Русская_удаль.

Похоже, хмель и ярость затмили ему рассудок, и потому он не мог осознать главного – выкурить кого-либо можно или умертвить его, лишь только в герметически закрытом помещении. Он же в киоске наделал слишком много отверстий для вентиляции. Но бесноватому было не до смысла, не до осознания своих поступков. Тем более – их можно творить безнаказанно. Нет у нас, у продавщиц таких киосков связи с милицией, нет телефона, а на мобильник я ещё не заработала.

Но своего он всё же добился – выключил, похоже, меня из сознания. Возможно, так подействовали чрезмерное психическое напряжение, страх и всё же какая-то доля газового эфира. А также и то, что все мы, продавщицы этих ларьков, киосков, работаем на износ. Кто за хозяином следит, как он использует наёмную рабсилу? А поскольку нам, девушкам, податься работать больше некуда, то мы соглашаемся и на такие кабальные условия, выматывая себя, не досыпая и уставая.

Сколько времени парень ещё бесновался вокруг киоска, я не знаю.

Во сне или в бреду я всё же попала под колёса, большие, широкие, и они раскатывали меня по асфальту, как блин по столу. Я чувствовала их тяжесть на себе, задыхалась под ними…

Очнулась уже на рассвете, от энергичного потрясывания за плечо. Открыла глаза.

Передо мной стоял Олег, хозяин киоска. И он, после пережитых мною кошмаров во сне и среди ночи, показался таким родным, таким дорогим, и сердечным, как отец родной. Я подскочила с пола и в слезах бросилась к нему.

Плача, смеясь, рыдая и радуясь, повисла у него на шее. Он, хоть и был шокирован вакханалией в созданном им Клондайке, однако, отогнал на время мрачные переживания и воспринял моё поведение по-своему, не адекватной отцовской нежности. И преуспел.

От страха, к радости, волна мощнее и упоительнее... Он воспользовался моим состоянием, вопреки моему желанию. Он знал, что я его никогда не любила и никогда бы его не допустила до себя. Но тут у меня не было сил сопротивляться, и была я ошеломлена всем происходящим. По сути, он просто изнасиловал меня, безвольную и обессиленную.

Потом Олег достал свой мобильник и вызвал милицию.

При двух сотрудниках осмотрели киоск, подсчитали нанесённый ущерб. Составили протокол. Милиционеры взяли с меня показания и, узнав, из-за чего так разбуянился ночной покупатель, чего добивался, пошутили.

– Ну и ты что?.. Ха! Гляди-ка, измылилась бы… Сейчас бы он тут спал трупом, бери его тёпленьким, голыми руками.

Олег кисло усмехался на их шутку, ему уже было не до меня. Его томили потери.

А меня жёг стыд, и я ещё более почувствовала себя беспомощной и униженной от слов сотрудников.

Потом мы с Олегом собирали с пола всё, что ещё годилось к продаже.

Потом я веником сметала в пустую коробку то, что было разбито и рассыпано.

Убытки были небольшими – для него, а для меня, – на две тысячи семьсот двадцать рублей (деноминированных).

На что Олег в раздумьях проговорил, покусывая наконечник шариковой ручки:

– Думаю, месяцев за пять ты покроешь эти расходы.

– Как? – задохнулась я. – Как это покроешь? Разве я здесь всё разворотила? Я сама... сама едва тут не скончалась!

– Ну, жива же! – засмеялся он. – И очень даже тёпленькая, не в пример покойницам.

У меня заслезились глаза. Я смотрела на него, не веря его словам. Смотрела и сквозь выступившие слёзы не видела его лица, оно расплылось в бледное круглое пятно, на котором блестели глаза и два золотых зуба.

– Ну, Олег, я ведь не виновата?! – всхлипнула я.

– Ну, а кто виноват? Я что ли? Меня тут и в помине не было. Вот скажи, на кого я должен списать убытки? На кого? И за чей счёт? На Вальку? Так я тебе могу сказать по секрету, где она была этой ночью. И знаешь, с кем?.. – подмигнул, засмеявшись. – Думаешь, ей не обидно будет? И потом, я же с тебя не требую всё сразу. Помаленьку выплатишь. Ну, ладно, посмотрим, если не уложишься в срок, потянем ещё месяц-другой, – и опять подмигнул, – если будем жить при полном согласии?

Я заплакала, от стыда и от раскаяния, и оттого, что утром так безрассудно упала этому человеку на грудь. Сквозь слезы сказала:

– Я на тебя в суд подам...

– Ты? Ха! Как это? Я-то тут причём? Скорее, сама на себя?

– Почему на себя? На тебя.

Он рассмеялся. Спросил:

– У тебя лицензия на право торговли на кого, а?

– На меня...

– Товар этот, на ком, а? Кто его принял на реализацию?

– Я...

– Так на кого ты пойдёшь жаловас-ца, а?

Я молчала.

– Так что подбери нюни и заткнись.

Я перестала плакать, вытерла ладонями слёзы с глаз, размазав остатки туши. И уже твёрже сказала:

– Ну что же, если лицензия на мне, товар на мне, то я, значит, никому ничего не должна. Я и платить не буду. Выметайся отсюда!

Теперь Олег вскинул удивлённые глаза, пристально посмотрел на меня. И уже другим тоном ответил:

– Но ты, сучка! Да я тебя... на одну ногу наступлю, а за другую раздирать буду. Посмотрим, как ты от такой ласки пороться будешь.

И, приподнявшись со стульчика, влепил мне оплеуху.

Я отлетела в глухой угол, в голове всё закружилось, в ушах зазвенело. Я по стене опустилась на пол, где утром меня нашёл хозяин.

– И запомни: не я на тебя работаю, а ты на меня. И поэтому, я, как хочу, так тебя и делаю. А задумаешь бежать, прятаться, разыщу и то, что пообещал, сделаю.

Молчал какое-то время, играя на калькуляторе, как на мине ионике.

Потом, наигрывая губами – пуф-пуф-пуф, – поднялся.

– Ладно. Жди Вальку, она немного задержится. Да приведи себя в порядок. А то поизмазалась, как Золушка. Я пошёл стекла заказывать, они тоже за твой счёт пойдут.

– Олег!

– Чё, Олег? Не надо было доводить покупателя до таких безобразий.

И уже на пороге добавил.

– А этого хмыря мы найдём. Он за всё заплатит. И из-под тебя мочу пить будет, тебе попку целовать. Спокойно Маша, я Дубровский! – подмигнул. – Я тебя в обиду не дам.

И ушёл.

Валя застала меня в углу киоска. Я лежала на боку вся испачканная пылью, чёрной краской – тушью, – и слабо постанывала. Валя осмотрела побитые витражи, недостающие в них предметы. В коробке с мусором, много стекла. Ей стало жутко. Страшная догадка обожгла мою напарницу. Она поняла, что ночью на киоск было нападение. Похоже, у неё под ложечкой засосало. Такого мы обе ожидали от смены к смене. Ждали, боялись, молили, и проносило. А мне не повезло.

Глядя на битые бутылки в коробке, склянки, пачки с рассыпанным печеньем, и прочее, что успел охватить растерянный взгляд, у неё в голове сразу запрыгали, как на калькуляторе, предварительные цифры ущерба. Я почему-то видела её мысли, но каким-то сторонним разумом. И даже её внутренний возглас услышала: "Боже мой!.." И то, как она пожалела меня: "Теперь Олег с неё не слезет, и в прямом, и в переносном смысле. Высосет соки, как паук из мухи. Я всего-то на двести рублей сделала растрату, и то – как белку в глаз подстрелил, достал уже. А тут?.. Ведь совсем ещё девчонка. Ой-ёй..."

Чувствовала её жалость ко мне и к себе, и как запутанная нескладная жизнь эта накатила на неё горькой волной. Мне в этот момент стало жалко её, словно я уже была далека от неё, от жизни грешной, а ей ещё жить в ней и мучится…

– Галя!.. Галя?.. Вставай... – позвала она меня.

А я не могла. Боль, нестерпимая боль и рези внутри живота, подтянули к подбородку мои колени.

Плача, подруга присела передо мной. Положила руку мне на плечо, потрясла.

– Вставай... Что теперь уж... Такая уж наша жизнь, б...

А у меня изо рта выкатилась кровавая слюна.

– Ты что?!. Что случилось?..

Валя испуганно огляделась и увидела возле ящика бутылочку с уксусной эссенцией, наполовину опорожненную, и страшная догадка ошеломила её:

– Га-ло-чка!..

Я из последних сил выдавила из себя:

– Они меня оба, эти Дубровские... – и из меня горлом выплеснулась чёрная кровь.

Валю подпёрло удушье, тошнота от запаха крови и слащавой уксусной вони, и она выбежала из киоска на улицу.

..."Скорую" долго не могли дождаться, как и милицию. У одних забастовки из-за задержки заработной платы медикам, у других – заморочки с бензином.

Вале пришлось работать двое суток подряд, пока Олег не нашёл мне замену.

3

…Я вскинулся ото сна или бреда и ошарашенным взглядом уставился на стол, на стоящую недопитую бутылку водки на нём, куски хлеба, и на кота, который доедал последний кусок колбасы, вытащив её из тарелки. На кухне горел свет. Во рту пекло и по сухому горлу прополз кадык, как по наждачной бумаге. Я потянулся к бутылке и сделал два глотка прямо из горлышка.

Вновь отвалился на спинку стула и прислонился к стене.

– Фу-у… что это было?..

Глянул на часы на руке – половина четвёртого ночи. Как раз тот час, когда терроризировал Галку ночной посетитель.

Закрыл глаза. Но не для того, чтобы продолжить сон. Прежнее наваждение отбило его. А для того, чтобы осознать его, понять его смысл. Я как будто бы разом протрезвел, даже принятая доза похмелья меня не погружало в забытьё. Наоборот, завела мои мысли. Они как будто бы стали работать яснее, острее, и явственнее воспроизводить картину событий. И если раньше я знал лишь какие-то детали смерти Галки, то теперь я их сам пережил. Я их испытал на собственной шкуре. Я был в образе Галки. Теперь я чувствовал и её состояние, и драматизм ситуации, и что самое главное – видел тех, кто довёл её до самоубийства. Кента с "заячьей" губой и жёлтое пятно под глазом. Есть такой жлобяра, на него у меня и падало подозрение. Ходят слухи о его выходках. Димка тоже на него вышел.

Формально – этот акт можно признать суицидом, но по-человечески – это было убийство. И это наваждение меня в этом убедило окончательно. С её тонкой натурой, пережить такой стресс, надругательства, унижение… Галка сейчас предоставила мне такую возможность, прожить её состояние самому, последние часы её жизни. Отчего меня колотило изнутри.

Всё, теперь сошлись все недостающие детали этого преступления. Да, именно преступления!

– Так, Галка, картина ясная. Начнём охоту за этими Дубровскими… – теперь я был твёрдо убеждён, кто тот ублюдок, его портрет, созданный при моём расследовании, совпадал с тем, кого я видел сам в окошечке киоска, как фото двух близнецов. – Но прежде, чем им умереть, они будут исполнять то, что Олег пообещал своему одно псевдонимщику: – пить мочу! Пусть не твою, но им и моей за нас двоих хватит. Пройдут они у меня полный цикл уринотерапии. Галка, верь мне, иначе – не быть мне Дубровским!

Самогонокурение.

Проснувшись, Ангелинка встревожено осмотрелась. И в недоумении уставилась на свою пижаму, на свои руки. Тут же сбросила одеяло и побежала к большому зеркалу, что прикреплено к её платяному шкафу с обратной стороны дверцы. Открыла поспешно дверцу и увидела своё отражение. Покрутилась перед ним туда-сюда и облегчённо вздохнула.

– Фу-у… Это всего лишь сон!

Перед ней стояла подвижная улыбающаяся девочка десяти лет.

Но у Ангелинки было такое чувство, даже ощущение, как будто бы она сегодня пережила чью-то жизнь, и притом не радостную, сумбурную. А главное, она во сне представлялась пожилой женщиной, даже старушкой, униженной и смятенной. И образ тот, как будто бы до сих пор живёт в ней, довлеет и стесняет её. Она не в состоянии от него избавиться – так явственно представилась ночная картинка, так жизненно.

Нет, сама картина сна была несколько забавной и даже трогательной, и детали, воспроизведённые во сне, тоже казались интересными, поскольку о таком она никогда и нигде не слышала. Ну, разве в разговоре между дедом и бабушкой иногда. Да и то не до таких подробностей, как во сне, и не до бытовых мелочей. Да и дед с бабушкой вряд ли могли быть в те времена участниками подобных событий, поскольку они всегда были городскими жителями, если она не ошибается. Но даже если и жили в деревне, то уж больно молоды они были для тех сказочных времён. А тут… две старухи и старик.

Второй старушкой была Настёнка, подружка из соседнего дома. Внешне она даже чем-то походила на старушку. Забавная, и всегда весёлая, ‒ а во сне серьёзная и даже строгая к своему старику Михею.

На кого походил дед Михей, Ангелинка не могла припомнить, да и виделась с ним во сне, какие-то минуты. Запомнила лишь, что был он в резиновых сапогах, в серых штанах, на колене четырёхугольная заплата. Старик был хмур, задумчив и безучастен. Но сквозь серые брови поблёскивали смешливые глазки, и он изредка пощипывал прокуренные усы. На старом военном кителе, по случаю прихода к властям, висели медали: "За отвагу" и две юбилейные.

А пришли они именно в сельский совет, как поняла девочка из дальнейшего сна, хотя чёткого представления об этом учреждении не понимала.

1

…Они втроём сидят в коридоре перед залом заседания сельсовета на стульях.

Старушки в поношенных плюшевых курточках, в длинных юбках, на ногах у одной вельветовые полуботинки, у другой – суконные ботики. Обе в выцветших старых платках, повязанных домиком.

Старухи, то есть Ангелина и Настёна, негромко о чём-то переговариваются. Делятся новостями, и как будто бы не особенно радостными.

Михей большой, сидит прямо, ладони скрестив на суковатой палке.

Скрипит дверь зала заседания, и на пороге появляется мужчина лет сорока.

– Фофонцева, заходи! – говорит он хрипловатым басом.

Фофонцева, то есть Ангелина, встаёт, одёргивает куртку, поправляет платок на голове и, бросив прощальный взгляд на собеседницу, семенящим шажком в ботиках проходит в зал. Мужчина прикрывает за ней дверь.

За большим столом покрытый зелёным сукном сидит Председатель – молодой человек лет двадцати семи (Лёшка, с соседнего дома!), в костюме, при галстуке, в белой сорочке. Он строг, держится официально, перед ним бумаги и ручка.

Рядом с ним женщина (Валерка, с пятого этажа), и тоже строгая. Хотя эта строгость кажется напускной.

– Фофонцева Татьяна Яковлевна? – спрашивает Председатель.

– Нешто, Алёша, ты меня не признал? ‒ удивляется посетительница, приостановившись у порога. Худенькое, потемневшее от старости лицо её кривится в смущении.

– Хм, – произносит в замешательстве Алёша. – Давай, баба Таня, так договоримся. Мы сейчас с тобой, как на суде. Мы судим тебя за самогоноварение. Поэтому мы будем судьями, а ты подсудимой. Поняла?

Баба Таня согласно кивает, серые концы платка, как козлиная борода, мелко трясутся под подбородком.

– Вот и хорошо. А теперь подойди сюда, на середину, – председательствующий указывает ручкой перед столом.

Старуха повинуется.

К Алёше с правой стороны подсаживается мужчина (Прошка, с первого этажа соседнего подъезда), который приглашал самогонщицу в зал. Он одет легко, по-летнему, в светлую рубаху с расстёгнутым воротом. Держит себя степенно, важно. Тоже соблюдает строгость, соответствующая положению.

– Итак, начнём заседание, – говорит председательствующий.

Члены комиссии согласно кивают.

– Татьяна Яковлевна, вы, конечно, поняли, зачем мы вас вызвали?

– Дык, это... зачем?

Алёша удивлённо вскидывает голову.

– Ты что, баба Таня, не поняла? Я же сказал, что мы будем сейчас вас судить за самогоноварение. С самогонкой тебя, то есть вас, застукали? Застукали. Полтора литра изъяли? Изъяли.

Старуха согласно трясёт "бородой".

– Отняли, Алёша, отняли... Если бы вы знали, как её, заразу, гнать на кастрюльке, да без холодильничке. Наверное, вся деревня пьяная ходила.

Члены комиссии оживляются. Блондинка (Валера), сидевшая с левой стороны от председателя, записывает ответ "подсудимой".

– Ты... Вы...

Похоже, Алёша никак не может настроиться на официальный тон. Смущённо кохыкает в кулак и начинает по-простому:

– Ты, баба Таня, слыхала о законе по борьбе с самогоноварением и алкоголизмом? Слыхала, я тебя спрашиваю? То есть – вас?

Молчание. Старушка тужится что-то припомнить или сформулировать ответ половчее, но не может. Руки ей мешают, она их прячет, то за спину, то сцепляет пальцы впереди себя. Наконец, они, поймав уголки платка под бородой, успокаиваются.

– Ты что, баба Таня, с Луны свалилась? Он уж второй год, как в силу вошёл, а ты будто бы и не знаешь. Знаешь, что есть такой закон?

– Верно, касатик, кажись, был. Про строгости слыхивали...

– Ну вот, закон знаешь, слыхивали, а почему нарушаете?

– Чего?..

– Указ, говорю, почему нарушаешь?

Старуха переминается с ноги на ногу.

– Дэк это... нужда, Алёшенька.

– Какая ещё нужда? По нужде самогон гонишь?

– Эдак, эдак, – поспешно соглашается старушка. – Водка-то, эвон какая стала дорогущая. Где ж её напасёшься? А тут ещё этот, сухой закон…

– А ты что, гулянки часто устраиваешь?

Алёшенька обводит смеющимися глазами своих коллег. Те снисходительно улыбаются.

– Дык кажную весну и осень. Веселюсь, а то и плачу. Жисть-то вишь, какая развесёлая, – баба Таня кончиком платка смахивает слезу. – Ты, Алёша, разве сам не понимашь? Нужда, я говорю, будь она неладна... Кто ж без ентого дела, что делать будет мне? Э-э... – отмахнулась рукой.

– Ну, можно и за деньги.

– Конечно, можно. Почему нельзя? И за деньги можно. Так не хотят. Кто счас за деньги работает? Деньги мало кто берёт. Им, говорят, подавай счас жидкую валюту. Да оно маленько и подешевше с самогоночкой-то... Этот раз Проша вспахал огород, выпил баночку, а от денег отказался. Разве мне плохо?.. Спасибо тебе, Прохор Игнатыч! Хороший ты человек. И похаешь ладно.

Старушка кланяется мужчине, сидящему с правой стороны от председателя.

– Ты, бабка, того, этого... не сваливай тут на личности, – ворчит Прохор Игнатьевич, нахмурив густые выгоревшие на солнце белёсые брови.

– Дык я что, касатик, – забеспокоилась бабка. – Я ж не со злом. Я ж тебя хвалю. Ты сердобольный, Проша. И пьёшь мало, и денег не берёшь. Другие...

– Ты зачем сюда пришла, бабка? – повышает голос "касатик", краснея.

– Дык это... вызывали. За самогонку, поди...

Старушка пригнула испуганно голову и заводила уголком платка по лицу, казалось, ещё немного, и она заплачет.

– Вот и отвечай. Следующий раз будешь знать, кого угощать, ‒ ворчит Прохор.

– Дык это старый Михей, паразит, – всхлипнула она без слёз. – Пить пьёт, а как помочь чево попросишь, так не могёт, калека. Контузию военную где-то огрёб, сердешный. Не дала ему похмелиться... Да и то человек не по злобе сболтнул. Во хмелю был. Он сам здесь, – кивает на двери. – Пришёл каяться. И старуха Настасея с ним. Ох, и шибко она его ругала. Ох, и ругала... Обещает, как накурят, так своей самогонкой вернут мне за туё, что у меня отняли...

Члены комиссии засмеялись. Старуха сконфуженно осеклась и подалась к столу.

– Тю! Чё я трёкаю? Вы не слушайте меня, старую дуру... Вы уж это, – вытянутой рукой показала на двери, – им ничьё не говорите. Ладно?

– Ладно, ладно, бабка. Прикуси язык, – буркнул Прохор.

Блондинка, наклонясь к председателю, что-то негромко ему сказала. Тот одобрительно кивнул.

– Татьяна Яковлевна, – обращается она к бабке. – Возьмите стул, присядьте.

– Вот спасибо, деточки, – обрадовано засуетилась старушка. Берёт стул у стены и ставит его на то место, где только что стояла. Садится, облегчённо вздохнув. – Ноги-т совсем, язви их, худы стали...

– Татьяна Яковлевна, вы о деле бы говорили. О том, о чём вас спрашивают. Лишнего не надо, – говорит женщина тоном учительницы младших классов.

Она выглядит привлекательной, аккуратненькой, с розовыми губками, располагает к себе. Благодаря её присутствию старушка чувствует себя несколько приободрённо. Женщина добавляет:

– И о Прохоре Игнатьевиче ничего говорить не надо. Мы его знаем. Он человек положительный.

– Этак, этак, – одобрительно кивает старуха. – Проша парень хороший, ничего не скажешь. Кабы все такими были, в совхозе жить легче было бы. Его только кликни, он завсегда. Доброй души человек и денег не берёт...

– Слушай бабка, перестань меня дёргать! – возмутился Проша, ёрзая на стуле. – О деле давай.

– А я чё? – стушевалась Татьяна Яковлевна и стала оправдываться. – И я о деле. Нешто я не понимаю?.. И самогоночку я чё, для плохих людей делаю? И чистая она у меня, без табака. Не для себя, а для дела. Когда нужда припрёт, чтоб способней было... Вон, в прошлый месяц, помнишь, Валерия Марковна, я к тебе приходила в правление? Насчёт боровка, подложить его надо было...

– Помню, Татьяна Яковлевна, – кивнула женщина в ответ в некотором смущении. – Но поймите меня. Не могла я тогда вам прислать ветеринара. Занят он был. Так вы уж не обессудьте.

– Да будет, будет, – отмахнулась старуха маленькой ручкой улыбчиво. – Бог с тобой. Я не в обиде. Я Костратыча и так потом сыскала. На ферме подкараулила. Тоже говорил, некогда. А когда сказала, что самогоночкой попотчую, пришёл, уважил. Во-от...

"Во-от" – произнесла ласково, с таким значением, словно всякое к себе участие воспринимает, как божескую милость.

– Это, значит, вы Антона Калистратовича пьяным напоили?

– Бог с тобой, касатушка! Костратыч много не пьёт. Он только два стаканчика выпил, когда кастрировать пошёл. Да два после. И всего-то... А денег не взял. Да-а. А чтоб пьяным?.. Не-ет, что ты. Он не шатался. Он сам говорил, что ему некогда, всё на ферму торопился.

– Понятно, – раздумчиво говорит Валерия Марковна.

– Нет-нет, ты не сумлевайся, касатушка. Он мужик хороший. К нему только подход нужон. А без ентого дела, какой подход? Он, как Проша... – сказала и осеклась под горящим от негодования взглядом Прохора, казалось, ещё немного и он бабку обругает.

– Баба Таня, ты нам толком можешь объяснить, почему ты стала самогонщицей, ‒ спрашивает председатель, скрывая усмешку.

– Ну-у, это, почитай, у нас сызмальства, – улыбается баба Таня, оголив ряд мелких зубов. – Я, помню, ещё вот такусенькой была, своему деду её делать пособляла. Я ему, помню, щепу ношу, а он в кастрюльке бражку курить...

– Баба Таня, ты нам об истории самогоноварения не рассказывай. Мы и без твоей лекции кое-что смыслим в этом деле, ну и прочее… Ты конкретно, о себе. Почему ты взялась за самогонокурение? Ведь ты закон нарушила.

– Дык, Алёша, касатик, куда ж я без неё? Она мне и огород пашет и дрова возит. А не будь у меня её, хоть ложись да помирай... – всхлипывает. – Это когда я работала в колхозе, потом в совхозе, то совхоз мне мало-мальски помогал, жить можно было. А теперь всё, как на пенсию пошла, я – отрезанный ломоть. Это ладно ты в анженерах ходишь, своей бабке бесплатно пособляшь. А мне кто? Одна как перст осталась! – У старухи заслезились глаза, голос задрожал. – Сама работать боле не могу. Пенсии 32 рубля 42 копеечки. Попробуй, поживи…

– Ладно, баба Таня, – останавливает Алёша старухины причитания, – нам всё ясно. – Смотрит на членов комиссии, те согласно кивают. – Ты выйди сейчас в коридор, посиди там. А мы посовещаемся. Иди.

Старушка со вздохами поднялась и, вытирая концами платка глаза, семенит к двери, постукивая резиновой подошвой суконных ботиков.

2

Через несколько минуты Прохор вновь приглашает самогонщицу в зал заседаний.

За столом стоят Алёша и Валерия Марковна. Председатель, держа перед собой лист бумаги, судейским голосом зачитывает решение:

– Заслушав дело о нарушении Указа Президиума Верховного Совета РСФСР1 «О мерах по усилению борьбы против пьянства, алкоголизма и самогоноварения» товарищем Фофонцевой Т. Я., неработающая, пенсионерка, беспартийная, русская, полтора класса образования, комиссия по борьбе с пьянством и самогоноварением постановляет...

Старуха замирает. Глаза расширены, губы заметно подрагивают. На лице страх и ожидание.

Примечания