Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

26

Многие, в том числе и Угаровы, Казачковы, Мария Константинова, – работники цеха "Муки", да из других цехов и заводов, – впервые были на таком эпохальном мероприятии, как Первомайская демонстрация.

Даже Шилин пришёл. Он был в старом брезентовом плаще с капюшоном, из-под которого виднелся козырёк бледно-серой кепочки. И прикрывался чёрным и широким зонтом. Ему обрадовались.

– Палы-ыч, привет! Тебе-то что дома не сидится?..

Ему пожимали руки, хлопали по плечу. Хлопотушкин, Дончак, Авдеев, Ананьин и Плюшевый – руководство цеха, тоже встретили его добродушно.

– Спасибо, тебе Пал Палыч! – поблагодарил начальник цеха.

Руки жали мастера и рабочие.

– Вот что значит – старые кадры! Им на пенсии не сидится, душа на подвиги зовёт, – приобнял Шилина механик, как петух воробушка. – Молодец!

Шилин от смущения и радости улыбался, тоже пожимал бывшим коллегам руки.

– Так чё дома-то? Дома ещё насидюсь, – отвечал он, улыбаясь.

– А как тебя твои овечки отпустили?

– Договорился… А вот погодка-то подговняла. Плохо вы чёй-то с небесной канцелярией связь наладили, а? – говорил Шилин, застёгивая на все пуговицы старенький брезентовый плащ.

– Так этот вопрос не к нам, Палыч, – кивнул на Управление комбината Холодцов. – Там что-то не сработало…

С Крючковым Палыч тоже здоровался радушно.

– Привет, Генаха! Тоже дома не сидится? Под дождём решил пройтится?

– Во, в рифму заговорил! На пенсии поэтом стал, – засмеялся Геннадий.

– Так чё ещё делать? Козы, природа, Угра, воздух…

– Ага, сплошная романтика.

Шилин, взяв Крючкова за рукав, потянул в сторонку. Там в полголоса заговорил:

– Ген, слышь, я после етого письма из собеса и разборок, неделю в себя прийтить не могу. Чё делать, не знаю? К Татаркову идтить – боязно. К Подгузнику идтить – что серпом по кадыку, одиозная скотина. Чё присоветуешь? – Палыч воззрел на него растерянный взгляд.

Крючков пробежался по пуговицам своего плаща в раздумьях.

– Да… Вопрос… – его взгляд упал на Дончака, и как будто бы вид того навёл на нужную мысль. – Слушай, подойди к Николаю Митрофановичу. Он после праздников будет за Хлопотушкина начальником цеха.

Шилин было качнулся в сторону руководства цеха, но его за руку остановил Геннадий:

– Погоди, не сейчас. После праздника. Не создавай сейчас ему заморочек, дай человеку погулять спокойно. А после праздника подойдёшь. И сам соберёшься с мыслями, и он в рабочую обстановку вникнет.

– Ланна, потерпим. В третий цех никого не взяли машинистом?

– Нет. Тебя ждут, – улыбнулся Гена, – без тебя там всё пищит и стонет, от механизмов до людей. Скучают.

И они направились в колонну.

С утра, а может быть и с ночи, зарядил дождь. Но к десяти часам, он поредел, и тучки на небе стали клочковатыми, а дождь моросящим и хоть редким, но неприятным. И протягивал влажный прохладный ветерок. Такая погода никак не соответствовала этому замечательному мероприятию. Люди к площади перед поссоветом и управлением комбината тянулись с неохотой, прикрываясь зонтами, прятали парадные костюмы под плащи и даже целлофановые мешки, соорудив из них накидки с капюшоном.

Над площадью из репродуктора звучала музыка, марши, парадные песни, и на столбах, и не только перед административными зданиями, но и окрест. Обиженно висели намокшие на дожде флажки, транспаранты. Большущий поздравительный красный транспарант, натянутый на верёвочных тросах на всю ширину площади, от осветительного столба до развесистого тополя, меланхолично вздыхал при порывах ветра, покачивался, стряхивая слёзы.

На въезде в республику Татаркова стояли милицейские машины, и патрули, при появлении гостей на машинах, выходили из салонов своих машин и делали приехавшим отворот-поворот, то есть объезд вправо или влево. К чему люди относились с пониманием и ехали по указанному жезлом направлению.

Выстраивал заводские и цеховые колонны капитан в отставке Чумейко. Был он в гражданской одежде, но старики знали, что он военный и человек на демонстрациях главный – распорядитель и командующей всей этой процессией. Между этими мероприятиями он, заместитель начальника штаба ГО – гражданской обороны предприятия. Среднего роста, седовласый, приятной внешности человек. Поверх гражданского костюма на нём был офицерский тонкий плащ цвета хаки, на голову надвинут капюшон. В руках держал металлический раструб, и время от времени подавал через него команды.

Построение колонн началось с половины десятого. Первыми, как всегда, выстраивались школьники. На сей раз, пришли немногие в виду погодных условий, что были не совместимы с их здоровьем. А те, кто, всё-таки пренебрёг им, пришли на торжественный марш пролетариев и стояли под зонтами, в капюшонах или, как взрослые, под целлофановыми мешками. Здесь были школьники от пятого по одиннадцатый класс. Парадная форма на них угадывалась по пышным бантам девочек, которые едва прикрывали капюшоны или зонтики. Да по туфелькам, на которые капали дождинки с плащиков и из туч. В руках держали маленькие флажки, цветочки или воздушные шарики. Однако, чем старше класс, тем реже были ряды школьников. Преподаватели и руководство школы пристраивались к своим подопечным с боку колонны, держа над собой зонты. И разноцветные зонтики всех участников парада также, наряду с флагами и транспарантами, привносили в шествие праздность.

К концу подготовки построения перед школьниками возникли музыканты, духовой оркестр из двадцати человек. В оркестре находилось по паре единиц одинаковых инструментов, кроме барабанщика и свой дирижёр – капельмейстер.

Однако Чумейко распорядился по-другому. Приказал школьным музыкантам – горниста и барабанщика – выдвинуться вперёд, а комбинатовский оркестр поставил за ними.

Школу выставил позади музыкантов.

Кроме распорядителя парада, по заводским колоннам стали проходить и переписчики. Шесть человек, разбившись попарно. Люди, назначенные из числа работников управления комбината.

Ещё до появления счётчиков, руководители цехов поглядывали по сторонам, в надежде увидеть кого-нибудь из своих работников, опаздывающих. Болела душа за свой цех, тем более что в будущем поощрения могут быть не только моральными, но и материальными – теми же квартирами, машинами, гаражами и кое-чем по мелочи. На подразделение, принявшее активное участие в столь важном мероприятии все эти и прочие блага выделялись дополнительно. В том числе и премия для самих руководителей – денежные вознаграждения.

27

Угаровы и Казачковы успели на демонстрацию, однако, не без приключений. На Москву из Узловой они выехали на ночь. Мужчины в хорошем подпитии, а в вагоне их предпраздничное торжество ещё продолжилось. Кто празднику рад, тот накануне пьёт и бывает, что не одни сутки.

Часа за полтора до прибытия в Москву братаны всё-таки заснули – самогон их одолел. Ни уговоры жён и присутствие детей – Угаровой Ани и Казачкова Витеньки, пяти и трёх лет, не действовали на отцов. А этот змий – уложил.

– Селён оказывается, чертяга! – усмехнулась Анна, глядя с раздражением на мужиков.

И одолел настолько сильно, что по прибытии в столицу, этих бравых ребят смогли привести в чувства лишь холодной водой. Проводницы пошли на столь радикальные меры.

Из поезда выгрузились и едва дотащились до вокзала. Жёны, хрупкие на вид создания, нагруженные багажом и детьми, и мужьями в придачу, тащили всё это со слезами на глазах. Но не выпустили из рук ни одного, не бросили.

Два часа оставалось на посадку в другой поезд, на Калугу, и, пользуясь этой возможностью Саньки умиротворённо похрапывали в окружении баулов и детей.

Примерно с теми же усилиями семейства погрузились в следующий поезд, который с замысловатой околицей заходил на Калугу-2. Попав в плацкартное купе, тут братки ненадолго пришли в себя, но это состояние им показалось не нормальным, и они его привели в полное соответствие с прежним. Приняв всё тот же с ног сшибающий неочищенный дистиллят (самогон), они тут же рухнули на нижних полках. Заползти на верхние силы не хватило и всё из-за того же друга – змия.

В Калугу прибыли поутру. Высаживались опять не без помощи проводников, к счастью один из них был мужчина, молодой и крепкий. Пока брели двухкилометровое расстояние от станции Калуга-2 до тракта, к перекрёстку у железнодорожного моста, чтобы сесть на проходящий автобус на Татарково, ребята немного ожили, пришли в себя. Казачков стал беспрерывно икать, содрогаясь телом и поругиваясь.

Но на этом их злоключения не закончились. На первых же виражах автобуса, лавирующего между выбоинами в асфальте, стало подташнивать вначале Казачкова. И, едва отъехав от железнодорожного моста, водитель остановил автобус у Мстихино – по просьбе трудящихся. Со временем в Казачкове как будто бы дурнота улеглась, приступы прекратились, тут в Угарове "дракон" проснулся. Видимо, самогон одинаково проявляет действие на жадные до него души – выворачивает их наизнанку при критическом уровне насыщения. Но этот недуг был бы не так страшен, если бы он на этих друзьях и ограничился. Однако водителю пришлось останавливать автобус и в промежутках между этими сеансами, уже для других пассажиров. Дурной пример оказался заразительным, кое-кто из пассажиров также был отравлен преизбытком дистиллята (самогона).

И хоть по причине раннего рейса пассажиров было немного, но если каждый займёт по пять-десять минут, то в итоге – время вытягивается в часы. И вместо положенного на маршрут одного часа, автобус шёл два часа двадцать минут. В результате, в конечный пункт назначения, в Татарково, он прибыл не в восемь часов десять минут, а в девять тридцать, – когда до демонстрации оставалось полчаса! К этому времени пассажиры и виновники опоздания облегчённые, позеленевшие и протрезвевшие слегка, из последних сил поспешили в общежитие, чтобы оставить в нём вещички, а детей на беременную соседку.

Но и тут их поджидало немало трудностей. Как только Саньки вошли в общежитие и сбросили с себя сумки, нагружённые родительскими продуктами, варениями, солениями – их покинули силы. Братки повалились на родные кровати, испустив, казалось, дух. И жить бы им и валяться в этих общежитских номерах и на оборудовании с казёнными номерами, следовательно, и их семьям не предсказуемо долго, если бы не отважные женщины.

Беспокоясь за будущее, они с просьбами, с проклятьями и тумаками растолкали мужей, вывели их из общежития под красные знамёна и транспаранты, и сопровождали едва ли не в шею до центральной площади республики Татаркова. И чтобы этот пролетариат был более-менее устойчивым, жёны встали рядом с ними – их духовной и физической опорой. Только теперь, преисполненные чувством гражданского долга, ребята влились в строй демонстрантов.

Завидев друзей-приятелей, Хлопотушкин и Ананьин облегчённо вздохнули – прибыли.

– Татьяна Владимировна, – обратился начальник цеха к Тишкиной, к старшей переписчице. Она же на производстве и заместитель главного инженера по качеству и науке, и жена парторга предприятия. – Вон ещё трое наших бегут и четвёртую на прицепе ведут.

Жена Александра Казачкова не являлась работницей цеха, но опасаясь за устойчивость мужа, принуждена была быть рядом.

– Ну, это надо посмотреть, кто кого ведёт, – усмехнулась Тишкина. – Кажется, ребятки хороши. А точно ваши?

– Точно наши.

– Кто такие?

– Угаровы. Он – слесарь, она – транспортёрщица. И Казачков, тоже слесарь. А жена его, Марина, воспитательница детского садика номер три.

Тишкина высокая, плотная женщина, и маленький Хлопотушкин перед ней казался ребёнком. Она была одета в тонкий целлофановый плащ синего цвета, ещё редкий для здешних мест, а потому – модный. Смотрела на подошедших с интересом.

Братки вливались в коллектив воодушевлённо:

– Привет, Михалыч! Привет, Митрофаныч! Ха, а вот и мы! С праздником мужики и бабоньки!

Их весёлые и бравые восклицания вызывали улыбки, смех. А вид – сочувствие. Оба демонстранта выглядели больными, обмякшими, и, глядя на них, понятно было, что их ведут души и жены. Но молодцы даже в столь нелёгком состоянии старались выглядеть бодро, шутили остроумно, как им казалось, пересыпая шутки словечками, взятыми не из торжественных речей, но поднимающие и скрашивающие повседневный быт. Где "бля" и "на" были мелкими цветочками в тираде праздничного выступления перед дорогими коллегами.

Жёны Саньков тут же прибились к женщинам, оставив теперь своих благоверных на попечение коллег. Кстати, здесь было немало незнакомых лиц, которые пришли и приехали из подшефных колхозов и совхозов, оторванные от плугов и сеялок. Рабочие, числящиеся в цехах слесарями, бункеровщиками и даже мельниками и машинистами, но работающие на широких просторах сельскохозяйственных угодий за рычагами тракторов, а то и гужевого транспорта. Но на столь важных мероприятиях, хоть весной, хоть осенью, они привлекались в обязательном порядке. Чтобы не отрывались от родных коллективов, и не рвалась связь между рабочим и колхозником.

Однако браткам пришлось включить сознание, когда, как бы ни к кому не обращаясь конкретно, Татьяна Владимировна сказала:

– Вот теперь я вижу, что это ваши гвардейцы.

Казачков начал было декламировать строчки из песни, звучащие из репродуктора:

– Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…

Тишкина усмехнулась:

– Смотри, как бы тебя с этого парада, в медвытрезвитель не увезли.

Бригадир слесарей ткнул кулаком Санька в бок, и сказал примирительно:

– Мы их сейчас сами пристроим. А ну пошли со мной.

Он первым вышел из колонны и повёл друзей на вторую площадь к красному "мавзолею" (туалету), где стоял их заводской Уазик с будкой на кузове.

Бригадир шёл под зонтом. Братки без таковых, благо, что погода начала успокаиваться, дождь сеялся редко и мелкий, с остановками, но ветер не спадал, хотя и не крепчал. Ребятам, надо полагать, дождь был не помеха. Как, впрочем, всякому, кто прибывает в подобном состоянии, когда дождь до фонаря и море по колено.

– Но вы даёте, мужики, – с удивлением и досадой говорил Клочеков. – Как вы дошли сюда?

– Мы – не дошли. Нас – привезли, – смеясь, отвечал Казачков. – На чём – не помню. Как – не знаю. Вот только автобус помню, штормило его, бля, здорово. Все кишки вывернуло наизнанку.

– Вы, поди, в поезде накушались?

– Да что ты!.. Что… ты до поезда ещё. Даже не знаю, когда? Там братья, друзья понаехали, на праздник. Ну и понеслась душа в рай, сначала водка, потом – родной самогон. Счас они на парад тоже пойдут.

– Кто? Водка с самогоном?..

– Та друзья, братовья, родственники.

– Там тоже показательные выступления трудовых коллективов проводятся?

– Да нет. К телевизорам потянуться.

– Во-во, – проговорил Угаров. – Всё по-человечьи. Это тут кому-то неймётся. Дождь – не дождь, хошь – не хошь, а на демон… демон… срацию идёшь, – икнул и сплюнул. – Счас бы похмелиться, не язык – бревно.

– Тебе с ним что, на трибуну что ли?

– А чо? – мы могём, – расправил плечи Казачков.

– Ну-ну, орёл, только мелкий, – усмехнулся Клочеков.

Бригадир открыл заднюю дверцу будки на машине.

– Во, выбирайте. Кто – кого. Или транспарант на двоих.

В кузове лежали ещё не разобранные демонстрантами Карлы Марксы, Фридрихи Энгельсы, Ленины, Горбачёвы, Алиевы, Громыки, Шеворнадзе, Устиновы, Черненки и прочие портреты лидеров КПСС и Правительства. Перебирая транспаранты с фотографиями вождей и членов Политбюро, Угаров никак не мог остановиться на той, которую бы мог с гордостью пронести по улицам республики Татаркова. А бригадиру казалось, что он умышленно тянет время, или его повреждённые самогоном мозги отказали ему и тормозят.

– Слушай, Угар Петрович, сейчас колонны двинутся, а ты всё репу чешешь. Кого ты ищешь?

– Сталина.

– Ты что, совсем?.. Какого Сталина? Его давно того… с дерьном смешали. Чё дурью маешься?

– А Хрущёва?

– И тот там же.

– Надо же. Это называется – заберись повыше и обговняй нижнего. Брежнева лет через надцать, тоже в ту же кучу свалят. Четырежды героя… подумать только.

– Ты, Казак, взял флаг, дуй в строй.

– Не, я без братана, не могу.

– Ну, тогда подторопи его.

Казачков придвинулся к машине и спросил:

– Каво ищешь? – намереваясь влезть в кузов.

Угаров насуплено и недовольно проговорил:

– Сталина нет. Хрущёва нет. А Татарков есть?

– Нет, – засмеялся Клочеков. – Ещё не нарисовали.

– Ну, что за праздник? – с досадой выругался Угаров. – Совсем не готовы к демон… апчхи! – срации, а заставляют в добровольно-принудительном порядке… Знал бы – не торопился. Столько из-за этого перестрадал. Вот с кем идти?

– Вот Горбачёва возьми и пошли.

– Позориться?.. Не-е… уж лучше Андропика. Мне он больше ндравится.

– Да бери кого-нибудь, да пошли. Вот Михаил Иваныч машет, торопит.

Но бригадир слукавил, чтобы подторопить друзей.

Ананьин уже был в кругу музыкантов, настраивал тромбон.

28

За время сборов Филипп присматривался к коллективам, как своего завода, так и сзади стоящим под штандартами Мехзавода, Пластмасс, Науки, Керамического завода, Автобазы, Орса, СМУ, СУ, Паросилового цеха, ЖКХа.

У широкого щита с тремя большими буквами ДСЗ, с изображением шестерёнчатого колеса дробилки, с заводской трубой, с трактором и экскаватором по сторонам, собрались работники завода. Директор Пьянцов и главный инженер Крутиверть стояли впереди колонны, но позади штандарта, – его поручено нести крепким ребятам из ремонтной группы завода. Стенд хоть и был сбит из реек и фанеры, но намокший под дождём, стал тяжёлым, и ветер мог, того, кто послабее, опрокинуть вместе со щитом. Следовательно, захлестнуть близко шагающих демонстрантов, как спереди, так и сзади. То есть мог – или обезглавить завод, или вывести из строя часть его работников.

Горный цех, цех дробления (ДСЦ, куда входит и ЦПД) и цех "Известняковой Муки" имели свои символы, но скромные по исполнению. К ним и прибивались их работники.

Оглядывая цех, завод, Филиппов не находил двоих из своей смены – Нину и Машу. Но Нина вскоре обнаружилась – она была рядом с Григорием, со своим мужем, в окружении работников ДСЦ. Мария же не появлялась. Филиппа начали одолевать смятенные чувства. С одной стороны – ущемлённого самолюбия, с другой – чувство вины, растерянность.

Перед самым праздником Хлопотушкин вдруг спросил, встретив Филиппова во втором цеху: