Закат на Светлой сопке

– Прощай, дружок! – Волчок вскинул голову и от невыносимого горя из последних сил завыл:

– У-у-у!..

Старик опустил крышку гроба, поправил её настолько, насколько хватило сил, и глубоко упокоено вздохнул. И сон, в который погрузился он, теперь стал явью, явь же – сном. И вой собаки, это уже не вой, а колыбельная…

Через неделю выпал снег. Небо заволокло серой беспросветной пеленой. Она скрыла надолго солнце, обесцветила зорю и закат. Затем ударили морозы. Ветер понёс позёмку, заметал одинокую пустующую избу, двор, приусадебные огороды, давно забывших тепло и труд людей. Заметал на Светлой сопке и последний приют Матрёны, Мирона и собаки – Волчок умер у ног своего хозяина.

Чего боялся Мирон, то и случилось: никто не пришёл проводить их в последний путь. Хорошо хоть сам успел о себе позаботиться.

…Груня обезножила. Одинокая, возможно, тоже этой зимой умрёт. Одно её утешало, что умрёт не в пустующей деревне. Пока не в пустующей. Успеть бы…

1997г.

Забытые чертоги.

К сожалению, я не знаю, кто этот дом построил? Может, мой прадед или прапрадед. И этот сарай, под обломками которого я лежу. Я вообще не знаю, почему мой дед Антон Антонович перед смертью так просил меня сюда съездить? Что ему хотелось от этого визита? Сам он всё по стройкам мотался из одного края страны в другой. А моя бабушка и мать проживали в городе. Естественно, и я.

Окончив школу, я загремел в армию. Всякого пришлось пережить и повидать в ней… перестройку в российской армии, дедовщину.

Сколько же я тут лежу?..

Со стороны входа крыша обрушилась как-то неожиданно. Словно стук двери стал детонатором к взрывателю. Впереди было маленькое оконце, но в него нырнуть я не успел, удар по спине, подкосил ноги и я ничком распластался на полу. От удара, кажется, что-то сместилось в позвоночнике. Стоило пошевелить конечностями, отключалась голова. Всё! – отдыхать мне тут в останках пра-пра-пра-дедовых пенат до истления.

Я, то прихожу в сознание, то опять погружаюсь в забытье.

Прадеда своего Антона Евстратовича я живым не помню, разве что по фотографиям. Но говорят, он меня на руках успел потютюшкать. Долгожителем был. Я нынче, по приезду в деревню, хотел пойти к нему на могилку, найти её. Но новые несколько стеснённые обстоятельства изменило мой распорядок. И как бы ни навсегда…

…Ко мне кто-то подсел и стал рассказывать не то реальную историю, не то сказку. И как будто бы одиночество стало не таким утомительным.

– Когда-то ко мне, к твоему прадеду Антону Евстратовичу, тоже приезжал в гости внук, Антон-младший, твой дед… Что скрывать, я был счастлив.

Под вечер я выходил за ворота, садился на завалинку и, останавливая односельчан, говорил:

– Внук приехал, ты слышал?

Прохожие останавливались, спрашивали:

– Ну, как он?

– Учится, – отвечал я с гордостью. – Скоро диплом получит.

– О, начальником будет!

– А то, – гордо отвечал я, подкручивая кверху усы. – Ученье – свет, а не ученье – тьма.

Так проходили эти счастливые для меня дни.

– Вот как с твоим приездом теперь, – это уже относилось ко мне. И мне показалось, как мой собеседник подкручивает ус. – Только ты как-то неуклюже приезд свой начал. Но потерпи…

Так вот. Потом подошёл тот день, когда Антон окончил институт. Потом женился. Реже стал приезжать. А ещё через год-два стал руководителем какого-то сложного цеха. И я вовсе загордился – мой внук вышел в люди! Под понятием "люди" нам, деревенским, представлялось, что это те, кто ни сеют, ни пашут, но имеют большие привилегии и оклады. Живут в больших и красивых городах, в квартирах и обязательно с балкончиком. Им дают государственные машины, и они управляют такими, как мы, бестолочами. Но, к сожалению, отрываются от корней своих. А помнить всегда надо о своих чертогах, тогда не будете под их обломки попадать…

На свою жизнь я сильно не был в обиде. Наверное, смирился, хотя и довелось в ней хлебнуть всякого сполна; две войны прошёл, разруху, и даже под раскулачивание попадал, правда, без выселки. И то, что внук стал одним из тех, кого величают, мне льстило.

На внука я смотрел с восхищением и не только как на продолжение рода, но и души. Самому-то мне выучиться не было никакой возможности.

Вот так его дед Антон, то есть я, твой прапрадед тихо и радостно собирался коротать остаток своих дней.

Но однажды Антошка приехал чем-то подавленный, чего не могли скрыть ни широкая улыбка и ни шумные разговоры.

За чашкой самогона, – как любил шутить внук, – я пристал к нему.

– Глаза-то не отворачивай, говори, пошто такой смурной?

– Да с чего ты взял, дедунь? Всё нормально, – отшучивался он. – Тебе показалось.

– О, Господи Иисусе, мне показалось! Когда мне кажется, я знаю, што делать. Ещё с германской научился. Говори, не прячь глазёнки!

И Антон рассказал. Рассказал о том, что у него на производстве произошла авария, человеческих жертв нет, но нанесён большой материальный ущерб…

– Што теперя?..

– Да что? – хмурился Антон. – Если бы я не вылупался много, то, может быть, обошлось бы без кровопускания…

– Какого кровопускания? Ты разе лихоимец?

– Нет, дедунь. Время. В таких цехах, наверное, ещё деды твоих сверстников работали. Да кое-кто об этом забыл. Так что, этой аварии суждено было случиться. Но… по должности отвечать мне. Мне теперь отвечать за те чертоги.

"По должности… отвечать!" – передо мной словно ставни захлопнулись, перед глазами потемнело.

Вечером я, опираясь на палку, вышел на завалинку.

Старик Мирон тут проходит мимо.

– Ты чёй-то, Евстратыч, один? – и подсел ко мне.

Я не слышу его вопроса и молчу. Мирон вынул курево.

– Курить бушь?

Я вроде как очнулся.

– А?.. Ну, давай, Мироша, давай.

Дрожащими руками стал сворачивать цигарку, но она у меня разорвалась и махорка просыпалась на штаны.

– Да што это с тобой, Евстратыч? Што случилось? – заволновался он.

– Да што?!.

И тут из меня попёрло, выплеснулось всё, что так недавно разбередило душу. Я стал рассказывать о том, как радовался успехам внука, как гордился им и как, чуть ли не взаправду, стал звать-величать его по имени-отчеству. И вдруг – авария!..

– Теперь Антошку будут судить, – с горечью проговорил я. – Ещё с начальниками ругался.

– А с ними-то чево?

– Так продукцию заставляли делать. План превыше всего, а не убитое производство.

– Он партейный?

– Нет.

– Ну-у, в партию-то надо было вступать, – рассудил Мирон. – Кто в партии, тех не содют. Их снимают с одной должности и направляют на другую, на исправление. Партия – великая власть. Нет, тут он маху дал, Антошка-то. Чему-то он не доучился.

– Он не доучился. А те – переучились? – негодовал я. – Выходит: неученье – свет, а ученье – тюрьма! – И, стукнув о землю палкой, я поплёлся к воротам, забыв попрощаться с Мироном. – Ученье… Ха! Пас бы коров… Пастухов, вон, тоже величают… И мы от своих чертогов далеко не улетаем. И если что, обязательно вертаемся. Я с войны четырнадцатого году всю Рассею пешком протопал, почитай год добирался, но пришёл…

И ко мне:

– А ты, значит, правнучек, всё же прилетел. Спасибо. Ну, обвыкайся.

…Я очнулся, и никого возле себя не обнаружил. Но ощущение оставалось такое, как будто бы со мной только что кто-то разговаривал. И мало того, туловищу стало свободнее, то ли я совсем расплющился, то ли балка надо мною приподнялась. Я осторожно протянул руки, ухватился за чёрный столбик, и с его помощью выполз из-под балки, и она тут же осела на пол.

С осторожностью развернувшись, я сел. Поясница ныла, но сгибалась. В глазах было сумеречно, быть может, день уже угасал.

Боковым зрением я заметил чьё-то движение. Но тень промелькнула и растворилась.

И тут я услышал, как повалилась боковая сторона сарая, освобождая мне выход из развалин.

Видение, опираясь на палку, манило меня.

Я осторожно приподнялся, одной рукой держась за спину, а другой, цепляясь за всё, что могло меня поддержать, побрёл к простенку.

За сараем никого не обнаружил. Что за наваждения?..

И всё же, я поверил своим глазам, и звать никого не стал.

Теперь я был уверен в том, что это моя судьба, она меня ждала здесь. Зов предков. Надо возвращаться к отчему дому. Вдохнуть в него новую жизнь, чтобы однажды мои дети не попали под его обломки. Память, она тоже мстит.

А дом я так и не перестроил. Учёба, работа, семья… – внесли свои коррективы. Да и деревни той давно уже нет. Не за что зацепиться…

Но усы я отрастил. Мотаю теперь на них.

Позабытые.

1

– Умирать собирайся, а жито сей, – говорила Агния, выпроваживая Вареньку в совхоз.

В сознании бывших работников отделений "центральная усадьба" (совхоз) всё ещё ассоциировалась с культурно-хозяйственным центром. Хотя и сами эти центры стали такими же, как их отделения. Единственное, что в нём пока функционировало – это магазин, да и тот, похоже, скоро прикроют, покупателей не осталось.

И Варенька следовала советам сестры. И не потому, что Агния мудрее, а потому что время-то сейчас какое… Такое время, что все премудрости вспомнишь. И припасливей станешь, потому как всё на вес золота: любой гвоздик, любая дощечка, каждая копеечка. При такой жизни даже малец мудрее станет. Да и старше-то Агния на пять годков, гляди-ка, возраст. Это в молодости ещё куда ни шло. Когда той было двадцать, а Вареньке пятнадцать. А сейчас всё сравнялось – и годы, и беды. И всё прошло, позабылось.

Хотя нет, ёкнет сердечко иной разик. Вспомнится часом Николай Николаевич, и окатит сладкой волной. Порой как в какой-то другой жизни, аль в сказке было… – вспоминала Варенька, бредя по расхлябистой от воды и снега дороге. Шла и за долгий путь разговаривала сама с собой, как со вторым лицом, присутствующим рядом.

В тридцать третьем что ли году Николай Николаевич в Дули приехал? Тогда в Дулях только-только колхоз образовался. Кажись, да, тогда. Такой бравенький, ладненький и важный. Агрономом приехал, в колхозе культурным земледелием заниматься. В будние дни – грудь нараспашку, и по целым дням на полях, с весны по саму зиму.