Вышка для бизнесмена

– Сколько нам ехать? – поинтересовался Лев.

– По хорошей погоде – часа четыре, а сейчас – не знаю, – честно призналась она.

– Собирайтесь, – предложил ей Гуров. – Чем скорее отправимся, тем быстрее я вернусь в город, чтобы заняться вашим делом.

Обрадованная Елена бросилась переодеваться и собирать сумку, а оставшийся на кухне Гуров, размышлял о превратностях судьбы, а именно: что могло связывать чистую, добрую, наивную, доверчивую и домашнюю Лену и битого-перебитого жизнью Гордея? И потихоньку отщипывал от пирога по кусочку и остановился только тогда, когда с изумлением обнаружил, что тарелка пуста. «Неудобно-то как, – смущенно подумал он. – Но ведь когда еще доведется такую прелесть попробовать». Появившаяся в кухне Елена при виде пустой тарелки радостно улыбнулась:

– Понравилось?

– Необыкновенно вкусно, – искренне сказал Гуров.

– Я нам сейчас в дорогу покушать соберу, – пообещала она и захлопотала.

– Зачем? – удивился он.

– Меня мама всегда учила: собираешься в дорогу на день, бери продуктов на три – мало ли что случиться может, – обстоятельно объяснила Елена.

– Но я ведь все съел, – смущенно сказал он.

– Да что вы! У меня еще есть, с мясом, – отмахнулась она.

Елена достала из шкафа еще один пирог, нарезала его, тщательно упаковала, заварила и залила в большой термос чай, а в большую пятилитровую бутыль – воды из-под крана, сложила все это и салфетки в отдельный пакет. Гуров смотрел на нее и радовался, какая же она хозяйка замечательная, жена из нее получится – цены нет, и ведь любит такого типа, как Гордей.

– А вода-то нам зачем? – спросил он.

– На всякий случай, – удивленно ответила она.

Елена прихватила еще и сумку со своими вещами, и они отправились в путь.

Как только они выехали за город, Гуров остановился и, достав свой сотовый, в котором стараниями заботливого Воронцова была местная сим-карта, попросил Елену сказать ему номер телефона Гордея. Девушка тяжело со всхлипом вздохнула и продиктовала. Тот ответил немедленно.

– Гордей? – сказал Лев. – Гуров моя фамилия.

После секундного замешательства раздался удивленный голос:

– Здравствуй, Лев Иванович. Если ты по мою душу, то напрасно, я уже давно не при делах.

– Знаю и звоню по совершенно другому поводу, – успокоил его Гуров.

– Помощь какая нужна? – недоуменно поинтересовался Гордей. – Так в области вроде все спокойно.

– Поинтересоваться хочу: тебе такое имя, как Дмитрий Николаевич Щербаков ничего не говорит? – спросил Лев Иванович.

– Погоди, – Гордей на секунду задумался. – Да нет, Николай Ильич Щербаков – это да, председатель областного суда. А вот Дмитрий…

– Это его сын, – объяснил Гуров.

– А-а-а. Понял я, о ком ты. Слышал о таком. Но никаких дел с подобными субъектами не имею, – неприязненно заявил он. – Если мне баба потребуется, то я бабу и найду, а не этого… Ну, не знаю, как поприличнее выразиться.

– То есть о его нетрадиционной сексуальной ориентации ты знаешь? – уточнил Гуров.

– Ни для кого не секрет, – буркнул Гордей.

– А ведь это именно он вчера у Елены и был. Они еще с института дружат, все пять лет рядышком просидели, – ласково объяснил ему Лев Иванович.

– Ты чего несешь? – растерялся Гордей. – Так это что же получается?.. Он ей что, подружка, что ли?

– Вот именно. Подружка, – подтвердил Гуров.

– Чего же она молчала? – взревел Гордей. – Могла бы ведь русским языком все объяснить.

– А ты ей хоть слово вставить дал? – невинно поинтересовался Лев Иванович и напомнил: – Ты ее с грязью смешал и дверью хлопнул.

– Но раньше-то она ничего про него не говорила, – начал оправдываться Гордей.

– Боялась, что ты их дружбы не одобришь, – объяснил Гуров.

– Твою мать! – заорал тот, а потом спросил: – Она с тобой рядом?

– Рядом, но телефон я ей не дам, – решительно заявил Гуров. – Или ты ей еще не все гадости сказал?

– Да о чем ты говоришь? Я ж извиниться хочу! – взревел Гордей.

– Считай, что я твои извинения ей уже передал, только не простит она тебя. Да таких, как она, сейчас уже даже днем с огнем не найдешь. Чистая, добрая, работящая, тебя, дурака, любит. А ты ее последними словами, – добивал его Гуров и с сожалением в голосе посоветовал: – Так что вспоминай теперь о том, что была такая в твоей жизни, и попытайся найти хоть отдаленно на нее похожую, только это вряд ли.

Гуров выключил телефон, в котором еще раздавались крики Гордеева, и убрал его в карман.

– Лев Иванович, а почему вы мне не дали с Ванечкой поговорить? – обиженно спросила Елена.

– Пусть помучается. Будет знать в следующий раз, как на вас орать. Дайте мне свой телефон, – практически потребовал Лев Иванович. – А то ведь он сейчас позвонит, и вы ответите. И вся моя воспитательная работа пойдет насмарку.

Словно услышав Гурова, в сумке Елены зазвонил ее сотовый.

– Дайте сюда, – повторил он. – Поверьте, я знаю, что делаю.

Поколебавшись, Лена со вздохом все-таки отдала ему свой телефон.

– Ванечка теперь мучиться будет. Переживать, – грустно сказала она.

– Ему это только на пользу. Ну что, поехали дальше?

Вообще-то, этим звонком Гуров хотел не только объяснить Гордееву, как тот ошибся в Елене, но преследовал и другую цель, о которой девушке пока знать не следовало, – не рук ли Гордея эти нападения, вдруг он решил ей так отомстить? Лев Иванович не стал включать радио – ерунду, которую обычно передавали, он на дух не переносил, – и попросил Лену рассказать ему что-нибудь. А о чем могла говорить такая девушка, как она? Только о своей семье. И сделал он это специально, чтобы уже сейчас попытаться понять, не враги ли этой семьи инициировали ее похищение, а в том, что это была именно попытка похищения, а не просто нападение, он ни секунды не сомневался, потому что уж в чем, в чем, а в этом Гуров разбирался. Как он и предполагал, она начала говорить о своих родных. Очень скоро полковник знал уже всю подноготную семьи Задрипкиных-Ведерниковых.

Отца звали Василий Семенович, мать – Анфиса Сергеевна, а имена братьев, их жен и детей Гуров даже запомнить не пытался – вряд ли пригодится. Вся эта большая семья занималась фермерством, и хозяйство у них было, как и говорили Воронцовы, не только большое, но и богатое, потому как они и сами вкалывали с утра до вечера, и работников, хоть и немногочисленных, таких же нанимали. Когда средства позволили, выстроили они себе большой дом со всеми удобствами, где все вместе и жили, причем совсем не в тесноте.

Еще в доме жила кошка Бандитка благородных помоечных кровей, которая целиком и полностью оправдывала свою кличку, потому что отличалась совершенно неукротимым характером. Выдержав в своем котеночьем детстве неравную схватку с крысой, она вышла из нее победительницей, оставив, правда, на поле битвы половину уха и кончик хвоста, что не мешало ей пользоваться оглушительным успехом у всех окрестных котов. С тех пор Бандитка объявила всем без исключения грызунам войну до полного истребления, чем еженощно и занималась. Правда, доставалось от нее и птицам, так что вольер для кур был огорожен сеткой-рабицей не только со всех сторон, но и сверху. Даже сейчас она, хоть и выхаживала свой выводок, но на охоту выходила регулярно и очень успешно, каждое утро демонстрируя хозяевам несколько задушенных крыс или мышей, за что с плохо скрываемым удовольствием выслушивала совершенно заслуженные дифирамбы Анфисы Сергеевны и других женщин – мужчины в семье были сдержанны и чувств своих напоказ не выставляли.

Сам дом охраняла Найда, огромный серый волкодав, чей большущий вольер стоял недалеко от крыльца – в этой семье все было огромным, под стать мужикам. Единственный человек, которого она беспрекословно слушалась, был Василий Семенович, а всех остальных просто снисходительно терпела, как принадлежащее хозяину одушевленное имущество вроде кур, поросят, коров и прочей живности. Днем она всегда была внутри, и хозяин выпускал ее только ночью, чтобы она могла свободно, не на цепи, побегать по двору, и без намордника, что начисто отбивало у всяких проходимцев охоту позариться ни чужое добро. У Найды, как у всякой чистопородной собаки, имелся официальный «муж» по кличке Витязь, кобель уже вовсе устрашающих размеров, к которому Василий Семенович ее регулярно возил, причем расплачивался не щенком, а деньгами, чтобы снова не ездить и не отрываться от хозяйства. Сейчас же Найда тоже выхаживала своих детей и постоянно переругивалась с Бандиткой, котята которой уже подросли и в поисках приключений постоянно вылезали на крыльцо, а заботливая, несмотря на буйный нрав, мама-кошка утаскивала их обратно, шипя в ответ на оскорбления собаки-соседки. Естественно, что ее чистопородные щенки в наше беспокойное время были в большой цене и хоть стоили очень дорого, но, судя по отзывам тех, кто их купил, деньги эти вполне оправдывали и люди на них записывались заранее.

Бабкой же травницей оказалась Полина Николаевна, мать Анфисы Сергеевны, старуха с действительно очень крутым нравом, из зажиточной семьи, державшая всех, включая ныне покойного мужа, под каблуком. Когда-то давно она была категорически против брака своей единственной красавицы-дочери с голодранцем Задрипкиным, который красотой как раз не отличался, но зато был здоров как медведь да и габаритами ему мало уступал. Анфиса с отцом и Василий ее все-таки укланяли, и она скрепя сердце дала согласие на брак, но предупредила будущего зятя, что если дочь на него хоть раз пожалуется, то проклянет она его страшным проклятием. А поскольку, по общему мнению, знахарки с ведьмами мало чем отличаются друг от друга, Задрипкин воспринял это всерьез. Василий, который до сих пор без памяти любил свою жену, из кожи вон лез, чтобы доказать теще, что не зря она ему когда-то поверила: смолоду ломил за троих, работая от рассвета до заката, так что прожила Анфиса за его спиной, как королева. Но несмотря на это, внуков своих Полина Николаевна не больно-то жаловала – в отца ведь пошли, что лицом, что фигурой, но вот когда родилась внучка, да еще копия Анфисы, сердцем смягчилась. Она хоть после смерти мужа и осталась одна, но в дом к зятю переезжать отказалась, и жены внуков постоянно бегали к ней, чтобы прибраться и покушать приготовить. Единственное, что ее огорчало: что уйдут ее знания вместе с ней, потому что еще в маленькой Елене разглядела, что нет и не будет в девочке никаких способностей к знахарским делам, а людей старуха видела насквозь.

Как бы мимоходом, Гуров завел разговор об охоте и, выяснив, что у всех мужчин в доме имелись ружья, да еще не по одному, а стрелять из них и женщины были обучены, успокоился окончательно.

Счастье великое, что все это Гуров узнал, пока они еще ехали по тому, что с большой натяжкой можно было назвать трассой, потому что, когда они с нее съехали, стало уже не до разговоров.

Гуров умел ругаться – жизнь научила, но делал это редко. И можно сказать, крайне редко, только тогда, когда этого требовало дело или выходил из себя так, что сил сдерживаться уже не было. Это и был тот самый второй случай – дорога была такая отвратная, что приличных слов не нашел бы и доктор филологических наук. Вслух Лев Иванович все-таки ничего не произносил, а ругался беззвучно, что называется, себе под нос. После прошедшего ночью сильного дождя, заполнившего ямы водой, ехать приходилось очень медленно, передвигая колеса машины практически вручную, потому что под любой лужей могла скрываться такая ямища, что попади туда машина, без посторонней помощи не выбраться и пришлось бы идти за трактором. К довершению их бед снова начался дождь, и ехали они, точнее, тащились вперед с черепашьей скоростью.

Но это их не спасло и они застряли. Хорошо, что, как выяснилось, Елена с детства умела водить не только легковую машину, но и все, что движется на четырех колесах – в этой семье сызмальства работали все, – и Гуров посадил ее за руль. Сам же он в своих моднющих ботинках вылез из машины и попал прямо в жидкую и холодную грязь. Попытка найти в багажнике резиновые сапоги, перчатки, лопату или еще хоть что-нибудь, что помогло бы в данной ситуации, успехом не увенчалась – видимо, Воронцову никогда не приходилось ездить по таким дорогам, а исключительно по асфальту. А то, что Гуров отправится черт знает куда по бездорожью, Юрию Федоровичу и в голову прийти не могло. Лев попытался было вытолкнуть машину, но безрезультатно, и пришлось ему подкладывать под колеса все, что только смог найти на обочине – благо, всякого мусора там хватало, но этого оказалось недостаточно. Тогда он стал выдирать голыми руками с корнем буйно разросшиеся сорняки, ободрав себе ладони в кровь. Ноги он, естественно, промочил, да и сам вымок до нитки.

Когда они все-таки выбрались, тут-то вода и пригодилась, чтобы хоть немного руки отмыть, а в аптечке нашелся йод, которым Елена беспощадно обработала ему руки, как он ни сопротивлялся. Они решили воспользоваться этой передышкой, чтобы немного отдохнуть и перекусить, хотя из-за работавшей на полную мощность печки ароматы внутри от сохнувшей прямо на теле одежды и обуви витали соответствующие. Конечно, можно было, извинившись перед Еленой, снять туфли и дальше вести машину в носках, но не зная, что еще их ждет впереди, Гуров от этой мысли отказался. И, как показало самое недалекое будущее, оказался прав, потому что вылезти ему пришлось, хоть и один только раз.

Поев, они отправились дальше, и когда приближались к явно подозрительному месту, Елена, благо, в ее вещах были сапоги – девушка она была предусмотрительная и знала, какая дорога им предстоит, – отправилась на разведку, чтобы проверить, что впереди, так что вымазались оба, как черти.

Когда же они, проехав райцентр, направились в сторону деревни родителей Елены, дорога оказалась до того ужасной, что вся предыдущая казалась паркетом.

– Лена, мне Юрий Федорович говорил, что к вашей бабушке постоянно очень непростой народ ездит, так что же они не могут нормальную дорогу сделать? – возмутился Гуров.

– Так богатеи эти на своих машинах и так проезжают, а летом они на катерах приплывают – деревня-то наша на берегу речки стоит, а некоторые даже на вертолете прилетали. Ей-богу, так и было, – девушка даже перекрестилась, чтобы подтвердить истинность своих слов.

Ох, и дорого обошелся им этот недолгий разговор: потому что отвлекшийся от дороги Гуров не обратил должного внимания на небольшую с виду лужу, которая оказалась залитой водой ямой. Тут-то они снова и застряли, и все их злоключения повторились. К счастью, большущую ямищу недалеко от въезда в деревню, через которую, по словам Елены, люди ездили только с молитвой, кто-то засыпал щебенкой, так что хоть здесь им повезло. В результате они провели в дороге не четыре часа, а все шесть.

Но всякая дорога, даже самая отвратительная, когда-нибудь да кончается. Они остановились у больших железных ворот стоявшего на окраине деревни и видимого над высоким забором большого дома, и Гуров предложил:

– Лена, давайте не будем волновать ваших близких и скажем, что на вас просто напали хулиганы, от которых я вас так неудачно защитил.

– Да что ж вы такое говорите, Лев Иванович! – запротестовала она. – Неудачно! Да что бы со мной было, если бы не вы? И потом, ведь все так и было. Хулиганы на меня и напали.

– Так, да не так, Елена, – возразил ей Гуров. – Я думаю, что вас пытались похитить – зачем бы иначе они вас в машину тащили?

– Ой! А я об этом и не подумала. – От испуга девушка побелела как мел.

– Все страшное уже позади – в вашем родном доме найдется кому вас защитить, – успокоил ее полковник и пообещал: – А я, как в город вернусь, тут же займусь этой историей.

Гуров посигналил и тут же раздался оглушительный и разъяренный лай собаки, потом открылась калитка, и к ним вышел высоченный мужик с крайне неприветливым выражением тяжелого простецкого лица и грубо спросил:

– Чего надо?

– Папа! Это я! – крикнула Елена из окна машины.

– Ты? Чего ж не предупредила? – разом меняя тон, удивился он, а потом, разглядев ее лицо, спросил: – Значит, этот гад тебя не только бросил, так еще и избил. И после этого у него, паразита, наглости хватило сюда явиться? Да я же его голыми руками на куски порву, – угрожающе проревел он, направляясь к дверце водителя, то есть к Гурову.

«А что? Этот может», – подумал Лев.

– Нет, это не Ванечка. За рулем не Ванечка. Это полковник полиции Лев Иванович Гуров. Просто на меня хулиганы напали, а Лев Иванович меня не только защитил, но и сюда привез, – закричала она, выпрыгивая из машины.

– И точно не он – на фотках-то совсем другой был, – растерянно сказал отец Елены. – Ну, извини, мужик. Надо же, настоящий полковник, – от удивления он даже головой покрутил. – А за дочку спасибо.

– Бывает, Василий Семенович, – сказал Гуров, выходя из машины и протягивая руку.

– Откуда меня знаешь? – вытаращился тот.

– Да Елена дорогой мне о вашей семье рассказывала, – объяснил тот.

– А нам о Льве Ивановиче в институте рассказывали, – похвалилась Елена. – Он человек в милиции… То есть в полиции, – поправилась она, – известный. А сейчас ему к нашей бабушке надо.

– Не проблема. Завтра отведем – сегодня-то уж куда? Поздно. Не молоденькая она у нас, – пообещал ее отец и тут он, увидев туфли Гурова, невольно воскликнул: – Да кто ж по нашим дорогам в таких башмаках ездит?

– Времени переобуваться не было, Василий Семенович, – развел руками Лев Иванович.

– Сгубил же обувку вконец, – покачал головой тот и предложил: – Ты машину во двор загоняй.

Он пошел открывать ворота, а Елена бросилась в калитку – не иначе как предупредить в доме, какой гость к ним прибыл.

Гуров въехал во двор и вышел из машины. Весь их разговор происходил на фоне непрекращающегося лая собаки, и теперь Гуров ее увидел – это было нечто. Назвать ее собакой язык не поворачивался, это была собачища, у лап которой крутились крупные щенки.

– Серьезный зверь. Я даже не думал, что такие огромные бывают, – сказал Гуров Василию Семеновичу.

Они наконец-то вошли в дом. Елена, видимо, уже убежала в свою комнату приводить себя с дороги в порядок, а Гуров при виде сиявшего, как яичный желток, пола остановился. Увидев стоявшие на грубом домотканом половике возле двери вымазанные грязью до самого верха голенищ сапоги Елены, он стал разуваться прямо на нем. Оставшись в носках, он не знал, что делать дальше – носки были ничуть не чище туфель и перемазали бы пол так же, как и те. Уже немолодая, но все еще очень красивая женщина, судя по сходству, мать Елены, заметив его мучения и неприглядный вид, только руками всплеснула.

– Ой, Левушка! – по-домашнему воскликнула она. – Да как ты вымок-то! Я сейчас тебе сухонькое принесу и ты переоденешься. А там и баньку затопим, чтобы ты согрелся.

– Да не беспокойтесь, Анфиса Сергеевна, – отказался он и попросил: – Лена сказала, что у вас душ есть, так я под горячим постою и все обойдется.

– Так пойдем, я тебе покажу, где он у нас. Я тебе чистенькое и полотенца на стульчик положу, а вещи свои ты за дверь выбрось. Я их и постираю, и выглажу потом.

– Не надо, Анфиса Сергеевна… Неудобно же. Им просто высохнуть надо и все! – отбивался он.

– Не спорь со мной, Левушка, – попросила она. – Мне для хорошего человека нетрудно. Да и какой труд-то? Машина стирает, не я. Это не прежние времена, когда я на всю свою семью одна горбатилась.

Гуров устал так, что играть дальше в политес сил у него уже не оставалось, и он сдался. Выложенная кафелем душевая была самая настоящая, и он долго стоял, с наслаждением прогреваясь под горячей водой, а когда открыл дверь, увидел, что, кроме большого банного полотенца и толстых, колючих «бабушкиных» носков, там лежала одежда таких богатырских размеров, что только покачал головой. Одевшись, он оглядел себя и хмыкнул – впечатление было такое, как если бы ребенок надел отцовский костюм. Он закатал рукава и брючины, надел носки, в которых ногам сразу стало тепло и уютно, и в таком виде появился в комнате, где уже был накрыт большой стол, вокруг которого собралось, как он понял, все это немалое семейство, включая женщин и ведших себя на удивление спокойно разновозрастных детей. Взглянув на братьев Елены, Гуров вспомнил, как Федор сравнивал их с железобетонными плитами перекрытия, и понял, что преувеличением это не было: мужики в этой семье были настоящими гигантами, причем самым мелким из них был сам отец – вот она, акселерация в действии.

– Ты что, мать, ничего поменьше для гостя не нашла? – сварливо спросил отец семейства.

– Да я и так ему Лешкин спортивный костюм дала, который тот еще в школе носил, – оправдывалась та.

Гуров сел за стол, и Василий Семенович взял графин, чтобы разлить по рюмкам какую-то явно домашнюю настойку или самогон. Гуров накрыл свою рюмку и на вопросительный взгляд хозяина молча ткнул себя пальцем в левый бок.

– Желудок? – спросил тот.

– Поджелудочная, – объяснил Гуров.

– Один черт! – отмахнулся хозяин. – Не бойся, это лечебная, она тебе не повредит. Теща моя ее готовит. Она у нас знахарка знатная, тебя быстро вылечит, она и раковых на ноги ставит, если вовремя обратиться.

– Все равно рисковать не буду, – отказался Лев Иванович.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать Василий Семенович. – Тогда бери со стола что тебе по нраву и не стесняйся.

Гуров был голоден как волк, но клал себе на тарелку только то, что, как он считал, ему не повредит, с тоской думая о том времени, когда лопал все подряд, не заботясь о последствиях. Разморившись от тепла, он тихо мечтал о том, чтобы поскорее лечь спать, когда раздался бешеный лай Найды.

– Это кого же нелегкая принесла на ночь глядя? – удивился отец.

Он поднялся и вышел с одним из сыновей, но почти тут же вернулся и, сорвав со стены ружье, бросился во двор, а Анфиса Сергеевна и остальные сыновья – следом за ним. «Вот только перестрелки мне не хватало!» – подумал Гуров и выбежал следом. Не сказать чтобы увиденная им картина леденила кровь, но последствия могли быть самыми печальными. В вольере, не обращая внимания на щенков, бесновалась Найда, которая, почувствовав, что пришел враг, рвалась в бой. На высоком крыльце, с которого было видно все, что происходило за воротами, стоял Василий Семенович и держал на прицеле Гордея, за спиной которого стояли три джипа, а охрана, явно повинуясь команде хозяина, держалась в стороне. За спиной же Василия Семеновича стояла Анфиса Сергеевна, заливаясь слезами и прижав руки к груди, уговаривала мужа:

– Отец! Васенька… Родной мой, любый ты мой… Опусти ружье. Христом богом тебя прошу. Не пачкай ты об него рук, не бери греха на душу! Посадят ведь тебя, а то и убьют! Что мы тогда все делать будем? Пропадем же мы без тебя! По миру пойдем. Погибнем…

Причитать-то она причитала, но и пальцем до него не дотронулась, понимая, что в такой момент одно неосторожное движение – и может грянуть выстрел.

Наконец, наверное, успокоившись, Василий Семенович опустил ружье и, откашлявшись, угрожающим тоном хрипло сказал:

– Вали отсюда подобру-поздорову, пока цел.

– Не поговорив с Аленушкой, я никуда не уйду, – твердо заявил Гордей.

– Ах ты, разговорчивый какой нашелся, – заорал хозяин. – Сначала с грязью ее смешал, а теперь приехал разговоры разговаривать? Да я тебя, гада, в бараний рог согну!

– Батя. Ну, дай ты мне хоть извиниться перед ней по-человечески! – попросил Гордей.

– Нашел батю! Родственничек! – бушевал Василий Семенович. – Так бы и врезал тебе.

– А ты врежь, – предложил Гордей.

– И врежу! – пригрозил хозяин.

– И врежь.

– Допросишься сейчас Уже допросился! – заявил дошедший до точки кипения Василий Семенович.

Отставив ружье, он спустился с крыльца, взял стоявшую возле него лопату и бесстрашно вышел за ворота. Подойдя к Гордееву, он размахнулся и врезал ему черенком лопаты по спине – тот даже не дрогнул, тогда Задрипкин ударил второй раз, но с тем же успехом. Он замахнулся в третий, но тут Гордей сказал:

– Будет, батя. Пар выпустил и хватит.

– Паразит ты, – уже более спокойным тоном сказал Василий Семенович. – Черт с тобой. Пошли в дом! Только, прежде чем с Еленой встретишься, ты с нами поговоришь.

Охрана Гордея осталась на улице, а сам он прошел вслед за хозяином во двор, где при виде Найды невольно остановился и присвистнул:

– Ну и зверь! Кутенка не продашь?

– Расписаны уже и аванс взят, так что губы не раскатывай! – охладил его хозяин.

В столовой ни женщин, кроме Анфисы Сергеевны, ни детей уже не было, сидели только братья Елены, и стол был накрыт заново. Увидев Гурова, Гордей подошел к нему и протянул руку:

– Спасибо тебе, Лев Иванович. Если бы не ты, так и не понял бы я, что к чему.

– И тебе не болеть! – сказал, как обычно, Гуров.

– Садись, Ванечка. Покушай с дороги, – радушно пригласила гостя Анфиса Сергеевна. – И на Василия Семеновича ты не сердись – уж очень он дочку нашу любит.

– Ты скажи лучше, Иван, как ты умудрился так дочку мою обидеть? – не удержался и все-таки влез в разговор Василий Семенович.