- -
- 100%
- +
Не знаю как меня примет Россия–мать, но плыть в обратном направлении через моря и Атлантический океан, особенно после всего перенесённого, даже чисто теоретически перестало входить в мои планы. По крайней мере, если мне откажут в ПМЖ или ещё каким способом вынудят покинуть империю, осяду на несколько лет где–нибудь в Европе, чтобы морально подготовиться к обратному турне в штаты.
На рассвете наш корабль бросил якорь у причалов острова Котлин. Перед Кронштадтской крепостью у гранитной набережной высился лес мачт торговых и даже военных парусников. Вскоре на борт английского судна поднялись таможенные смотрители вместе с полицмейстерами, сразу же по–хозяйски разместившись в кают–компании. Вначале чиновники больше часа «пытали» капитана судна, тщательно изучая судовой журнал, потом стали вызывать пассажиров. Меня вызвали в числе первых.
Долго беседовал с полицмейстером, облаченным в голубой мундир, восседающим напротив меня за столом.
– С какой целью вы прибыли в Российскую империю?
– Намерен и дальше посвятить себя писательскому труду. Также думаю, если мне представится такая возможность, заняться издательским бизнесом.
– Издательским бизнесом?
– Да, думаю начать издавать газету, журнал или печатать книги. В Америке я работал со многими газетами, журналами и издательствами, поэтому эта тема мне близка.
Полицмейстер поинтересовался написанными мною книгами. Все мои ответы чиновник перетолмачивал на свой канцелярский лад и диктовал их писарю. Писарь, скрепя пером, регулярно макая его в чернильницу, быстро строчил в своих бумагах. От этого зрелища непроизвольно сморщился. Пером при письме я практически не пользовался, предпочитая ему карандаши.
– Говорите ли вы сударь по-русски? – полицмейстер перешел на «великий и могучий» – Имеются ли у вас в столице или еще где в России родственники, друзья?
– У меня русские корни, мой дед помор из Архангельска покинул Российскую империю еще во времена царствования Екатерины Великой. Это все, что я о нем могу сказать, отца – уже гражданина САСШ я тоже плохо помню, потому, как рано осиротел. На севере России, возможно у меня и есть какие-то родственники, но я о них совершенно ничего не знаю. Русских друзей нет.
– Правильно ли я понимаю, что и рекомендательных писем от российских подданных у вас тоже нет?
– Совершенно верно.
– Сколько времени намереваетесь провести в России?
– Не знаю, как пойдут дела, возможно, что и навсегда здесь останусь.
– Есть ли у вас дипломатические поручения? Поручения от торговых компаний?
– Нет.
– Тайные цели?
– Нет.
– Вы посланы вашим правительством для изучения нашей страны?
– К американскому, прочим иностранным правительствам и властям никакого отношения не имею.
– Научные планы?
– Трудно сказать. Ставлю в свободное время кое-какие опыты в области химии, но пока никаких изобретений не добился.
Дело в том, что в последние пару лет я действительно занимался изучением доступных мне материалов по фотографическому делу и уже получил первые результаты. Светить их до поры до времени я не собирался, тайно ввезя в Россию химоборудование и реактивы, задекларированные как типографские.
Что касается практической стороны вопроса, то мне удалось получить так называемые «дагеротипы». Сам «фотоаппарат» представлял собой зачерненный изнутри ящик («камера обскура»). В передней его стенке было отверстие для получения более резкого изображения, в которое вставлялась линза, в заднюю часть вставлялся лист бумаги покрытой солями серебра. Эти две отдельные части ящика можно было раздвигать – и тогда линза удалялась от плоскости изображения, или сдвигать, приближая линзу к плоскости изображения. Тем самым производилась наводка на резкость. С точки зрения механики все было относительно просто, а вот с химическими реагентами пришлось повозиться, благо, что открытый Дагером процесс в моем времени тайной не являлся. В соответствии с ним посеребренная пластинка подвергалась действию паров йода, после чего на зеркальной поверхности образовывалась пленка йодистого серебра. В результате засвечивания в камере обскуре в течение 3–4 часов на пластинке появлялось едва заметное изображение. При проявлении применялись пары ртути. Для фиксирования изображения Дагер сначала использовал горячий раствор поваренной соли, а затем перешел на тиосульфат натрия (применение тиосульфата для создания растворимой соли серебра открыл Гершель в 1819 г.). Дагеротипия позволяла получать высококачественные фотографические изображения. Когда дагеротипы рассматривали под определенным углом, они выглядели как позитивное изображение. Недостатком дагеротипов была невозможность их размножения. Также дагеротипия была неприменима и в полиграфической технологии, потому что для изготовления печатных форм нужны фотоформы – изображения на прозрачной основе.
– Ваши химические опыты связаны как-то с взрывчатыми веществами? Может быть они излишне пожароопасные? В чем их суть?
– Изучаю способность некоторых веществ, например, солей серебра, изменять свои свойства (цвет, растворимость и т.д.) под действием света в «камере обскура».
– Хм … ладно, так и запишем …
Допрос продолжался еще минут десять.
Мой американский паспорт у меня изъяли, взамен выдали карточку.
– По прибытию в столицу вам следует с этой карточкой в обязательном порядке явиться к Петербургскому обер–полицмейстеру в губернское правление.
– Хорошо.
Оспаривать бюрократические процедуры было бы бесполезно, оставалось лишь смиренно соглашаться. Следом за мной в куда более быстром темпе допросили моих слуг, и также изъяли их паспорта.
На следующий день, в Кронштадте, к борту нашего корабля причалила лодка с лоцманом, судно по указанному им курсу легло на ветер и уже к обеду, столпившиеся на палубе пассажиры, с любопытством рассматривали черепичные крыши зданий, протыкающие небо шпили, позолоченные купола и колокольни храмов русской столицы. Вдоль гранитной набережной медленно проплывали здание Биржи с великолепным портиком и монументальными маяками, белые колоннады образовательных учреждений, жилых особняков, казарм и дворцов. Некоторые известные мне здания и сооружения Северной Пальмиры еще только строились. Тот же Исаакиевский собор с Невы совсем не просматривался, ну так его и начали строить совсем недавно, только четыре года назад.
Наконец корабль добрался до Английской набережной и бросил якорь напротив здания таможни. Здесь мне пришлось долго общаться с сотрудниками Таможенной пограничной стражи, декларируя ввозимые в Россию грузы и выплачивая ввозные пошлины. Таможенники долго и придирчиво рассматривали багаж и груз, расспрашивали об оборудовании, листали книги и бумаги. Какой-то особой цензуры сейчас в России не было, а всех иностранцев априори не записывали в шпионы, эти веяния распространятся только при Николае Палкине.
Типографское оборудование оставил храниться на таможенном складе, а сам вместе с прислугой и ручным багажом вышел на улицу. У здания таможни дежурили извозчики. Наняли четырёхместный экипаж и покатили в местную гостиницу, по пути созерцая архитектурные красоты русской столицы.
Ночь в гостинице прошла кошмарно, донимали клопы. Злой и не выспавшейся послал Стаха с Ником в ближайшую аптеку за покупкой скипидара или уксуса, приказав Дженни по возвращении ирландцев обработать ими наши комнаты. А сам, облачившись в английский редингот (riding-coat – костюм для верховой езды), наняв дежуривший у гостиницы экипаж, отправился на прием к обер-полицмейстеру Гладкову.
Путешествуя на дрожках, чем-то неуловимо напоминающих мне азиатские велорикши, созерцал в пути не столько красоты Петербурга, сколько спину извозчика, заодно вдыхая источаемые ароматы трусившего впереди коня. Хотя, честно говоря, было не до красот. Неимоверно огромная и полноводная Нева, смотрящаяся особенно грозно на фоне низких своих берегов, навевала на меня какое-то чувство тревоги, особенно актуального на фоне недавнего моего морского путешествия.
Миновав по каменному мосту Екатерининский канал, экипаж выехал на Садовую улицу, прямо к Управе благочиния. Соскакивая с дрожек, сунул в руку извозчика ассигнацию, на что услышал обиженное «Маловато будет …». Еще на выходе, проходя ресепшен гостиницы, я узнал примерный диапазон цен на услуги извозчиков, а потому переплачивать не собирался.
– В следующий раз о цене проезда сразу договаривайся, чтоб маловато не было! – кучер вступать в дискуссию не стал, а лишь обиженно запыхтел, поправляя рукой свою чуть съехавшую на бок во время скачки суконную шапку расширяющуюся к верху тульей.
У флигелька, над которым красовалась табличка с соответствующей надписью местного «ОВД», гревшись на майском солнышке, дежурил полицейский, сразу же проявивший служебное рвение, поинтересовавшись моей личностью и целью визита. Выслушав мои ответы, он препроводил меня в здание, «передав с рук на руки» своему коллеге.
Лично принять посетителя Гладков не смог, так как генерал-лейтенант личностью оказался крайне занятой, будучи председателем «Попечительного совета о тюрьмах» в данный момент он инспектировал своих подопечных в одном из столичных острогов. Общался со мной нижний полицейский чин, будучи экипированным в уже знакомый мне по Кронштадту голубой мундир.
И разговаривали мы с ним примерно о том, о чем и в вышеупомянутом Кронштадте. Уточнить что-то у американцев относительно моей личности у здешних полицейских вряд ли получится, потому как до 1830-х гг. американских послов в России попросту не было. Первым настоящим «полномочным министром» САСШ в Санкт–Петербурге был Джон Куинси Адамс, который представил свои верительные грамоты царю Александру I 5 ноября 1809 года. Министр Адамс прослужил почти пять лет в Санкт–Петербурге во время наполеоновских войн, после чего безвозвратно покинул Россию, а нового «министра» на смену американцы полтора десятка лет не присылали.
Штатовский паспорт мне так и не вернули, он остался на хранении в жандармерии, зато на мое имя, а также на моих слуг были выписаны «билеты». Изготовлены они были на гербовой бумаге, поэтому пришлось раскошелиться на два рубля.
Что касается разрешения на открытие собственной типографии, то в Управе меня обломили, «отфутболив» аж к самому петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу!
На выходе из Управы свободных извозчиков не оказалось. Рядом были припаркованы лишь фельдъегерские экипажи, да пара верховых офицеров что-то, посмеиваясь, весело обсуждали, жестикулируя руками, да подкручивая усы.
Прошелся пешком до Английского проспекта, наняв очередного извозчика заехал в свою гостиницу, где англо-ирландцы вели химическую войну с клопами. В номере, в качестве образцов, я захватил американские газеты с моими рубриками, а также полный комплект всех своих изданных книг. На первом этаже гостиницы пообедал на скорую руку и направился в центр, к Адмиралтейству, на одноименный проспект, где дислоцировалось столичное градоначальство.
Пока экипаж трясся по выбоинам петербургской мостовой я с любопытством рассматривал свои новые российские документы. « … прибыл в Российскую империю в 1822 году 3 мая … Билет обер–полицмейстера … Дан на свободное пребывание в Петербургской губернии по 3 мая будущего 1823 года американскому подданному писателю Ивану Михайловичу Головину, … данному с тем, что по исполнению срока обязан он представить сей билет лично к возобновлению, в противном же случае подвергнется законному взысканию, на случай же выезда из губернии в другие Российские города или за границу должен явиться для получения установленного на выезд вида.
Приметы:
лета 30
рост высокий
волосы, брови темно–русые
глаза серые
нос, рот умеренные
подбородок, лицо вытянутые.
С подлинным верно …»
Да–с, почесал я свой темно–русый затылок, по России-матушке с таким докУментом особо не поездишь! Ну, да, ничего. Хорошо, что хоть меня ограничили Петербургской губернией, а не каким-нибудь Екатеринославом … Жить можно!..
Как я и подозревал, встретиться сегодня с генерал-губернатором не получилось. Да, что там с Милорадовичем, с трудом удалось попасть даже в его канцелярию! В очереди отстоял три часа, зато потом вниманием со стороны Федора Николаевича Глинки – правителя этой самой канцелярии при санкт-петербургском генерал-губернаторе я оказался вовсе даже не обделен, найдя в его лице то ли почитателя моего таланта, то ли друга – сразу не поймешь. Исходя из моих далеко идущих планов, появление этой заинтересованности ко мне со стороны Глинки было особенно важно и актуально.
Дело заключалось в том, что Федор Николаевич, будучи боевым офицером, полковником, орденоносцем, состоявшим в адъютантах при генерале Милорадовиче еще с 1805 года, не только интересовался литературой в практическом плане, описывая в «Письмах русского офицера» военные действия и бои против Франции (эти военные записки и принесли Глинке литературную известность), а также являлся председателем «Вольного общества любителей российской словесности», членами которого были целый ряд будущих декабристов, но и сам Глинка, что особенно важно, участвовал в деятельности декабристского «Союза спасения», затем вместе с М.Ф. Орловым и А.Н. Муравьевым основал «Союз благоденствия», входил в Коренную его управу, активно участвовал в деятельности «Северного общества». Это был первый декабрист, и далеко не из последних по своей значимости, с которым я здесь столкнулся лицом к лицу!
О политике с Федором, с которым мы почти сразу «перешли на ты» не обмолвились ни словом, что, в общем-то, и понятно, зато вдоволь поговорили о моей литературной деятельности. Глинка, оказывается, прочитал большую часть моих вышедших в печать книг, ну, а те, что он не сумел найти в Петербурге, я ему подарил, благо с собой они у меня имелись. Идею типографии для печатания еженедельной газеты с ребусами и отрывками переводов на русский язык моих ранее напечатанных и новых книг он горячо поддержал, что и неудивительно, от страстного литератора странно было бы ожидать иной реакции. Расстались мы на том, что Глинка клятвенно заверил меня, что будет лично ходатайствовать перед Милорадовичем в пользу открытия типографии, взял мои книги и образцы газет с тем, чтобы продемонстрировать их генерал-губернатору и пообещал мне устроить с Милорадовичем аудиенцию в самые кратчайшие сроки.
Ну и еще в свое «Вольное общество» Глинка зазывал и расписывал его, прям как «восьмое чудо света». Но в гости туда я совсем не спешил, скорее наоборот. Публика на тех литературных посиделках собиралась слишком уж специфическая, что называется «масон на масоне сидит и декабристом погоняет». Рано мне пока обзаводиться компрометирующими связями, сначала надо укрепить на берегах Невы свои позиции во всех смыслах этого слова, попытаться встроиться в здешнее общество. Измазаться с головы до ног в дурно пахнущие субстанции, с точки зрения нынешнего поколения властьпредержащих, я, надеюсь, еще успею.
Не прошло и двух дней, как я снова оказался на Адмиралтейском проспекте, но на сей раз не один. Перед тем как войти в кабинет петербургского генерал-губернатора Глинка полушепотом наставлял меня, склонившись к моему уху.
– Имею честь знать его высокопревосходительство очень давно, уже лет семнадцать. Михаил Андреевич, помимо всем известных военных заслуг на ниве служения Отечеству, является еще и страстным театралом! Да–да! В прошлом году он возглавил Комитет для составления нового проекта об управлении театрами. Не чужд он и литературы с поэзией.
Я вопросительно изогнул бровь.
– Так вот слушай, Ваня, скажу тебе по секрету, два года назад Михаил Андреевич лично допрашивал небезызвестного тебе Пушкина Александра Сергеевича по поводу его антиправительственных стихов и фактически спас его от ссылки в Соловецкий монастырь или Сибирь …
До конца дослушать Глинку не успел. Из кабинета Милорадовича вышел офицер–кавалерист, держа в руке письмо с печатями.
– Пошли, Ваня, – Глинка ободряюще слегка постучал мне по спине.
Милорадович предстал передо мной в блестящем генеральском мундире с крестами на шее и звездами на груди. Михаил Андреевич, по линии отца происходил из сербского дворянского рода, роста был среднего, с довольно большим носом; русые волосы, в беспорядке взъерошенные на голове по здешней моде, оттеняли слегка подчеркнутое морщинами продолговатое лицо.
При нашем с Глинкой появлении генерал-губернатор и член Государственного совета сидел за столом и, не спеша раскуривая трубку, изучал содержимое каких-то бумаг.
– Ваше высокопревосходительство, – я склонил голову, – имею честь отрекомендоваться …
Милорадович довольно бодро вскочил с кресла:
– Действительно, русский, а я, прочтя принесенные Федором Николаевичем американские книги и кроссворды, что-то даже усомнился в душевном здоровье своего старого боевого товарища, – Милорадович громко рассмеялся.
– Ступай Федор Николаевич, – обратился он к Глинке, – я с нашим американским гостем пообщаюсь tet–a–tet.
Глинка себя ждать не заставил, сразу же вышел, прикрыв за собой дверь.
– Ваше высокопревосходительство …
– Бросьте вы, милостивый государь, Иван Михайлович – Милорадович подошел ко мне вплотную и глядя мне в глаза чуть задрал голову, – поговорим по-простому, без чинов?
– В неофициальной обстановке, так сказать?..
– Интересные у вас англицизмы, молодой человек, никогда не слышал, но по существу сказано, верно. Если вас не затруднит, то не тушуйтесь, обращайтесь ко мне Михаил Андреевич. Я еще окончательно из боевого генерала в паркетного шаркуна не превратился.
Милорадович опять заразительно рассмеялся, видать настроение у генерала было хорошее.
Вышел я из апартаментов генерал-губернатора весьма довольный сложившимся между нами разговором. Милорадовича интересовал в первую очередь вопрос содержания планируемой газеты, а именно, буду ли я печатать в ней статьи и заметки политического характера. Такую возможность я категорически отверг, заявив, что моя газета будет носить исключительно развлекательный характер, как и планируемые к печати книги. Наглядный пример у Милорадовича был перед глазами – мои рубрики в американских газетах, как и вышедшие книги политики вообще не касались никаким боком.
Мое прошение на открытие типографии генерал обещался удовлетворить в самое ближайшее время в письменном виде, а Глинка, с которым я пересекся сразу после разговора с Милорадовичем, с готовностью пообещался мне помочь подыскать вариант с недвижимостью, которое могло бы совмещать две функции в одном – и жилые комнаты и типографию.
***
При посредничестве Глинки, с кем я так удачно свел знакомство, по долгу службы хорошо знавшим, где и у кого можно узнать интересующую меня информацию риэлтерского характера, мне уже через полторы недели удается приобрести в собственность недвижимость на Васильевском острове, по 16-й линии.
По мне, так это место очень даже удобное – недалеко от центра – той же Стрелки и Невского проспекта. Да и сам Васильевский остров непохож на остальной каменный Петербург, здесь преобладают сады и бульвары, особенно великолепные летом. Району не присуща излишняя столичная помпезность, так как, как ни крути, но сейчас 16-ая линия являлась окраиной столицы. Чем дальше мы углублялись по Большому проспекту от Первой линии, тем все тише и спокойнее становилось вокруг. За кустами и деревьями садовых аллей скрывались все более мельчающие дома. За 7-й линией появляются уже деревянные мостки вместо плитных тротуаров. За 12-й линией на глаза попадались только извозчичьи дрожки, да изредка пешеходы. Линии Васильевского острова имели протяженность до 2-х км, поэтому в глубине восточной части острова помимо жилой застройки было полным-полно, выражаясь современным языком, коммерческой недвижимости на любой вкус. В основном это были доходные дома, торговые лавки, трактиры, закусочные, всевозможные цирюльни, прачечные и тому подобные заведения, размещавшиеся на первых этажах зданий, часто встречались мастерские и иногда даже взгляд цепляли редкие учебные заведения с больницами.
Сразу за 18-й линией начиналось обширное Смоленское поле с лесом и кладбищем, на юго-западной оконечности острова переходящее в сады и огороды. С запада оно упиралось в Галерную гавань и селение при ней, к северу же от Смоленского поля лежал практически необжитой остров Голодай, соединенный с Васильевским островом через реку Смоленку двумя балочными мостами. Позднее остров Голодай будет переименован, вот ирония, в остров Декабристов. С юга, вдоль набережной Большой Невы вытянулись казармы Финляндского полка и здания кадетских корпусов – Горного и Морского.
Дом мне достался весьма богатый для своего квартала – отштукатуренная «под камень» деревянная двухэтажка. Бывший домовладелец, переезжающий на новое местожительство в Москву, по примеру своих успешных соседей-бизнесменов планировал свое жилье со временем превратить в местную гостиницу – доходный дом, достроив еще три жилых корпуса так, чтобы образовался «двор-колодец». Поэтому, вместе с домом в довесок купил вполне приличный земельный участок вокруг него. Лишние финансовые растраты, пущенные на приобретение дорогой столичной земельной недвижимости, меня совсем не огорчили, даже наоборот, порадовали, во всяком случае, в плане бизнеса, будет куда расти. Но во всей этой патоке присутствовала не слабая такая ложка дегтя – через пару лет как минимум первый этаж дома уйдет под воду во время будущего наводнения. Поэтому, до ноябрьского наводнения 24-го года никаким масштабным переустройством и строительством здесь я заниматься не собирался. Имеющихся размеров для моей скромной типографии пока достаточно.
Рядом со мной стояла Дженни, а чуть поодаль с какой-то непередаваемой игрой торжественных, но в то же время, мрачных, уморенных жизнью физиономий застыло немногочисленное семейство Окуловых – вольнонаемных слуг, доставшихся мне «по наследству» от старых хозяев. Это были муж с женой, проживающие прямо в доме, точнее говоря в подвале. Муж – Осип, мужчина лет под пятьдесят, специализировался в качестве дворника/истопника/кучера, жена – Мария, занималась в доме традиционной для женщин работой – готовка/стирка/уборка. Семейство Окуловых из всех своих потомков сохранило только девятилетнюю внучку Юльку, остальные же отпрыски – кто погиб, кто пропал, большинство же умерло по младости лет из-за болезней различного происхождения, на которые так богат петербургский климат, особенно вкупе с местными антисанитарными условиями.
Но первыми в новый дом запустил котов … э-э-э … Ника и Стаха. Тщательно пряча ухмылку, я наблюдал как ирландцы, войдя в переднюю, перекрестились на освещаемую горящей лампадкой старую, выцветшую икону.
Со стороны не раздался, а скорее проскрипел ржавой дверной петлей, недовольный комментарий от Осипа:
– И склониться пред Сыном Божьим не грех, не переломаетесь! Ироды! – после чего продемонстрировал, как нужно креститься. Ирландцы повторили, да и я вслед за ними тоже.
Дженни на все это действо взирала с явным неудовольствием. Ну, еще бы, у английских пуритан «идолопоклонничество» не в чести. Окрестить ее в православный обряд я даже и не пытался, да и жениться тоже, хотя она в последние дни что-то часто ходила прополаскивать желудок.
Перед покупкой дом и хозпостройки, естественно, были мною осмотрены, а потому надолго задерживаться здесь не стал. Женщин оставили хлопотать по хозяйству, а я вместе с мужиками до конца дня был занят переездом. Из гостиницы на телегах с ломовыми лошадьми перевезли оставшиеся вещи и оборудование.
Перед ужином мужская половина дома совместно посетила баню, заранее протопленную Осипом. Парились в ней и отмывались больше часа. Перекусив перед сном, все разбрелись по своим углам: мы с Дженни поднялись на второй этаж, ирландцы остались на первом, а Окуловы спустились вниз на цокольный этаж. Завалились спать уже глубоко за полночь и продрыхли «без задних ног» почти до полудня.
***
Собственная недвижимость на Васильевском острове по задумке одновременно будет служить мне не только жилым помещением, но и коммерческим – первый этаж дома и часть хозпостроек я был намерен превратить в типографию/издательство. Подобная практика по оборудованию «вольных» т.е. частных типографий в жилых домах в России процветала уже не первое десятилетие, поэтому, с точки зрения хронообывателей, ничего странного, экстравагантного или необычного в подобном решении вопроса не было.
Проблем с покупкой бумаги не возникло. В России на данный момент было больше сотни бумагоделательных фабрик, но везде, кроме Императорской бумажной фабрики в Петергофе, бумага производилась ручным полистным черпанием из чана с бумажной массой. Правда, в результате машинного производства (отлива) петергофская бумага стоила дороже бумаги ручной выделки, без коррупции здесь, видать, не обошлось. Ну, да, ничего страшного, бумагу я заказал не только в Петергофе, но и в других местах – в Ропше и непосредственно в самом Петербурге. Заодно объездил все эти предприятия, попутно знакомясь с местным инженерно-техническим персоналом и оборудованием. Ведь мне для типографии тоже нужно было дополнительно кое-чего заказать на местных заводах. Да и рабочих нанять тоже требовалось.