Какой нежный запах? Так пахла цветами рука Татьяны», – подумал Виктор.
Похоже, он снова потерял сознание, так как его тело потеряло свою физическую сущность, и он почувствовал необычайную легкость. Его тело медленно поплыло в темноту….
***
Абрамов очнулся от яркого света и резкой боли в глазах. Он старался понять, где он находится и что с ним происходит. В какой-то момент он понял, что жив. Сквозь пелену накатившихся слез, проскользнула размытая фигура в белом. Виктор сделал попытку подняться, но резкая боль в позвоночнике выключила его сознание на какое-то время. Сколько он был без сознания, Абрамов не знал. Он пришел в себя от прикосновения. Кто-то нежно коснулся его пересохших и потрескавшихся губ чем-то влажным. Страшно захотелось пить, и он машинально попытался перехватить эту невидимую руку с влагой, но у него ничего не получилось. Из его груди вырвался лишь легкий еле слышный стон. Этого оказалось достаточно, чтобы ему слегка приподняли голову и поднесли ложку с водой.
– Пить! – выдавил он из себя. – Пить!
Ему снова приподняли голову. Он сделал несколько жадных глотков.
– Где я? – спросил Абрамов.
Ответа Виктор не услышал, и лишь легкое прикосновение чьей-то руки к его голове дало ему понять, что его услышали и поняли. Перед глазами снова возникли картинки его последнего боя: опрокинутый и горящий БТР, гирлянды разноцветных огней в его сторону. Взрыв гранаты, и чей-то раздирающий сумерки крик, затем яркая вспышка перед глазами и эта бесконечная темнота и тишина.
– Я живой? – задал он не совсем умный и уместный вопрос.
Снова легкое прикосновение чье-то руки к его волосам сказало ему, что он живой. Абрамов попытался пошевелить пальцами рук. Похоже, в этот раз у него это получилось. Тогда Виктор попытался повторить это движение пальцами ног. Несмотря на сильную боль в спине, ему и это удалось сделать.
«Уже хорошо, – подумал он. – Значит, есть надежда, что он когда-нибудь сможет встать с этой неудобной и жесткой койки».
В нос ударил знакомый ему запах спирта, видимо, медсестра собиралась сделать ему укол. Так оно и было. Медленно угасло сознание, и он снова провалился в мягкую и бархатную темноту.
Утром все повторилось снова: яркий свет слепил глаза, по лицу потекла какая-то горькая и противная жидкость. Абрамов попытался открыть глаза, но сделал это с большим трудом. Он почувствовал, что кто-то протирает их влажной салфеткой. Судя по всему, веки у него были склеены жесткой коркой гноя. Эти легкие движения салфеткой позволили разглядеть стоящую перед ним женщину, а если вернее, то ее силуэт.
«Значит, я в госпитале», – пронеслось у Виктора в голове.
С каждым движением ее руки, он все отчетливее видел отдельные предметы. Ему снова что-то закапали в глаза и почему-то их забинтовали. В этой темноте и мертвой тишине он потерял чувства времени и места.
– Какое сегодня число? – спросил Абрамов.
Его трижды коснулись рукой.
«Третье число, – подумал он, стараясь вспомнить дату боя. – Выходит, прошло десять дней, как он на койке».
От этой догадки ему стало не по себе. Ему все время казалось, что это было только вчера.
– Скажите, где я? В Афганистане или Союзе?
Снова два легких прикосновения. Значит, уже в Союзе.
«Боже, неужели я на Родине? – подумал Абрамов. – Но, как я вернусь домой? Ведь я ничего не вижу и не слышу?»
Виктору сделали очередной укол, и он как будто полетел над черной бездной. Снова мир тишины и покоя охватил и поглотил его.
***
Окончательно Абрамов пришел в себя лишь через два дня: теперь он мог нормально смотреть на окружающий мир. Но, ему по-прежнему не разрешали вставать, и он ничего не слышал. Виктор общался с медицинским персоналом при помощи записок. Он спрашивал их, они ему писали. От медицинской сестры Абрамов узнал, что он находится в Ташкенте уже около трех недель. У него тяжелая контузия, а также поврежден позвоночник, а если вернее: в трех местах порваны мышцы, удерживающие позвоночник. Он и сам догадался об этом, нащупав на груди гипсовый корсет. Как ему написала медсестра, он просто родился в рубашке. Брошенная моджахедом граната взорвалась от него в метре, не причинив ему осколочных ранений.
– Когда снимут гипс? – спросил ее Виктор.
Она показала два пальца и от этой приятной новости Абрамов заулыбался. Не знаю почему, возможно, от нахлынувшей радости, но у него стала сильно болеть голова. Он сказал медсестре об этом.
– Так и должно быть, – написала она ему. – Это в какой-то степени хорошо, значит, у тебя восстанавливаются нервные окончания.
Ее ободряющий взгляд вселял Виктору определенную надежду. Через два дня с него сняли гипсовый корсет и разрешили осторожно двигаться по палате. Он с радостью поднялся с койки, но сильная боль снова сковала его. К нему подскочила медсестра и, схватив упавшую на пол тетрадку, быстро написала что-то в ней.
– Больной, я же говорила, чтобы вы осторожно поднимались с койки. Еще успеете набегаться. У вас помимо порванных спинных мышц, повреждены и ребра.
Абрамов медленно приподнялся с койки и присел на стоявший рядом стул. Это небольшое движение заставило его изрядно попотеть. Теперь Виктор хорошо рассмотрел палату, в которой находился. Она была довольно большой, в ней в два ряда стояли четырнадцать коек, на которых в различных позах лежали молодые ребята, раненые и покалеченные в Афганистане.
– Ты не куришь? – используя жесты рук, обратился к нему один из них.
– Курю, но у меня нет сигарет. Я бы сам сейчас с удовольствием затянулся, – ответил Виктор.
– Где тебя зацепило? – написал он в тетради.
– Недалеко от Асадабада, – ответил Абрамов.
– А где это? – написал он.
– Недалеко от Пакистана.
– А меня, под Газни. Нарвался на мину. Стопу, как ножом, отрезало.
Виктор ободряюще улыбнулся ему.
– Главное, что остался живой, – ответил он раненому.
Шли дни. Абрамов медленно, но уверенно шел на поправку. Он уже мог свободно передвигаться не только по палате, но и стал выходить во двор. Единственное, что его сильно напрягало, он практически ничего не слышал. Врачи заверяли Виктора, что слух восстановится, но он почему-то не особенно верил им. Заканчивался июнь, а он все еще находился в госпитале. За это время Абрамов один раз написал домой письмо, в котором попытался оправдаться перед матерью, что долго не отвечал. Как всегда главным аргументом его молчания была разъездная форма работы.
Наконец врачи стали поговаривать о выписке его из госпиталя. Виктор уже научился не только понимать своего собеседника по губам, но и немного слышать. Он радовался этому, но еще больше он радовался тому, что скоро поедет домой.
***
«Здравствуй, Виктор! Я так расстроилась, когда узнала, что тебя тяжело контузило при возвращении на базу. Я обратилась к начальнику нашего госпиталя, и он разрешил перевести тебя в наш госпиталь до твоей отправки в Ташкент. Пока ждали самолет, я три ночи провела около тебя, все время плакала и жалела тебя.
Марченко за это время успел съездить в город и купил тебе гражданскую одежду. Твой персидский кинжал он оставил себе на память о тебе. Недавно ему присвоили звание майора и вручили Орден Красной Звезды. К такому же ордену представлен и ты. Иван рассчитывает, что в этот раз ты обязательно должен получить награду.
После налета моджахедов на вашу колонну на базу приезжали люди из Особого отдела и интересовались тобой, а вернее вопросом, кто разрешил этот выезд к нам в госпиталь.
Заместитель начальника гарнизона, который дал согласие на ваш выезд, наотрез отказался от своих слов, а это значит, что вы с Иваном выехали в «самоволку».
Вот и все наши новости. Пиши, адрес – на конверте.
Целую. Татьяна».
***
Виктор сидел во дворе госпиталя и курил. К нему подошла медсестра и попросила пройти в кабинет главного врача.
«Наконец-то! – подумал Абрамов. – Сейчас услышу, что меня выписывают из госпиталя».
Он поспешил за ней. Сердце Виктора учащенно стучало в его груди и казалось еще миг, и оно выскочит от радости наружу и побежит впереди его. Абрамов остановился около двери и перевел дыхание. Немного успокоившись, он постучал в нее.
– Заходите, – услышал он мужской голос.
Абрамов толкнул дверь и вошел в большой светлый кабинет. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел мужчина в белом халате. Другой, присутствующий в кабинете человек, был в гражданской одежде. Они переглянулись между собой и мужчина в «гражданке» задал ему вопрос.
– Вы и есть, тот самый, Абрамов Виктор Николаевич?
Он, молча, кивнул.
– Он что у вас немой, что ли? – спросил мужчина у врача.
– Абрамов еще плохо слышит, но говорить может, – ответил врач.
– Это хорошо, что он может говорить, – произнес мужчина. – Тогда я, с вашего позволения, задам ему ряд вопросов.
Врач, молча, развел руками, тем самым давая понять, что он не против этого.
– Скажите, Абрамов, куда вы ехали в тот день, когда вас контузило?
Виктор задумался, так как не знал, что ему отвечать на этот вроде бы простой вопрос.
– А, кто вы?
– Я из Особого отдела округа, подполковник Лобов, – представился мужчина.
– Извините меня, но я не помню, товарищ подполковник, – ответил Виктор.
– Что значит, не помню? Ты что, решил дурака повалять немного, Абрамов?
– Почему же дурака? Я вам ответил, товарищ подполковник, что ничего не помню.
Мужчина удивленно посмотрел на главного врача, словно привлекая его внимание к нашей беседе и ответам. Теперь уже главный врач, громко и раздельно повторил ему вопрос Лобова.
– Извините меня, но я ничего не помню, куда, с кем и зачем ездил. Я вообще очень плохо помню тот день. Помню лишь яркую вспышку перед глазами, бой, еще одну вспышку и все.
Ответы Абрамова, похоже, стали раздражать Лобова. Лицо его порозовело от прилива крови. Он налил в стакан воды и залпом выпил.
– Скажите, Абрамов, вы знали о приказе командования, запрещающем одиночное передвижение автомашин?
– Да, я знал этот приказ, товарищ подполковник, но там еще были и другие машины.
– Тогда почему ваш БТР оказался вне войсковой колонны?
– Я не знаю, потому, что ничего не помню.
Лобов вновь посмотрел на главного врача, словно спрашивая его, действительно ли у него провал в памяти или он притворяется.
– Скажите, Абрамов, с кем и куда вы выехали на БТР? – задал ему вопрос главный врач. – Это вы должны помнить.
– Я же вам сказал, товарищи, что не помню, куда и с кем поехал, – ответил Виктор. – Спросите у моего командира, может, он вам что-то расскажет, но сам я ничего не помню.
Врач покраснел, Абрамов видел, как ему было трудно кричать ему, задавать вопросы. Он сделал глоток воды и, снова набрав в легкие воздуха, громко стал задавать вопросы:
– С кем вы были в тот день?
Виктор, молча, пожал плечами.
Лобов махнул рукой, давая понять, что он свободен.
***
Абрамов сидел на лавке недалеко от главного корпуса госпиталя и курил. К нему подсел сосед по палате, совсем молодой паренек, с ампутированной ступней.
– Виктор! – обратился он, прикуривая от его сигареты. – Это по твою душу приезжал мужик из Особого отдела?
Виктор удивленно посмотрел на него и ничего не ответил. Сосед сделал несколько затяжек и, словно не замечая его молчания, продолжил.
– Ты знаешь, Абрамов, я случайно оказался под окном главного врача и слышал не только твой с ними разговор, но и их, когда ты вышел из кабинета.
Виктор подвинулся к нему поближе, чтобы он не кричал на весь двор.
– Этот мужик начал пытать главного врача, действительно ли у тебя провалы в памяти или ты просто прикидываешься. Главврач вызвал медсестру, приказал ей принести твою историю болезни и стал ее изучать. Этот мужик начал рассказывать, кто ты, и как оказался в госпитале. Я понял, что они давно хотели тебя привлечь к дисциплинарной ответственности, но у них ничего не получалось. Ты хорошо сражался, и поэтому они остерегались трогать тебя там, в Афганистане.
Абрамов снова закурил новую сигарету и глубоко затянулся дымом.
– Так вот, этот мужик и говорит нашему врачу, что провалы в памяти у тебя были еще там, в Афганистане, и сейчас для него было очень важно подтвердит ли главный врач диагноз: амнезии или нет. Главврач ответил, что у тебя действительно сильная контузия с частичной утратой слуха, с повреждением позвоночника, и не исключено, что ранее отмечавшиеся случаи потери памяти, вновь стали проявляться в моменты волнения. Тогда этот мужик попросил выдать справку о том, что ты по состоянию здоровья не можешь дать аргументированные ответы на поставленные им вопросы. Врач, похоже, написал эту справку. Когда этот мужик собрался уходить от врача, тот поинтересовался, когда тебя выпишут из госпиталя. Врач сообщил, что на следующей неделе. Так что скоро поедешь домой.
Виктор улыбнулся этой новости. Сердце в груди застучало по-особенному: гулко и радостно.
«Что им от меня нужно? – думал Абрамов. – Неужели они копают под Марченко? Ведь они, наверняка, уже знали, что я уехал вместе с ним. Выходит, что водитель БТР погиб, и я остался единственным свидетелем поездки в госпиталь. Но, Марченко, ему тогда сказал, что он согласовал этот выезд с руководством».
Абрамов встал с лавочки и, поблагодарив соседа за приятную новость, направился в палату.
«Может, кто-то из руководства, страхуя себя, отписался о том, что они с Марченко самовольно покинули пределы базы? А почему бы и нет? В результате выезда погиб солдат, сгорел БТР. Кто-то должен был ответить за все это. Главный вопрос, кто? Татьяна написала ему, что человек, который отпустил его вместе с Марченко, испугавшись ответственности, просто пошел на попятную и отказался от своих слов. Теперь они хотят понять, был это с нашей стороны самоход или нет?»
Виктор вошел в палату и лег на койку. В голову лезли разные мысли, одна страшнее другой.
«Почему весь Особый отдел крутится вокруг него? Сначала он не устроил Власова, затем, по его заявлению, приезжал капитан, теперь им заинтересовался подполковник», – Абрамов терялся в догадках, однако, сколько ни думал, разгадать этот ребус не мог.
«Бог с ними с наградами, которые успешно рубил Власов через своего знакомого из наградного отдела, главное – скоро я буду дома. Да и перед кем мне дома щеголять в орденах и медалях?» – подумал Виктор.
Ему не верилось, что простой майор Особого отдела мог задействовать столь мощные силы, чтобы каким-то образом свести с ним счеты. Лишь потом, спустя десяток лет, он понял эту систему. Чтобы создать неудобства человеку, достаточно поставить под сомнение его порядочность, все остальное сделают другие люди, кому будет адресован этот сигнал.
***
Сегодня подполковник Лобов проверял сообщение, полученное из Особого отдела одной из частей, расквартированных на территории Афганистана. В этом сигнале значилась его фамилия: спецназовца КГБ, который грубо нарушил приказ командования, самовольно покинул расположение своей части. При этом нарушение было отягощено тем, что погиб механик-водитель БТРа.
Лобов был недоволен, что так и не смог получить ответ на главный вопрос, куда и с кем он выезжал с базы. В изученных накануне беседы рапортах, он обратил внимание, что интересующий его фигурант часто ссылается на провалы памяти, но изначально не придал этому особого значения. Вот и сегодня ему не удалось найти контакт с Абрамовым, который снова стал жаловаться на провалы в памяти. Изначально он думал, что его, таким образом, хотят обвести вокруг пальца, но главный врач госпиталя официально подтвердил факт возможной потери памяти вследствие полученной контузии.
Лобов вошел в свой рабочий кабинет и сел за стол. Вмонтированный в окно кондиционер не справлялся с уличной жарой. Ослабив узел галстука, он, молча, достал из папки полученное накануне сообщение и положил на стол. В углу сообщения стояла резолюция руководства, написанная красным карандашом. Он еще раз его прочитал и достал личное дело лейтенанта запаса Абрамова. Лобов вчитывался в рапорты и документы и все больше приходил к мнению, что кто-то очень хочет очернить боевого офицера спецподразделения КГБ. Он прочитал два рапорта командира группы Марченко, в которых он излагал действия Абрамова в боях и просил представить его к Ордену Красного Знамени и Ордену Красной Звезды. Листая дело, он натолкнулся на рапорт сотрудника Особого отдела майора Власова, в котором тот докладывал своему руководству о том, что Абрамов в присутствии рядовых и младшего командирского состава публично оскорбил его, обозвав штабной крысой. Эта характеристика, данная Власову, вызвала невольную улыбку у Лобова. Он стал листать дело дальше и наткнулся на уже знакомый рапорт капитана. Прочитав его, он отложил дело в сторону.
«Да, Абрамов! Если бы не эти писаки из Особого отдела, ты уже давно мог стать Героем Советского Союза», – подумал он.
Пододвинув к себе поближе полученное сообщение, он на оборотной стороне написал крупными буквами:
«Проведена проверка изложенных фактов. Лейтенант Абрамов находится на лечении в окружном госпитале. Согласно справке главного врача, он получил серьезную контузию в последнем бою с моджахедами и будет комиссован из рядов КГБ по состоянию здоровья. Предварительный диагноз: посттравматический синдром, повреждение среднего уха, возможная амнезия.
Считаю дальнейшую проверку нецелесообразной. Лейтенант Абрамов кровью доказал преданность идеям марксизма-ленинизма. Дело списать в архив.
Заместитель начальника Особого отдела округа
подполковник Лобов».
Он закрыл дело и, вызвав секретаря, передал дело ей.
– Валя, сдайте дело в архив, – попросил он ее.
Секретарь взяла дело и вышла из кабинета. Налив в стакан холодной газированной воды из сифона, Лобов выпил ее залпом и направился с докладом к своему начальнику.
***
Наконец-то Абрамов дождался того момента, когда врачи разрешили ему снова заниматься спортом, и все свободное от процедур время он проводил на небольшой спортивной площадке. Виктор много бегал, слегка занимался на перекладине, несмотря на периодически возникающие боли в позвоночнике. С каждым днем он все лучше и лучше слышал. Жизнь стала приобретать прежние знакомые ему черты.
Абрамов каждый день ложился и вставал с надеждой, что этот день будет последним днем его пребывания в госпитале. Всю оставшуюся неделю с ним занимался психиатр, чтобы подготовить его к гражданской жизни. Сегодня медсестра попросила его зайти к главному врачу госпиталя.
– Здравствуй, Абрамов, – поздоровался он с ним. – Я вижу, что твое пребывание в нашем госпитале подходит к концу. Ты заметно окреп, и, со слов лечащего врача, чувствуешь себя достаточно хорошо. Мы тут посоветовались и решили тебя выписать. Завтра получишь проездные билеты до Казани, суточные, выписку-справку и можешь отправляться домой.
– Спасибо, товарищ полковник, – ответил Виктор. – Я не забуду ваш госпиталь, в котором умелые руки врачей вернули меня к жизни.
– Скажи, Абрамов, между нами, ты тогда придуривался, отвечая на вопросы сотрудника Особого отдела, что ничего не помнишь?
Виктор сделал вид, что не понял, о чем его спросили. Главный врач засмеялся и похлопал его по плечу.
– Ты знаешь, Абрамов, я тогда тоже поверил в это. При наличии подобной контузии у тебя действительно могли быть признаки амнезии, о чем я и написал ему в справке. Сейчас я рад, что ошибся в диагнозе.
Он снова похлопал его по плечу и пожелал Виктору доброго пути домой. Абрамов поблагодарил его за заботу и вышел из кабинета во двор.
«Значит, завтра домой!!!», – захотелось ему закричать во все горло.
Виктор стал внимательно рассматривать двор, больничные корпуса, солдат, ковыляющих на костылях, у многих из которых отсутствовали конечности. Все это он захотел оставить в своей памяти о войне. Перекурив, он направился в корпус, где находилась сестра-хозяйка.
– Катерина Ивановна! – обратился Абрамов к ней. – Завтра меня выписывают из вашей «конюшни». Подскажите, в чем мне ехать домой?
– Как фамилия, боец? – спросила она его.
– Абрамов Виктор Николаевич, третий корпус, третья палата.
Она порылась в амбарной книге и, улыбаясь, произнесла:
– А у тебя, Абрамов, свой индивидуальный мешок с личными вещами.
– Что за мешок? – удивленно спросил он ее. – Меня сюда доставили прямо с дороги, при мне тогда ничего, кроме автомата, не было.
– Я не знаю, что у тебя было. Когда тебя сюда привезли, то рядом с тобой лежал мешок с личными вещами.
«Спасибо, друзья, – с благодарностью и теплом подумал он о Марченко и Татьяне. – Теперь я могу отправиться домой не в военной форме, а в модной гражданской одежде».
Сестра-хозяйка долго копалась на полках, разыскивая этот мешок. Наконец, достала его и протянула мне. Это был знакомый по войне обычный мешок зеленого цвета, в который бойцы складывали свои боеприпасы и провиант. На мешке шариковой ручкой чьим-то чужим почерком было выведено – Абрамов В.Н.
Виктор дернул за шнур. В мешке находились новые американские джинсы фирмы «Ли» и такая же джинсовая рубашка темно-голубого цвета. Под ними лежали черные новые полуботинки. На самом дне мешка Абрамов нашел небольшую записку:
«Извини, это все, что мог найти за полчаса. Марченко».
Виктор почувствовал, как к горлу подступил комок. Он представил себе командира, который бегал по базе и собирал у ребят эти вещи.
– Спасибо тебе, командир, – произнес он шепотом.
– Ты что там бормочешь? – спросила его сестра-хозяйка.
Он махнул рукой и, подхватив мешок, направился к выходу.
***
«Союз, как много значит это слово для них, бывших солдат, сражавшихся в Афганистане. Там, в этих проклятых Богом горах мы все втайне друг от друга мечтали вернуться сюда. Рисовали в голове картины встречи с родственниками, с друзьями. Для многих из нас мечты так и остались мечтами», – с грустью думал Абрамов, шагая по улицам Ташкента и все еще никак не веря в то, что вернулся домой, в Союз.
Виктор шел и удивленно разглядывал улыбающиеся лица людей, детей, играющих в песочницах. Казалось, что у него просто не было другой жизни, что так было всегда. Лишь иногда возникающая в спине боль напоминала ему о прошлой жизни, где были боевые друзья и бесконечная военная дорога.
Абрамов сел в поезд «Ташкент-Казань». Колеса выстукивали приятную для сердца дробь. Он лежал на верхней полке и, не отрываясь, смотрел в окно. Вместе с ним в одном купе ехали двое демобилизованных из армии военнослужащих. С их слов, оба служили в Афганистане и демобилизовались этим летом, когда пришла замена. Четвертым пассажиром оказалась молодая женщина тридцати-тридцати пяти лет. Она сидела напротив Виктора на нижней полке, и все время смотрела, как и он, в окно. Ей явно не нравился состав купе и, особенно, эти солдаты, которые успели уже где-то изрядно выпить, и каждый из них, размахивая руками и громко выражаясь, спорили, кто из них круче. Женщина со страхом слушала их и, по всей видимости, принимала весь этот пьяный бред за настоящую правду.