Отец Феона. Святой Сатана

Глава шестая.

Почти в то же время, когда отец Феона и Маврикий исследовали в лесу место своей страшной находки, в Гледенской обители случилось событие, весьма озадачившее монастырских насельников. Прямо во время службы Девятого часа20 через открытые настежь Святые врата на площадь у собора Живоначальной Троицы, громыхая колесами по деревянному настилу, стремительно въехала крытая повозка, запряженная парой взмыленных лошадей. Два сторожа из монастырских трудников висели на постромках конской упряжи и вопили в голос:

– Стой, леший, куда вперся в Святую обитель? А ну вертай взад!

В ответ, возница, приподнявшись на облучке и выпучив глаза полные паники и смятения, стегал бдительных стражей сыромятным кнутом, люто рыча и завывая:

– Пошли вон, обломы сиволапые! Зашибу!

На шум из собора вышел благочинный монастыря, отец Александр, занявший год назад освободившееся после старца Прокопия место. Осмотревшись, он решительно сбежал со ступеней храма и твердым шагом подошел к гомонящей толпе, к тому времени плотным кольцом окружившей повозку. Большая часть из собравшихся, очевидно, прибыла в обитель вслед за колымагой.

– Почто глотки дерете, православные? – произнес отец Александр резким как барабанная дробь голосом. – Здесь вам монастырь, а не городское кружало21!

Один из сторожей, находившийся ближе всех к благочинному, вскочил на ноги, отпустил лошадиную упряжь и, оправив задравшуюся однорядку, произнес, заикаясь от возмущения:

– Это всё он! – трудник указал кривым, заскорузлым пальцем на возницу, – ему говорят: нельзя на лошади в обитель без благословления, а он всё равно ломится!

Между тем, человек на которого указывал сторож торопливо спрыгнул с облучка и, нарочито замахнувшись на трудника длинной сыромятной плеткой, свободной рукой откинул полог повозки, блеснув дорогими перстнями на пальцах.

Трудник поспешил спрятаться за фыркающими в упряжи лошадьми, а отец Александр невольно отпрянул назад, напуганный столь очевидной враждебностью, проявленной неизвестным приехавшим в монастырь как простолюдин, на облучке, но одетого с придворной пышностью и богатством.

Незнакомец бросил на землю свой жуткий кнут, в его руках скорее похожий на боевое оружие нежели простое средство побуждения к послушанию, и, низко склонившись, смиренно попросил у отца благочинного благословления. Озадаченный отец Александр, перекрестил низко склоненную перед ним голову и дал поцеловать себя в руку и правое плечо. После чего хмуро спросил:

– Ты чего, озоруешь, раб Божий? В святом месте подобное недозволительно доброму христианину!

Незнакомец посмотрел на отца Александра ошалевшими глазами, опять напугавшими монаха и произнес сиплым, словно простуженным, голосом:

– Беда у меня, отче! Племянница, девица юная, весь день весела была и вдруг чувств лишилась и дух из нее словно весь вышел! Не дышит! Лекарь каркает, мол помрет скоро. Одна надежда на тебя, отче!

– На меня? – закричал пораженный отец Александр, и глаза его округлились от ужаса.

– Слышал я, живет в обители чудотворец, старец Иов. Будто знает он прошлое и видит будущее. А еще говорят, что одной молитвой может исцелить любого! Допусти к нему, отче, во имя Христа!

Отец Александр нахмурился.

– Живет обители сей праведный инок, это правда! – качнул он головой, – только скажу тебе, что большую часть историй про него люди сами и сочинили.

– А ты все равно допусти.

Благочинный раздосадовано прикусил нижнюю губу и отрицательно качнул головой.

– Старец Иов уже третий день в затворе наедине с Господом! Он не примет тебя. Лучше иди в храм и помолись о своей племяннице. Хочешь, я помолюсь о ней вместе с тобой?

Проситель раздраженно раздул ноздри и тяжело засопел. Обернувшись назад, он кивнул головой пятерым молодчикам, стоящим отдельно от других посетителей монастыря. Все пятеро без лишних слов засучили рукава своих тёмно-красных косовороток.

– Это чего это? – спросил вмиг оробевший отец Александр, глядя на их молчаливые, лишенные всяких переживаний лица.

– Я, Иван Желябужский, – жестко произнес его собеседник, – московский дворянин, а племянница моя Мария Хлопова, наречённая царем невеста. Вот теперь подумай, монах, что будет коли она умрет, а ты ничего не сделаешь?

Отец Александр побледнел, сглотнул сухой ком в горле и опасливо посмотрел на Желябужского.

– Идите за мной, – произнес тихо и, обернувшись, медленно пошел в сторону хозяйственного двора.

Иван Желябужский махнул рукой. Пятеро холопов осторожно извлекли из повозки бездыханное тело молодой девушки и осторожно понесли за ушедшим хозяином. Следом из телеги, кряхтя и охая, выбрались, на ходу оправляя одежды, еще две женщины и один мужчина. Та что моложе – звалась Прасковьей и приходилась Желябужскому женой. Старуха была Ивану матерью, а Марии родной бабкой. Величали ее баба Маня, вдова славного «делателя» города Рыльска, воеводы Андрея Хлопова.

За старухой шел, слегка припадая на левую ногу, лекарь Преториус, одетый в длиннополое иноземное платье черного цвета, напоминающее монашескую рясу. В одной руке он держал свой неразлучный сундучок «скрыню», а другой все время поддерживал чудной для русского глаза берет красного цвета, более всего похожий на перевернутую бадью. Горбун не переставал занудливо причитать, упрекая всех вокруг себя в варварстве и научном невежестве.

– Это есть obscurantis,22 – бубнил он в спину бабы Мани, с трудом подбирая русские слова. – Это никак не можно быть! Нарушение баланса жизненных соков ведет к пагубным для жизни болезням, а все четыре гуморы в теле госпожи Марии пришли в совершенный беспорядок, который уже невозможно исправить, тем более какому-то невежественному монаху.

– Mors levis donum ultimum est, que fortuna dare potest23, – добавил лекарь, веско подняв указательный палец высоко над головой.

– Цыц, упырь, – прервала его разглагольствования сердитая баба Маня, которой надоело слушать бесконечные жалобы учёного чухонца. – Ты нашей веры не тронь! Сам только и можешь, что клистир ставить, да кровь пускать.

– Это не вера, это obscurantis! – упрямо повторил лекарь непонятное старухе заморское слово, за что тут же получил крепкий подзатыльник, от которого его нелепый красный берет слетел с головы прямо под копыта лошадей из их упряжи.

– Пошел вон, басурманин, – не на шутку рассердилась старуха. – Наша вера – не твое дело! А упорствовать будешь, живо в холодном остроге окажешься.

Обескураженный таким исходом лекарь остался на месте извлекать из-под возка свой головной убор, а строгая баба Маня заковыляла догонять далеко ушедших вперед родственников и слуг.

Тем временем отец Александр уже стоял в пыльной и пустой подклети старой казенной палаты у одного из крохотных помещений, которое облюбовал для уединения и молитвы старец Иов. Сквозь рассохшуюся дверь из кельи в коридор пробивался тонкий лучик света от тусклой лампадки. Огонек светильника единственный указывал на обитаемость комнаты. Никаких звуков изнутри не доносилось.

Благочинный, смущенно кряхтя, заглянул в большую щель между иссохшими досками двери. Посередине кельи стояла почерневшая от времени сосновая колода, в которой, смиренно сложив руки на груди, лежал старец Иов. Лежал тихо, без движения, закрыв глаза. Даже дыхания не было слышно, и было совершенно не понятно, жив ли он, или уже отошла в мир горний со святыми молитвами его чистая душа.

Соблюдая монастырский порядок, отец благочинный скороговоркой прочел Исусову молитву. Ответом ему была тишина. Выждав полагающееся время, он второй раз прочел ее с тем же успехом. Не дождавшись ответа в третий раз, он постучал в дверь.

– Аминь! – хрипло произнес старец, продолжая лежать в гробу. – Какое дело заставило тебя, отец Александр, прервать мою молитву? Или ты забыл, что я в затворе?

– Помню, отец Иов, однако дело государевой важности, и потому прошу тебя покинуть затвор!

– Никакой государь не может помешать монаху молиться. Я не выйду. Ступай с миром. А людям, что за тобой стоят, так и скажи, что отец Иов передал: молитва – полпути к Богу! Пусть молятся и обрящут.

Отец Александр молча посмотрел на спутников и обреченно развел руками. Стоявший за его спиной Иван Желябужский в отчаянии рванул ворот кафтана, точно тот душил его, и упал на колени перед дверью затвора.

– Отче, не погуби! Девица юная, невинная. Умирает. Днем еще щебетала, как птичка божья, а теперь лежит бездыханная. Пошто несправедливость такая? Помоги, отец Иов! Ты же можешь! Не дай злодейству свершиться!

В келье послышался скрип старой колоды, и голос старца произнес:

– Девица? Как звать?

– Мария Хлопова, отец Иов!

Дверь резко распахнулась. Старец осмотрел собравшихся острым пронзительным взглядом и кивнул, указывая на девушку, лежащую на руках слуг.

– Она? Заносите ее в келью. Кладите и убирайтесь вон.

– А куда класть-то?

Слуги растерянно озирались по сторонам, в поисках подходящего места. Иов рассердился.

– Тут есть что-то кроме колоды?

– Нет отче!

– Ну, значит, в колоду и кладите.

Выпроводив из кельи слуг и родственников девушки, Иов захлопнул перед их носом дверь со словами.

– Утром приходите!

– А что же нам до утра делать? – спросил за всех взволнованный дядя царской невесты.

– В храм идите. Молиться! – проворчал суровый старец. – Добрая молитва со дна моря достанет!

Посчитав ответ исчерпывающим, больше он не произнес ни слова. А донельзя взволнованным и огорченным родственникам ничего не оставалось, как последовать его простому совету.

Глава седьмая.

Всю суету и превратности наступившего дня устюжский воевода Петр Стромилов пережил со свойственным ему хладнодушием и стоическим спокойствием. В конце концов решив, что сделанного им сегодня вполне достаточно, он с чистой совестью отправился в светёлку предаться послеобеденному отдыху, которого его чуть было не лишили обстоятельства. День был воскресный, оттого его присутствие на службе не было обязательным. Легко убедив себя этими соображениями, Стромилов, уткнувшись носом в пуховую подушку, уже через мгновение начал выдавать замысловатые трели с причмокиванием, присвистом и громовыми раскатами.

Из состояния сна праведного воеводу вывел гомон в сенях. Из подклети доносился громкий шум и площадная ругань, которая, впрочем, не смогла пробудить в нем непреодолимого любопытства, свойственного обычным людям в подобных обстоятельствах. Стромилов просто перевернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего, полагая, что для искреннего проявления «сыновьей» заботы и неравнодушия к родному очагу у него есть полный дом челяди.

Впрочем, выспаться ему на этот раз все равно не дали. Как только шум утих, послышались поспешные шаги по лестнице, и в светёлке заскрипели половицы.

– Хозяин, беда пришёл! – услышал он голос татарина Касима, служившего у него привратником. – Балшой человек с Москва прискакал. Дерётся, однако! Тебя кличет.

Стромилов оторвал голову от подушки и изумлённо посмотрел на слугу. Касим стоял в дверном проёме, неловко переступая с ноги на ногу, и прикрывал ладонью левую сторону лица.

– Грабли опусти! – приказал воевода.

Касим послушно опустил руку. Под уже заплывшим левым глазом багровел свежий синяк внушительных размеров.

– Вот это слива! – невольно восхитился Стромилов, поднимаясь с кровати и натягивая халат. – Славно он тебя отделал, басурманин!

– Иблис проклятый! – зашипел Касим, плюясь слюной ярости.

– Ладно, пойдем, посмотрим, что за гость незваный в дом явился.

Воевода, неспешно запахивая полы парчового халата, двинулся к лестнице. Касим подобрал лежащую на лавке у входа саблю и протянул хозяину.

– Зачем? – удивился Стромилов.

– У-у, шайтан! Злой шибко! – убежденно заявил татарин, кивая головой.

Стромилов пожал плечами, но саблю все же взял. Вдвоем они спустились вниз. В сенях, оседлав лавку как коня, сидел простоволосый, поджарый мужчина в короткополом походном кафтане. Натренированный глаз воеводы сразу подметил свежий сабельный рубец на боку и дыру от мушкетной пули на правом рукаве дорогой чуги24 незнакомца.

– Ты кто таков? – требовательно спросил воевода, выходя на середину сеней. – Чего буянишь в чужом доме? Давно батогов не получал? Прикажу казакам, живо на съезжий двор сведут, да взгреют дюжиной горячих…

Незнакомец, словно прицеливаясь, уставился холодным взглядом в переносицу воеводы и тихим змеиным голосом прошелестел:

– Это ты у меня, Стромилов, сейчас в холодную отправишься! Я тебя в пыль сотру. Ты у меня до конца жизни у церкви Христа ради подаяния просить будешь!

– Да кто ты такой? Чего тебе надо? – возмутился воевода, пораженный наглостью незнакомца, смевшего угрожать ему в его собственном доме.

– Я – начальник Земского приказа Степан Проестев и здесь не забавы для, а по государеву делу!

Жесткий и высокомерный тон гостя казалось не терпел возражений и полагал полное себе подчинение, но Юрий Яковлевич был тоже не лыком шит. За долгую службу всякого повидал.

– Чем докажешь? – заорал он, свирепо вращая глазами. – У меня таких Проестевых, каждый день по пучку, каждую седмицу по поленнице! Бумага у тебя имеется? Без бумаги я – апостол Петр, а вот кто ты, я не знаю?

Проестев неожиданно усмехнулся, скривив тонкие, почти бесцветные губы и, порывшись за пазухой чуги, вытащил свиток, скрепленный государевой печатью

– Читай, крапивное семя! – протянул он грамоту воеводе.

Стромилов рывком развернул и внимательно изучил документ. Под пристальным взглядом гостя проверил на свет водяные знаки, и лицо его мгновенно озарилось редкостным радушием и любезным участием.

– Прости, Степан Матвеевич, не признал. Богатым будешь!

Проестев еще раз криво усмехнулся и убрал свиток обратно за пазуху.

– Я-то, точно буду! – произнес он едко, – а вот про тебя того же сказать не могу!

Озадаченный Стромилов только руками всплеснул.

– Да что ты мне все стращаешь, Степан Матвеевич, скажи наконец, что я сделал?

– Что ты сделал воевода, я пока не знаю, а вот что не сделал, могу сказать. Где девица Мария Хлопова?

– Где? – переспросил воевода, выпучив от удивления глаза. – Ну увезли ее в Гледенскую обитель. Люди говорят – кончается девка. Выживет – нет, одному Богу известно.

Проестев нахмурился и тяжело засопел.

– Если она там, то почему ты здесь?

– А я ей что доктор? – сердито огрызнулся воевода. – Чем я ей помогу?

От негодования Проестев вскочил на ноги и крепкой рукой с силой прижал собеседника к стене.

– Ты, Стромилов, совсем дурак? У тебя царская невеста отходит, а ты подушку ухом давишь и совершенно не причем!

– Так невеста вроде порушенная?

– Кому порушенная, а кому настоящая. Едут к тебе порученцы царские, девице чин возвращать.

– А чего ко мне?

Стромилов выглядел обескураженным и слегка оробевшим. Очевидно, что новость застала его врасплох. Проестев огляделся и утомленно махнул рукой.

– Ехали в Нижний, да свернули, узнав, что Хлопова на богомолье в Устюге. Обошёл их за Никольском по лесным стежкам.

Стромилов посчитал в уме и сокрушенно пробормотал, теребя бороду.

– Так это рядом совсем!

– Думаю, дня через два жди гостей, – согласно кивнул Проестев и бросил сердитый взгляд на Стромилова.

– К слову сказать, знаешь ли ты, воевода, что у тебя под городом поляки разбойничают? Едва живым от них ушел!

– Ишь ты! – с деланным участием покачал головой Стромилов. – В прошлом году, под зиму, казалось всех кончили?

– Выходит не всех, – резко перебил Проестев, – пятеро их было! Троих я положил, двое остались!

– Нешто троих? – в голосе воеводы послышалось искреннее уважение к собеседнику. – Тотчас распоряжусь облаву устроить! От меня не уйдут!

– Ладно, не суть, – досадливо отмахнулся начальник Земского приказа, – расскажи про Хлопову? Только подробно, не упуская мелочи!

– А чего рассказывать-то, Степан Матвеевич? – Стромилов помялся, подбирая слова. – Приехали третьего дня. Как ссыльных поместил у себя в гостевой половине, под надзор. Все хорошо было до сего дня. А сегодня вдруг упала в горнице, и дух из нее вон!

– Подробнее, воевода, – раздраженно повысил голос Проестев, – подробнее, с кем была, что делала, кто заходил?

Стромилов почесал затылок, вспоминая.

– С дворовыми девками сидела, вышивала. Приходила ключница, принесла пряники с пастилой, которые Мария Ивановна любит без памяти. Потом доктор, государем присланный, заходил. Принес шкалик с микстурой. Он его каждый день носит. Да еще старуха Балабошка тайком заглядывала.

– Кто такая?

– Знахарка местная, – Стромилов немного смутился, – сам не проверял, но люди говорят, хорошо чечуй заговаривает25

– Понятно.

Проестев на мгновенье задумался, уставившись в крашенные доски пола. Мысли его были проворны, а решения стремительными.

– Расскажи мне про доктора?

– Да чего рассказывать? Обычный немец, только, сволочь, горбатый.

– Ты хоть бумаги его видел? Подорожную, врачебные аттестации, кто выдал, когда?

– Обижаешь, Степан Матвеевич, первым делом проверил! Подорожную подписывал дьяк аптекарского приказа Вьялица Потёмкин. Я его руку еще по Москве помню. С остальными бумагами тоже всё в порядке. Да в чём-дело-то?

– А дело в том, что филин ты ушастый, а не воевода. Не посылал государь к своей невесте никакого доктора. Понял?

На лице Стромилова мгновенно отразились смятение, страх и пылкое желание кипучей деятельности одновременно.

– Да я его на ремни распущу, я ему…

Рассказать, какие еще безумные казни он придумает для самозванца, воевода не успел. Проестев остановил его словоизлияния, жестко усадив на лавку.

– Вот что, воевода, ты в это дело не лезь. Без тебя разберутся. Бери коня и скачи в Гледенский монастырь. Твое дело – Хлопова. Молись, чтобы девица выжила. А потом будешь ходить за ней по пятам и не дашь волосинки с её головы упасть! Понял?

– Помилуй, Степан Матвеевич, что я ей нянька что ли? – завыл от обиды Стромилов. – У нее сторожей хватает… Уж прости, сударь мой, но это дело не для меня!

Проестев больно схватил воеводу за плечо и посмотрел ему в глаза своим жутким немигающим взглядом, словно пытался распилить его пополам.

– Ты не понял, Юрий Яковлевич, это не просьба и не предложение. Ты будешь охранять царскую невесту даже ценой собственной жизни. Если я прикажу, ты за ней не только ходить, ты носить за ней будешь… этот, как его?

Проестев защелкал пальцами, вспоминая забытое им слово.

– Чего носить-то? – хмуро поинтересовался Стромилов, обиженно сопя.

– Ну, это, – наморщился Проестев – жопа с ручкой?

– Ночной горшок, что ли?

– Точно, – облегченно выдохнул начальник Земского приказа, – спаси Христос! А теперь поспеши в обитель и о том, что я здесь, никому!

– Да понял, не дурак! – буркнул Стромилов уязвленно.

Он вышел за дверь, и через некоторое время со двора донеслось лошадиное ржание и удаляющийся топот копыт.

Проестев расслабленно потянулся и завалился на лавку у окна, но услышав шорох, резко поднялся на локтях. Всеми забытый татарин Касим всё еще стоял в дверях, не зная, что ему делать?

– А-а, нехристь, ты еще здесь? Ну и хорошо! Сходи к ключнице, пусть принесет мне чего-нибудь из снеди. С утра ничего не ел!

Касим стоял в дверях и не двигался, рассуждая, правильно ли будет выполнять поручения незваного гостя. Но Проестев умел быть убедительным.

– Чего встал, как истукан? Иди исполняй. Не зли меня!

Привратник неуклюже поклонился, прикрывая ладонью подбитый глаз и отправился искать ключницу, на ходу сокрушенно цокая языком и приговаривая:

– У-у, шайтан!

Глава восьмая.

В покоях Великой Государыни инокини Марфы Ивановны, занимавших добрую четверть Вознесенского монастыря, несмотря на теплый июльский день, все окна были наглухо закрыты железными ставнями и плотно занавешены бордовым дамастом, вышитым зелено-голубыми ирисами, розами и геральдическими коронами. От обилия ослопных свечей, чадящих низкие сводчатые потолки обители, трудно было дышать, но тихие, молчаливые черницы, деловито снующие по комнатам, казалось не испытывали никаких неудобств. Не проронив ни слова, они словно бестелесные тени возникали и таяли в многочисленных нишах, арках и дверных проемах покоев матери-царицы.

На невысоком каменном возвышении у большой изразцовой печи, в резном кресле из темно-палевого мореного дуба величественно восседала дородная старуха с корявым, битым оспинами лицом, одетая в черные монашеские одеяния. Инокиня Марфа даже в девичестве особой красотой не отличалась. Скорее уж дурнушка с мужскими чертами и грубым голосом. Да и происхождение её из костромских дворян было далеко не завидным. Как при этом Ксению Шестову удалось выдать за близкого родственника царя первого московского красавца и щеголя Фёдора Никитича Романова, было для многих загадкой. Поговаривали разное. Неведомо чьи интересы преследовал и какие договоренности узаконил сей брак, но событие это, на первый взгляд малозначительное, в итоге имело весьма серьезные и неожиданные последствия, до основания перетряхнувшие устои на тот момент достаточно крепкого и весьма самонадеянного государства Московского.

Как бы то ни было, но справедливость требует сказать: что бы ни лежало в основе их союза, семья Романовых получилась крепкой. Жили без большой любви, но в добром согласии. Шестерых детей родила Ксения Фёдору, однако пережить младенчество выдалось лишь двоим. Старшая –невзрачная и хворая Татьяна, наскоро, выданная за князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского, по малому времени после свадьбы слегла и вскорости отдала Богу свою тихую душу, оставив опечаленного супруга бездетным вдовцом. Только четвертый по счету, любимый, трепетно опекаемый матерью и многочисленными тетками, Мишаня пережил смутное лихолетье, ошеломившее русскую державу. Уцелел там, где сгинули многие более знатные и вероятно более достойные, но менее приглянувшиеся «слепому» проведению соискатели пошатнувшегося престола. Когда Господь не спешит быть узнанным, он являет миру свою волю посредством случая! Михаил Романов весьма неожиданно для многих был провозглашен русским царем! То, чего десятилетиями интриг и заговоров добивался для себя его отец, Михаил получил почти без борьбы и без особого желания, со своей стороны.

Государь утомленно откинулся на спинку просторного резного кресла из позолоченного ореха. Юная монастырская послушница с предельной осторожностью помогла пристроить больные ноги молодого царя на бархатные подушки, стопкой лежащие перед ним на полу и, поклонившись сперва матери, потом сыну, молча скрылась за дверью. Царь погладил себя по мучительно ноющему колену и посмотрел на мать. Взгляд его был изнурен и кроток.

– Не по душе мне наш разговор, матушка. Не понимаю я Вас! – произнес он с укором, продолжая недавно начатую беседу.

Инокиня Марфа нахмурилась и в сердцах ударила посохом об пол.

– А понять меня, Миша, несложно, – произнесла она грубым, слегка дребезжащим, словно треснувший церковный колокол, голосом.

– Жениться тебе надо! Пять лет прошло с той злополучной истории! Что было, быльем поросло. А ты все ждешь чего-то?

– Вашими молитвами! – повысил голос, обычно смиренный царь, метнув в сторону матери колючий взгляд. – А три заморские принцессы, коих батюшка для меня сватал, в счёт не идут?

– Идут, государь мой. Только скажи, каков в тех делах исход был? – ехидно отразила мать выпад сына.

Михаил холодно пожал плечами и отвернулся.

– В том моей вины нет!

– Верно, нет! Виноват медведь, что корову съел, а и та не права, что за поле ходила! Я говорила, тебе нужна девушка русская. Тихая, богобоязненная и послушная. И обязательно по родству, из своих. Так оно завсегда надежнее! Вот Анна, Потапа Нелидова дочь, чем тебе не невеста?

– Опять Вы за свое, матушка… – поморщился царь, вытирая ладонью вспотевшую от духоты шею.

– Нет уж, ты послушай! – жестко перебила его Марфа, еще раз сердито стукнув посохом об пол.

– Аннушка, – девушка хорошая, скромная, почтительная. И красавица каких поискать! Опять же, Нелидовы род захудалый, да нам они – родня не последняя. За малую толику со стола верными псами престолу будут, а при верном псе, как известно, и сторож спит!

На круглом, добродушном лице Михаила от едва сдерживаемого негодования даже усы ощетинились.

– Мне ли говорить Вам, матушка, – произнес он сухо, – для многих права наши на престол весьма зыбкими представляются, иные нечестивцы меня без робости самозванцем кличут. Одному Богу ведомо, сколько усилий приходится прилагать, чтобы ворам этим рот закрыть. Да на каждый роток не накинешь платок. Во всяком случае, пока. Так что не след Вам, матушка, огонь смуты маслом тушить!

– Это как же так?