Живые отражения: Цветные осколки
- -
- 100%
- +
На секунду я задумалась: а действительно, с чего так распсиховалась? Но я ведь действительно помнила, как отдавала жесткие приказы армиям, готовым за меня порвать кого угодно.
– Вы неисправимы, – я рухнула обратно в кресло и обреченно вздохнула. – Считайте что хотите. Мне продолжать историю?
– Конечно, – он все еще иронически улыбался.
– Меня узнали, понимаете? Когда меня показали ветеранам боевого крыла Треста, они, как один, рухнули на колено, признав во мне ту самую королеву, которой уже служили в прошлом. Тогда я не понимала почему и как.
– А сейчас понимаете?
– Конечно! Я помню. Я помню, как была этой грозной королевой много-много лет.
– Но вам едва ли больше двадцати.
– Именно. Поэтому слушайте внимательнее. Может хоть так я и сама разберусь. Линий судьбы очень много, и я помню их все. В Тресте я познакомилась с Анастасией. Узнала о ее правах на трон и постаралась сделать императрицей. Но во всех линиях судьбы империя и королевство сваливались в кровопролитную войну. Где-то мне удавалось ее прекратить до полного взаимного уничтожения, где-то нет, и тогда я умирала. Знали бы вы, сколько раз я умирала! На площади от топора палача, от взрыва на войне, от кинжала убийцы. Это было очень больно. Но если я оставалась в живых, я непременно хотела предотвратить бессмысленные смерти и обращалась к машине времени. И вот тогда начинались проблемы. Я перемещалась в прошлое и пыталась сделать так, чтобы в будущем обе страны не истребили друг друга. Основывала королевство с другим сводом законов, учреждала Мрак или наоборот, разгоняла его, разрушала империю на раннем этапе, чтобы она не оказала сопротивления в будущем. И прочие глупости.
– И что, это не сработывало? – ехидно спросил доктор, явно не веря ни одному моему слову.
– Я не знаю. У ныряльщиков в отражения в воде – именно так происходит перемещение между реальностями – есть заповедь. Всегда беречь ту водную поверхность, при помощи которой ты нырнул, потому что иначе ты навсегда потеряешь дорогу домой. Миров бесконечное количество, и если нить, связывающая тебя с тем самым единственным родным, оборвется, то найти в бесконечности пустыни нужную песчинку больше никогда не получится. Со временем я решила для себя эту проблему и забыла про дурацкое ограничение. Почувствовала себя всесильной. Игнорировала все собственные предупреждения не использовать чертову машину времени. Так вот выяснилось, что у нее то нет никакой нити. С ее помощью ты ныряешь, но не во времени. Точнее не только во времени.
– Кажется я снова запутался, – доктор покачал головой.
– Сейчас я помню, что в одной из жизней я все-таки прочла статью о физике времени, где все объяснялось. Мы все почему-то считаем время линией, по которой все несемся вперед – наука утверждает, что со скоростью света. Можно предположить, что машина времени должна переместить нас назад или вперед ровно по этой же линии, но это не так. Время двумерно. И каждый раз, используя чертов аппарат, я смещалась на другую линию. И когда пыталась вернуться в будущее, снова смещалась. Все мои усилия были бессмысленны. Я никогда не попадала в ту же реальность. Машина времени была слишком примитивна и не позволяла управлять этим процессом. Она просто перебрасывала наобум. И найти песчинку своей жизни в бескрайней пустыне потом было невозможно. Я теряла себя и все, что мне было дорого навсегда.
Врач неожиданно подался вперед:
– Почему?
– В смысле? – я опешила.
– Вы оставались собой. Я могу понять причину переживаний, когда вы теряете свой родной мир – там остаются родные, друзья, детские воспоминания. Но когда вы смещаетесь в параллельную ветку реальности – в чем проблема? Там те же люди, просто иной поток событий, насколько я вас понял. Да, возможно вам не получалось предотвратить войну или какую-то гуманитарную катастрофу, но откуда столько трагедии в голосе?
– Если то, чему вы посвятили свою жизнь, рушится в один миг, вы бы не расстроились? – возмутилась я.
– Нет. Тут что-то личное. Вы теряли не дело или что-то общечеловеческое. Вы теряли кого-то очень важного. Кого?
Я растерялась. Что за чушь он несет? Я старалась спасти людей! Но чувство горечи после каждого перемещения было таким сильным! Весь мой мир рушился. Каждый раз, когда я понимала, в какую ловушку машины времени попала, мне казалось, что моя жизнь кончилась. Что все дальнейшее бессмысленно. Я начинала метаться, используя машину снова и снова, как будто искала что-то бесконечно ценное. Даже зная, что меняю реальности, как перчатки. Даже с учетом этого, я билась как птичка в клетке, щелкая и щелкая тумблером на проклятом аппарате в красном замке. Что же я искала?
– Это самое важное в нашем сегодняшнем разговоре, – продолжил врач, – меня, конечно, удивляет просторы вашей фантазии, но, кажется, мы только что докопались до сути. Кто занимал вас настолько, что его потеря оказывалась настолько фатальной?
Я растеряно моргала, лихорадочно копаясь в памяти, но не находила ответа. Словно наталкивалась на непрошибаемую стену.
– Я вижу, что вы не готовы сейчас ответить. С этого мы и начнем наш следующий сеанс, а сейчас возвращайтесь к себе в палату и отдыхайте.
По его сигналу в кабинете опять возникла необъятная медсестра-конвоир. Так же, как и ранее, меня повели по узкому коридору. Наверняка я скоро выучу его наизусть.
Когда мы проходили мимо двери с понятными всем международными значками с фигуркой женщины и мужчины, мой нос уловил запах табака.
– Я хочу в туалет. Срочно.
Мои губы произнесли это против моей воли. Для меня это было куда большим шоком, чем для медсестры, которая и бровью не повела. Окинула взглядом наш дальнейший путь, прикинув время и так же молча, схватив меня за локоть, потащила в сортир.
Помещение было небольшим – всего на две кабинки. И там было окно. Только сейчас я поняла логику своей неожиданной просьбы. Никто не стал бы курить в комнате без возможности ее проветрить. Ни в коридоре, ни в моей палате окон не было. Толку правда от того, что здесь оно присутствовало, никакого. Сбежать тут не вышло бы: снаружи окно закрывала толстая решетка. Стекла были замазаны белой краской настолько, что прозрачная часть показывала только пасмурное небо. Но неизвестный курильщик все-таки приоткрыл створку, оставив небольшую щель, и в ней я успела разглядеть вроде бы бескрайнее море с высоты примерно третьего этажа.
– Проходи, – заявила медсестра и подвела меня к кабинке, а сама бросилась закрывать окно. Я мгновенно присела и подняла с пола брошенный еще тлеющий бычок. Спрятав его в ладони, я зашла в кабинку.
Что я делаю? Зачем? Кто управляет моим телом? Неужели врач был прав и во мне живет множество личностей, которые мне не подчиняются? Сейчас я, похоже, не контролировала свои поступки, хотя мыслила вроде ясно. Что, среди тех королев, что живут в моей голове, вдруг появилась одна заядлая курильщица, что не может жить без затяжки?
Подождав немного, я спустила воду и вышла. Медсестра подхватила меня и повела дальше в палату. Кажется, она не заметила спрятанного в моем кулаке бычка. Я уж ожидала, что дойду с ним до палаты, чтобы успеть тихо затянуться тайком в палате, но моя рука вдруг сама спряталась за спину и мастерским метким щелчком пульнула окурок в сторону.
Я хотела было повернуть голову, чтобы проследить его полет, но мышцы шеи словно парализовало. Максимум смогла скосить глаза. Кажется, бычок улетел на мягкое кресло у небольшого журнального столика. Туда, где в прошлый раз сидел охранник, который сейчас куда-то отлучился, оставив на кресле сложенную газету.
Зачем я это делаю? Кто это делает за меня?
Этот вопрос мучал меня и когда я оказалась в палате, и когда через несколько минут ко мне вкатили тележку с капельницей. Маленькая медсестра опять смешала три компонента раствора – два из маленьких пузырьков: с желтой и розовой меткой вылила в большой, подвесила его на кронштейн и ввела иглу мне в вену.
В этот момент завопила противопожарная сирена. Медсестра конвоир тут же выскочила в коридор, из которого в палату тут же пахнуло дымом. Увидев, что за дверь пожар, маленькая медсестра тоже испугалась и выбежала из палаты следом.
Стремительности движений моих пальцев позавидовал бы фокусник. Я моментально схватила и спрятала под одежду пузырек с желтой меткой, а потом толкнула тележку так сильно, что она покатилась к стене, стукнулась об нее и опрокинулась. Раздался звон: оставшийся на ней пузырек разлетелся вдребезги.
В палату тут же ворвалась медсестра-конвоир, окинула взглядом перевернутую тележку и яростно взглянула на меня.
– Это не я! Она сама покатилась! Ваша коллега убегала и задела ее ногой! – тут же крикнула я.
Медсестра поджала губы, открыла дверь в коридор, где все еще было довольно дымно, и крикнула:
– Уборщицу сюда! Быстро.
Мысленно я облегченно вздохнула. Осколки подметала какая-то темноволосая пожилая женщина в синем рабочем халате, в то время как маленькая медсестра, которая могла бы заметить нехватку осколка с желтой отметкой, сидела рядом с моей кроватью и следила за капельницей.
Ловко я это провернула.
Понять бы еще зачем.
Глава 5
Утром у меня было немного приватного времени во время утренних водных процедур, когда за мной никто не наблюдал. Медсестра терпеливо ждала снаружи. Дверь в санузел была открыта, так что она не нервничала и не особо за мной приглядывала. Да и стояла я к ней спиной, так что руки мои она видеть не могла. Спасенный вчера пузырек был заткнут за пояс больничной пижамы. Если избавиться от него, то только сейчас. Зачем он мне и что с ним делать? Если выйду в коридор, то медсестра наверняка его заметит. Он достаточно сильно торчал и бросался в глаза даже под пижамой. Если же оставлю в номере, спрятав под подушку или матрас, то его найдет уборщица или кто там еще заправлял мне кровать каждый раз, пока я сидела у доктора на приеме.
Пока я расслабленно рефлексировала, моя рука сама потянулась к струе воды и наполнила пузырек, а затем я неожиданно присела и засунула его за раковину, аккуратно поставив на сифон для слива воды. Заметить его теперь можно было только если лечь на пол под раковиной.
«Все страньше и страньше», как сказала бы Алиса. Я сама не понимала свой гениальный план, который, судя по многоходовости, действительно был крайне продуман. Вопрос только кем и зачем.
По пути в кабинет врача я отметила обугленную дыру в кресле для охранника. К вопросу о продуманности плана – один бросок окурка привел не только к тому, что я зачем-то подготовила пузырек для подмены лекарства, но и добилась того, что охранник теперь сидел в самом конце коридора, возле кабинета врача и намного дальше от моей палаты.
По пути к нему мне вдруг стало любопытно: как они так разруливают все визиты пациентов к врачу, что я ни разу по пути не встретила ни одного больного? Или тут я одна на весь этаж?
На этот раз на столе врача лежал допотопный катушечный магнитофон. Я такой только в старых фильмах до этого видела.
– С вашего позволения, я хотел бы записать наш сегодняшний разговор.
– А у меня есть выбор? – холодно поинтересовалась я.
Он развел руками. Тогда я спросила:
– Для кого?
– Что?
– Кому вы хотите прокрутить запись?
– А… это для себя, чтобы потом ничего не забыть.
Я ему не поверила. До этого, он вполне комфортно чувствовал себя со своими дурацкими записями ручкой в папке. Магнитофон нужен для второго гномика, перед которым врач отчитывается о моем состоянии. Дорого бы я заплатила, чтобы узнать кто обо мне так заботится. Или, наоборот, арестовал меня здесь, чтобы добиться… чего?
– Итак, вы подумали над нашей проблемой? – спросил он.
– Нашей?
– Конечно, мы же оба хотим, чтобы вы вылечились. Вы пробовали анализировать вопрос, на котором мы вчера остановились? Кого вы потеряли после ваших воображаемых перемещений?
– Если они воображаемые, то я никого не теряла! Нет. Если честно, то от ваших капельниц голова как не своя. Вся в тумане. Я ни о чем думать не могу. Что вы мне колите? Зачем?
– Препараты тормозят вашу психику и предотвращают дальнейший распад. Без них вы опять пойдете вразнос. Деградация личности продолжится, и вы очень скоро превратитесь в овощ. То, что вы сейчас чувствуете себя более-менее адекватно – заслуга этих лекарств. Но давайте начнем сеанс. Пожалуйста, перечислите всех ваших близких знакомых и родных по очереди.
Я пожала плечами:
– Папа, мама… ну те, кого я таковыми считала, потому что физиологических родителей не видела. Наста… то есть Анастасия – это ваша императрица в молодости. Мирра – ее начальница в Тресте, ставшая потом моей подругой и верной соратницей. Дальше сложнее – остальные персонажи есть не во всех реальностях. Часто встречался Том – жених Насти. Но не всегда. Еще я помню Ника – в некоторых воспоминаниях он учил меня премудростям ныряльщика. Вроде все, если не считать уж совсем далеких персон вроде девушки Ника и так далее.
– Нет. Не подходит никто из описанных. Вы говорите о них отстраненно, безэмоционально и спокойно. Мне нужен тот, кто вызывает яркие чувства. До дрожи в пальцах и озноба в позвоночнике. Тот, о ком вы очень не хотите говорить, и даже вспоминать его, так как с ним связаны травмирующие воспоминания. Я подозреваю, что те самые воспоминания, что привели к распаду вашей личности. Они вытеснились и заменились на фантазии о других мирах, а ощущение вины, связанной с этим человеком, привело к расщеплению вашего «я».
– Другие миры – это не фантазии! – крикнула я.
– Естественно, вы в этом сейчас уверены. Но не будем сейчас погружаться в дискуссии – нам важен главный вопрос: кого вы прячете от самой себя?
– Никого! Я больше никого не помню! А чтобы вы больше не трындели тут что я все фантазирую, то я вспомнила, как могу вам доказать кое-что. Проверьте-ка у меня пульс.
Я протянула ему руку. Врач недоуменно посмотрел на меня и взял за запястье. Некоторое время он молчал, отсчитывая про себя. Потом нахмурился, прислушиваясь к ощущениям в пальцах.
– Странно. Словно эхо какое-то.
– У меня двойной пульс. Потому что я не человек. И если вы обнаружили это только сейчас, у меня много вопросов к вашей квалификации. Вообще у вас странная больница. У человека в коме ни анализ крови не взяли, ни пульс не измеряли. У вас как, ЭКГ уже изобрели? – ехидно спросила я.
– Что?
– Электрокардиография. Ну исследование сердца…
– Я понял. Да, у нас есть такое оборудование.
– Ну вот сделайте мне кардиограмму и удивитесь. Я не человек. У меня нет группы крови, у меня двойной пульс от двух сердец, так что от ЭКГ у вас вообще волосы дыбом встанут. Причем второе сердце вы не найдете, даже если вскроете мне грудную клетку. Это тоже можно придумать? – с триумфом произнесла я и осеклась.
Во время моей пафосной речи врач вообще не проявил удивления. Он только сделал вид, приподняв брови, но актер из него был никакой. У меня было стойкое ощущение, что я не сказала для него ничего нового. Он все это знал. С самого начала знал. Все они сделали: и ЭКГ, и и анализ крови.
– Что за цирк тут вообще происходит? – сердито спросила я
– Вы о чем?
– Да вы издеваетесь надо мной! Твердите, что я все придумала, хотя прекрасно осведомлены и о ныряльщиках, и о моих особенностях! Зачем?
Он, не моргнув глазом, ответил:
– Для терапии. Да, естественно я в курсе, как и все наши граждане, что наша императрица умеет перемещаться между мирами, благодаря чему наша страна в развитии намного опережает всех соседей и занимает лидирующее положение в мире. Ваш рассказ о перемещениях для меня не новость, но мое сомнение должно было вывести вас из равновесия, потому что вся ваша история – это сложная смесь реального и вымышленного. Фантазией вы замещаете какую-то травму. Моя задача – понять какую именно. А также заставить вас усомниться в том, что вы помните, чтобы настоящие воспоминания всплыли на поверхность.
– А в чем вы еще мне врете?
– Ни в чем, – не моргнув глазом ответил он, – я предельно честен. Вы спросили, я ответил.
– С кем вы совещались у моей постели, пока я была в коме? – быстро выпалила я.
– С директором больницы. Он же ее владелец. Мы частное заведение.
– Как его зовут?
– Карл. Карл Финстернис. И что это вам дало? – ехидно спросил он.
– Ничего, – смущенно произнесла я.
В кабинете повисла долгая тяжелая пауза.
– Давайте поступим так, – он достал карандаш и листок из папки, – я хочу попросить вас нарисовать.
– Что именно?
– Что угодно из тех историй, что вы понарассказывали. Любое воспоминание. Но максимально подробно.
– Но я не художник. Я не умею рисовать. Ладно там домик, дерево, фантастическое животное, как меня просили на собеседовании на работу. Но картину…
– А я вас и не на выставку собираюсь отбирать. Мне важно не качество рисунка, а сюжет: что именно вы нарисуете. Если я что-то не пойму, то попрошу вас объяснить: что именно вы старались изобразить.
Я пожала плечами, взяла карандаш, твердую папку, которую он предложил в качестве планшета и листок бумаги.
Что же нарисовать? Хотелось что-то такое яркое, впечатляющее. Но даже приступить было страшно: выйдет то полная фигня.
И тут моя рука самопроизвольно слегка дрогнула и поставила на бумаге штрих.
– Ой, а ластик у вас есть? – спросила я.
– Если ошибетесь – не страшно, – улыбнулся он, но все-таки достал из ящика стола ластик и протянул мне.
Я потянулась за ним левой рукой, отвлекшись от карандаша в правой и она чуть задрожала как будто от напряжения и неудобной позы. Когда я взглянула на листок, там уже мелкими ровными штрихами был начат непонятный мне рисунок: на бумаге проявился угол какого-то предмета.
Моей рукой кто-то управлял. Когда я отвлекалась, этот кто-то получал больший контроль над конечностями и явно пытался что-то сказать.
Что ж. Если со мной врач зашел в тупик, то может позволить общаться с доктором моему альтер эго? Я постаралась максимально расслабить руку. Отпустить и не мешать.
И на листке бумаги начало появляться отчетливое изображение. Угол, как оказалось, принадлежал помосту для казни. Неизвестный художник, управлявший карандашом, очень неплохо изобразил и палача, и зрителей, и даже мою собственную испуганную физиономию. На бумаге был изображен момент, когда мне на голову накинули петлю и собирались уже открыть люк в помосте.
Я с удивлением уставилась на готовую картинку. Да, безусловно, я помню этот момент. Одна из неудачных ветвей моей судьбы. Ту меня схватили в империи как шпионку и все-таки повесили.
– А вы говорили, что рисовать не умеете. Никогда бы не заподозрил за вами подобной скромности, – с удовольствием и удивлением произнес врач. – Вы позволите? – он протянул руку, и я отдала ему листок.
Минуту он разглядывал изображение.
– Очень хорошо! Мне кажется, мы нашли нужный метод, – с удовольствием сказал он, подошел к шкафу и достал оттуда плоскую коробочку, которую положил передо мной на стол.
– Цветные карандаши? – удивилась я. – Как в детском садике?
– Да. Вот вам альбом, – он достал из стола склейку белой бумаги размером примерно с лист А3, – и домашнее задание: рисуйте. Рисуйте все, что вспомните, что взбредет в голову. Не задумывайтесь, отпустите себя. Действуйте интуитивно. На этом мы сегодня закончим. Не хочу сломать тот тоненький мостик к вам настоящей, что мы нащупали. Завтра покажите мне не менее пяти рисунков.
Я встала и подошла к выходу, но у двери обернулась, заставив занервничать сестру-конвоира.
– Если вы частная клиника, то кто оплачивает мое пребывание у вас?
Врач развел руками:
– Финансы не моя забота. Я просто не знаю. Вам нужно будет спросить это у директора, когда вы с ним увидитесь.
По пути в палату у меня прихватило мочевой пузырь и мне снова удалось уговорить медсестру проводить меня в туалет в коридоре. Пока я мыла руки, то совершенно неосознанно сунула под резинку пижамы небольшой обмылок с раковины: так, чтобы никто не заметил.
Происходившее со мной и пугало, и интриговало одновременно. Периодически мое тело начинало действовать против моей воли, и это точно были разумные действия с далеком просчетом. Даже в трезвом уме я бы никогда не смогла придумать тот план, который реализовывал неизвестный в моей голове.
Оставшись ненадолго в своей палате в одиночестве, я легла на кровать, расслабилась и таинственный гость в моем теле тут же начал действовать, захватив полный контроль над телом. Отстраненно, словно находясь в трансе, я смотрела за его приготовлениями: моя рука сунула один из карандашей в щель у ножки кровати, так, чтобы он изрядно торчал наружу. Затем я положила обмылок на пол, раздавила ногой и размазала по кафелю так, чтобы не было заметно. Отмерив ровно два шага, я положила на пол ластик, а затем забежала в туалет, вынула из-за сифона желтый пузырек и вместе с ним прыгнула в кровать. Успела ровно за секунду до того, как распахнулась дверь и в комнату вошли две медсестры – конвоир и та, что ставила капельницы.
Крупная встала у двери, а маленькая, как обычно, вскрыла пузырьки, а затем покатила тележку к моей кровати. Переднее колесико наехало на ластик и намертво застопорилось. Медсестра подергала тележку взад-вперед, чертыхнулась, обошла ее, встала ко мне спиной, приподняла колесики возле себя, чтобы переехать невидимое препятствие. Когда она сделала шаг назад, ее нога наткнулась на карандаш. Женщина потеряла равновесие, сделала еще один неуклюжий рефлекторный шаг назад, взмахнув руками, и попала пяткой ровно на невидимое мыльное пятно. Белый тапочек заскользил, как на катке, нога подлетела в воздух, и медсестра со всей дури грохнулась на пол, здорово приложившись затылком о кафель.
Она застонала и перевернулась на бок, схватившись за голову. Мой конвоир зыркнула на меня, но я лежала в кроватке паинькой и делала вид, что совсем не причем и вообще очень испугана происходящим шоу. Карандаш от удара скользнул под кровать и его уже не было видно. А скользкий пол? Что ж, я не при чем – все вопросы к уборщице.
Крупная медсестра подбежала, подняла под мышки маленькую и потащила ее в коридор. Как только она скрылась за дверью, мои пальцы мгновенно выхватили из-под кровати желтый пузырек с водой и подменили его на также де вскрытый, что лежал на тележке.
Крупная медсестра тут же заглянула ко мне через пару секунд, но я уже снова спокойно лежала под одеялом.
Вскоре в палату заявилась еще одна сестра – длинная и худая, как жердь. Она смешала оба пузырька в физрастворе и повесила капельницу на подставку. Конвоир все это время внимательно следила за мной, а худая сидела рядом пока последняя капля лекарства не ушла мне в вену. Все это время я гадала: что будет с человеком, если закачать ему в кровь обычную водопроводную воду?
Странно, но голова кружилась и шумела после процедуры даже сильнее, чем обычно. Я даже заволновалась, но через полчаса меня отпустило, и я почувствовала себя лучше. Тогда я все-таки взяла в руки карандаши и альбом, закрыла глаза и отпустила руки, позволив неизвестному художнику, живущему в моем голове, вовсю проявить себя.
Глава 6
– Вот, – я бросила пачку листов на стол врачу, – столько хватит?
Он с удивлением взял рисунки в руки и начал разглядывать их по очереди.
– Вы что, вообще не спали? Тут же целая дюжина. Да еще каких!
– Я быстро рисую. А ваши сатрапы в белых халатах выключают свет после отбоя, так что чертить ночью я бы точно не смогла.
Он продолжил перебирать листки.
– Вы где-то учились рисунку?
Я помотала головой.
– Тогда у вас явно талант. Подумайте о карьере художника. Я серьезно. Все сцены очень выразительны, да и манера рисования очень необычна. Я нигде не встречал такого стиля. Удивительное сочетание импрессионизма и очень реалистичного изображения людей. Что-то есть от Моне, но у вас точно есть ярко выраженная индивидуальная техника.
– Вы дали мне карандаши чтобы оценить художественные навыки? – ехидно спросила я.
Все его комплименты у меня в одно ухо влетели, из другого вылетели. Рисовала то не я, а тот, кто водил моей рукой. Еще лежа в кровати в палате, я пыталась покопаться в памяти и вспомнить кто из красных королев, чьи жизни я теперь помнила так хорошо, что не могла найти в этой массе свою собственную, брал уроки живописи или рисунка. Нет не было таких. Более того, все в школе на уроках ИЗО малевали по бумаге как курица лапой. Так что я была без понятия что за личность теперь периодически управляет моим телом.
Я уже поняла, как этому сопротивляться – если я напрягалась, то могла перехватить управление у таинственного гостя в моей голове – но не знала стоит ли. Если же я, наоборот, расслаблялась и как бы выключала конечность или даже все тело, то этот неизвестный мог действовать вместо меня.
– Нет. Просто я не смог удержаться. Когда видишь хорошую картину, грех не похвалить. Но результат превосходный. Вот, смотрите, – он разложил передо мной рисунки, включая самый первый, в графике, нарисованный при нем, – Ничего общего не видите?