Fide Sanctus 1

Вот какого хрена девчонки, что не прочь о нём потрепаться, живут в комнате именно со мной?

Из-за сплетен, которые вечно переполняют наш гадюшник, я рискую вспоминать пальцы в шрамах чаще, чем хочу. Впрочем, с «гадюшником» я лукавила. Мне нравилась эта скрипучая, потрёпанная и ворчливая общага. Если бы только не большинство студентов, населяющих её.

Оставив бесплотные попытки учиться, я раздражённо встала из-за стола, взяла наушники, легла под одеяло, с наслаждением откинула голову на подушку и включила телефон. Лучше было бы продержать его выключенным всю ночь – отдохнуть от Димы – но уж очень хотелось перед сном послушать Linkin Park. Эти аккорды ничуть не надоели даже за бесконечные репетиции.

– The cycle repeated… As explosions broke in the sky3… – проникновенно запел Честер.

И музыка тут же смолкла: из-за входящего звонка. Я недовольно приоткрыла глаз: нет, это был не «Дима». Это была, чёрт, его перспективная тёща.

– Да, алло, – устало сказала я, выйдя в коридор.

– А ну перезвони ему! – без приветствия заорала она. – Быстро перезвонила! Думаешь, толпами попрут, если его пошлёшь?! Ты не представляешь, какие бывают! Он отличный парень!

Опять ей нажаловался; вот же говна кусок. Решил подложить мне сегодня побольше свиней.

– И не подумаю, – угрюмо отрезала я. – Нахамил и кинул трубку – пусть перезванивает сам. У нас с тобой очень разное понимание того, кто такие отличные парни.

– Нет, ну посмотри на неё! Упёртый баран! Волк-одиночка! А тебе надо, чтобы бухал?! Или…

– Или чтобы не пытался всё решать за меня и скандалить, если я не позволяю! – Я злобно прошла до шумной, переполненной кухни и вернулась к двери комнаты. – Или чтобы видел во мне человека, а не свои домостроевские иллюзии!

В трубке звякнул звук входящего смс. А вот и продолжение повести от Димы; будь он неладен.

– «Иллюзии»! – сурово передразнила мать. – Повыучивали слов! А кто ещё будет решать, если не он? Что ты человеческого решишь, с твоей нахрапистой звериной натурой?! Бедный Дима, ну почему ему не попалась милая мудрая девочка? Влюбился и мучается! Вот бы мне встретился такой золотой парень, когда я была такая, как ты!

Когда я слушала эти беззаботные оскорбления, внутри будто разливали жидкий азот. Но я давно перестала опровергать её слова обо мне. Это было слишком унизительно и бесполезно. Она обожала штрафовать меня за уважение к себе, но я быстро уяснила, что это уважение стоит любых штрафов. Хочет считать себя человеком второго сорта – пусть считает; тётке почти полвека. Но я не собиралась позволять сраному Диме управлять моей жизнью просто потому, что я родилась женщиной, а он – нет.

– Давай-ка тормози! – отрезала я. – Я сама разберусь. Ты его считаешь золотым – супер, дарю. Беги под венец. Будешь Света Шавель. Огонь. Звучное имя. Такое только у тебя и у Майкла Джексона.

В голове мелькнуло, что я, как и эта Марина, «как будто прям одинока». При том, что у меня с переменным присутствием были Витя, Майя, Лина… Неужели у этой Марины нет даже таких?

– Хамка ненавистная! Кто тебе ещё правду скажет, если не мать?! Вечно злая, как собака! Давай, гавкайся с ним, бросай того, кто терпит твои деспотичные выходки!

– Мои деспотичные выходки? – с беспомощной злостью переспросила я.

– Клади трубку, милая, – прошептала Верность Себе. – Не верь. Правда – это то, что ты сама думаешь о себе. Ничего не говори, она не услышит. Ей просто хочется считать тебя очень плохой.

– Ну за что Светлане Константиновне такая неблагодарная, жестокая дочь? – страдальческим голосом бросила Верность Другим. – За что ей и Диме эта вечная беда?

Вернувшись в комнату, я хмуро сбросила вызов и замерла. Нет, звякнувшее входящее было не от Димы. На экране горело сообщение с незнакомого номера. Всего четыре слова: «Курица, надеюсь, в безопасности?» Это мог написать лишь один человек.

Откуда он знает мой телефон? Хотя не всё ли равно?

Рассеянно улыбнувшись, я напечатала: «Благодарю. В полной». Смс пришло около часа назад: пока Самсунг спал на полке. Он уже наверняка отчаялся получить ответ.

– Ну если бы ответ был не нужен, вопросительный знак бы там не стоял, – рассудила Интуиция.

Не успела я включить музыку, пришло новое смс. Опять только четыре слова: «Ты её хорошо спрятала?» Здесь просилась реплика котёнка Гава. Интересно, вспомнит он, откуда эти слова?

– Зачем ты вообще будешь отвечать? – Верность Другим строго кивнула на фотографию Шавеля.

– Есть такое слово – «надо», – сварливо отрезала Верность Себе.

Накрывшись одеялом, я искоса посмотрела на Лину и Настю, которые продолжали обсуждать «парня Марины», и не сдержала ухмылку. Сюрреализм какой-то.

Свят

28 октября, среда

– Папа зря решил, что ты будешь жить отдельно! И тебе там тяжело, и мне тут одной грустно!

Я лениво наблюдал за пустой дорогой. Не верилось, что в это время дня машин так мало. Как и не верилось, что Рома сделал что-то толковое, полгода назад отселив меня на Белые Росы.

Раз в год и палка стреляет.

– Святуш, я платье купила, – внезапно томно протянула она. – Глянешь, смотрюсь я в нём или нет? Скажешь, красивая ли женщина твоя мама. А может, и сходим наконец куда-нибудь? Выгуляю обновку.

Я поморщился, ожидая от светофора зелёной подачки. Твою мать, Олег и в этом прав? За спиной Ромы Ира «назначает своим мужиком» меня, а в присутствии мужа угодливо пляшет под его дудку.

– Я тысячу раз просил не звать меня Святушей. А с выгулом платья пусть Рома помогает, нет?

– Ну как хочешь. – В её голосе опять зазвучала капризная тоска. – Не говори ему, что я тебя звала.

Она уже давно часто ходила как в воду опущенная, а в этом году совсем погрустнела. Держала глаза на мокром месте и липла ко всем подряд малярным скотчем: как будто очень боялась быть одна.

Впрочем, сегодня беседа с Иркой ни на йоту не помутнила настроение: несмотря на шаблонную осеннюю погоду – слабое солнце продержалось в небе всего пару часов – я с самого утра по-идиотски улыбался. И что удивительно, не ощущал боли в лице, которая появлялась при светских улыбательных упражнениях. Видимо, болят лишь улыбки, притянутые за уголки и наклеенные на рот.

Припарковавшись, я вышел и посмотрел в сторону переулка с общагой. Сегодня Олег уже должен был прийти; больничный ему закрыли. Видно его не было. Я ухмыльнулся и толкнул дверь в корпус. Наверняка опять выйдет из дома со звонком. Надо занять ему место.

– СВЯТ РОМАНЫЧ! – заорал голос Шумского.

Кинув куртку на гардеробную стойку, я энергично пошёл ему навстречу. Сегодня не хотелось таскаться по коридорам, как унылый сгусток, – даже несмотря на строительную пыль вокруг.

Пожав мою ладонь, препод вкрадчиво поинтересовался:

– Слышал, вы уже определились с темой? Рановато третьекурсникам в октябре думать о курсовой! Особенно тем, у кого под носом столько альтернатив в виде очаровательных сокурсниц!

Пень ты трухлявый, а всё туда же.

Щёлкнув ручкой, я сунул её в нагрудный карман, наклеил на лицо почтение и сухо сказал:

– Да, определился. «Право и религия в современном мире».

Мясистое лицо препода приняло озадаченное выражение. Сейчас попытается сослаться на…

– А отец одобряет ваш выбор? Роман Алексеевич не считает эту тему несколько… специфичной?

Я промолчал, еле согнав с лица ироничное раздражение.

– Но вы, Свят, можете, конечно, – какую бы тему ни выбрали – рассчитывать на всестороннюю мою поддержку. Как носитель своей фамилии… Уверен, вы меня понимаете.

– Непременно, Андрей Николаич, – сказал я тоном, каким обычно прощаются.

Запахнув на необъятном животе пиджак, Шумский как бы между прочим бросил:

– Раз уж мы побеседовали, раскрою вам секрет, который вам собираются раскрыть к обеду. Подопечные кафедры вашего батюшки в связи с ремонтом с завтрашнего дня – то бишь, с четверга – переезжают в главный корпус. Роман Алексеич с трудом, но добился этого – и даже того, чтобы среди недели вас перекинуть, а не уже с понедельника. Не хочет он, чтобы вы тут дышали краской. Говорит, голова не варит у вас, все никакие уже. Что на сессии будете делать.

– Главный корпус? – не веря своим ушам, переспросил я. – Это где… физики и филологи?

– Да. – Шумский воодушевлённо помахал рукой пробежавшей мимо лаборантке. – По улице Ожешко. На четвёртом этаже там физики, а вы будете делить второй и третий этажи с филологами.

– Не с теми, которые на белорусском говорят? – как можно беспечнее протянул я.

– Нет, – засмеялся препод. – С иностранцами. Скажите старосте. Вышел он со справки?

– Сегодня Олег уже будет, да, – пробормотал я. – Конечно, я передам ему.

Завернув за угол, я обогнул груду мешков со шпаклёвкой, услышал звонок и ускорил шаг.

Долбаное руководство кафедры вряд ли окружило бы студентов такой отеческой заботой, если бы знало, что это принесёт удовольствие сыну. Чёрт; почему бы кому другому не сообщить Марине, что я – кафедра уголовного права и криминологии – переезжаю в главный корпус, а она – кафедра международного права – остаётся здесь? «Конечно, я передам Олегу». Вот кто будет недоволен. Неторопливый старостат. Ходил в универ из общаги за минуту, а теперь в троллейбусах тереться.

Я так и сяк теребил в мыслях минусы, чтобы выложить их перед Мариной, сохраняя чертовски расстроенное лицо. Но в голову, как назло, лезли только плюсы.

Там отличная столовая. Всё красиво стилизовано. Визуальный рай. Хороший ремонт.

И на третьем этаже лингвисты.

Там лучшее оборудование. Новейшие компьютеры в свободном доступе. Огромная библиотека.

И на третьем этаже Уланова.

…Вчера мы переписывались до полуночи. Старт дался мне нелегко. Она – как и должна была, впрочем, провинциалка – повела себя по-хамски: не отвечала на первое смс больше часа. А когда наконец ответила, полегчало всего на пару грамм. «Благодарю. В полной».

Три слова? Всего три слова. Одно из которых «в», твою мать.

– Непривычно, самовлюблённое пугало? – развеселился Внутренний Прокурор. – Плевать она хотела на твои текстовые конвульсии. Не позорься, лучше читай экономическую теорию до рассвета.

– Чушь, – возразил Адвокат. – Он и так сделал ей одолжение, первым начав диалог.

– У неё-то не было его номера. – Внутренний Судья окинул подчинённых снисходительным взглядом. – Ну а меньше слов употребляет тот, кому более безразлично.

Адвокат охнул так, словно его задели за живое.

А встречный вопрос? А бабские семьдесят процентов диалога?

Вспомнив пикапское правило получаса, я нехотя отложил телефон и продолжил читать про «спрос и предложение». Гордячка отвечала так долго, что лучше было бы молчать не полчаса, а вовсе до утра. Но в груди упорно звенела струна, подобная открытой «си». Что-то подсказывало: нет, не надо применять к клетчатой лучнице правила пикапа.

– А сама-то лучница правило успешно применила. – Прокурор задёргал бровью вверх-вниз.

Всё же послушав предчувствие, я хмуро набрал: «Ты её хорошо спрятала?» – и пожалел об отправке. Вопрос завуалированно попахивал чем-то вульгарным. Начал с курицы, закончил за упокой.

– Она и на первую чушь ответила только из вежливости, – внёс ясность Прокурор. – А ты тут же припечатал второй. Лишь подпитал её решение не замечать скудоумные письма с этого номера.

Но на этот раз ответ пришёл тут же. «О, я её очень хорошо спрятала. Я её съела». Нет, она не сочла вопрос пошлым, но… Стоп. Вроде это была цитата. Откуда? Что-то очень знакомое. Я рассеянно уставился в конспект и прочёл: «К примеру, вы изучаете спрос на комнатных попугайчиков или котят».

Ну конечно! «Я очень хорошо спрятал котлету. Я её съел», – сказал котёнок Гав своему приятелю: белому щенку с чёрным ухом. Котёнок Гав. Светло-коричневый. Золотистый.

Goldy.

* * *

«А какие ещё мультики ты любила в детстве?»

«Русалочку. Земляничный дождик. Карлсона. Простоквашино. А ты?»

«Чёрный плащ. Аладдин. Ёж в тумане. Мама для мамонтёнка».

«О, я всегда очень плакала от последнего».

«Я плакал над Герасимом в школе. Только не смейся:/»

«Я тоже. Когда он “мычал и протягивал барыне пряничного петушка”».

«Мне лестно быть тем, кому ты призналась в слезах над пряничным петушком».

«Мне лестно быть той, о сохранности чьей курицы ты вспомнил осенним вечером».

«Правда воруют?»

«Правда. У меня однажды палку сырокопчёной стянули, а однажды – целую сковороду плова».

…Забыв о пикапских требованиях к паузам, я весь день бегал пальцами по кнопкам. Теперь она тоже отвечала быстро – ужиная, я не успевал вытирать руки – но отправляя смс, всякий раз напрягался. А если ответа снова не будет целый час? Тогда придётся выбрать уважение к себе.

Но как же не хотелось пока забывать этот хамский провинциальный номер.

Я с трудом сдерживался, чтобы не рассказать ей новость о нашем переезде, но терпеть однозначно стоило: если что-то сорвётся, я заработаю репутацию балабола.

«Ничего себе, Вер. А можно держать холодильники в комнате?»

– Уже и вопросами на поддержание не брезгуем? – ехидничал Прокурор. – У Марины в комнате холодильник ведь стоял.

«Да. Мы в сентябре, как всегда, арендовали, но он спустя три недели стал плохо морозить. Я добилась, чтобы его заменили. На днях должны привезти другой. Пока держим всё на подоконнике».

Она «добилась»? Похоже, у неё в распоряжении есть мужик, решающий её проблемы.

«Нужна юридическая помощь? Можем накатать на них всех пламенные иски», – написал я и тут же осознал, до чего навязчиво и слабоумно это прозвучало.

«Нет, спасибо, Святослав. Юридическая нужна, но не исковая».

Вот ведь; так и зовёт полным именем. Плевала она на «можно просто Свят».

«Расскажешь, в чём суть?» – настрочил я. Ответ прилетел тут же: «Да. Потом».

Сказала, как отрезала.

Теперь писать что-то в ответ было довольно унизительно. Выбирал-выбирал, что блеять, – а разговор закончился как она хотела. Кинув тарелку в мойку, я прошёл в комнату и забрался под плед, взяв с полки «Дар психотерапии» Ирвина Ялома. Я далеко не обожал всякое такое чтиво, но хотел знать всё то же, что знал Петренко: чтобы ситуаций, когда он на что-то открывает мне глаза, стало меньше.

Прочитав пару страниц, я не понял ни слова: ум был занят другим. О какой юридической помощи она хочет попросить? Чёрт, пусть пишет даже если хочет подкопить знаний о гражданских махинациях.

Вера

Дима звонил уже третий раз, и трубку пора было брать: ибо себе дороже. А впереди простиралось непаханое поле полуночной учёбы. Фонетику и социологию я бы ещё разместила между сонными полушариями, а вот для шавельских тезисов ночлег искать не хотелось.

Отвлёкшись на это, я не заметила, как написала сторожу курицы про «юридическую помощь», – хотя ещё не решила, стоит ли задавать вопросы по курсовой именно ему. Видно, я просто искала повод написать на этот номер ещё парочку сраных сообщений. И было неясно, почему это не злит.

– Ты так и не перезвонила, зая. Я совсем не важен уже тебе. Полностью.

Да, он и правда проверял, перезвоню ли я после того, как он злобно кинет трубку. Ну что, утёрся? И вроде тут тоже – как и с матерью – всё былознакомо и известно. Но всё равно не могло не коробить.

– Чем сегодня занималась моя девочка? – не дождавшись ответа, спросил Шавель.

– Курсовой, заказами, домашкой. И выступлением на Хэллоуин, – с вызовом сказала я.

Давай, начинай опять скандалить, что я буду «как шалава» петь перед полным залом.

Стоило вспомнить его оскорбления – и в груди опять вспыхнул обиженный гнев. Сжав зубы, я сосредоточилась на рисовании. Ладони в порезах оседали на бумаге очень живо: их хотелось касаться. Я еле сдерживалась, чтобы не сделать Диме ещё одну гадость: похвастаться, что насчёт пения совсем не волнуюсь. Память давно связала слоги с нужными регистрами, и я была уверена, что спою хорошо.

– Я тоже о тебе думал, – страдальчески сообщила трубка. – Ты приедешь на выходных?

Немыслимо; он делал вид, что моего выступления просто не существует. Об извинениях за диагнозы, которых он мне надарил, явно не стоило и думать.

– Нет, не приеду, – отчеканила я. – И ты знаешь, почему.

– А хочешь, я приеду? Мне есть где переночевать. Крёстная дом строит. Он уже пригоден для жилья, и она рада похвастаться. У её мужа деньги водятся, он дальнобой. А она сама работает поварихой-раздатчицей в областной больнице. На многие отделения. И…

– Хватит! – перебила я. – К чему этот цирк? Тебе не удастся ничего добиться! Я буду выступать!

В трубке повисла тишина. Я хмуро склонилась к рисунку и прорисовала костяшки пальцев.

– Знаешь что, Вера? В последнее время ты стала очень далёкой. А я только и забочусь о нас.

Ну конечно; дело не в том, что ты унижаешь меня, а в том, что я стала «далёкой».

Верность Себе защищала рисунок от Верности Другим, готовой рвать это вопиющее творчество.

– Перестань обобщать, – твёрдо сказала я, кое-как усмирив вину. – Речь о конкретной вещи. Петь или не петь, решать мне. Я взрослый человек, а не твоя дочь. Я и так с сентября вечно виновата, что тебе мало общения. А Хэллоуин уже стал последней каплей.

– На твоём первом курсе и в начале второго мы говорили больше!

Ух ты; теперь он делал вид, что не существует и этого. Как же всё-таки изощрённо.

– На первом и в начале второго я не подрабатывала переводами! – Я в сердцах откинула карандаш. – А теперь я как белка в колесе! Сначала учусь, потом делаю заказы, а потом ты скандалишь со мной по телефону. У меня даже нет времени побыть… собой! Сделать что-то для себя!

Последние слова я почти выкрикнула; но не пожалела об этом.

– Зачем ты вообще делаешь эти переводы?! – В его голосе наконец появилось что-то искреннее – пусть даже это снова был упрёк. – Я могу давать тебе деньги, сказал же! Просто в этом месяце нужно Форд подшаманить, а раньше был готов давать – и в следующем…

– Мне никогда не были нужны твои деньги, Дима. Мне нужны мои. Мы больше не будем обсуждать это. Мне нравится и хочется зарабатывать своими мозгами. Своим любимым дел…

– Ясно! – Он издал звук, похожий на кряканье утки. – Тебе надо свободы в счёт нашего счастья!

Слова о моих «мозгах» он переносить не мог; перебивал как только, так сразу.

– Это довольно жутко, Дима, знаешь. Что я могу быть собой только в счёт нашего счастья.

– Быть собой – это надевать шлюшное платье и горланить балладки?!

Я закрыла глаза и скрипнула зубами; внутри росла невиданная злость. Вот сейчас она прольётся в микрофон, выльется у Шавеля из динамика, затопит его, его комнату, его город и мир его мечты.

– Быть собой, Дима, – это принимать решения. Без оглядки на твою злость. Без страха перед ней.

Я выбирала слова так тщательно, будто составляла доклад для ректората. Шавель подбор слов не оценил: в трубке что-то прошуршало, и экран погас. Кинув телефон на кровать, я обхватила голову – но это снова не помогло выдавить оттуда остатки его слов. Он слишком часто говорил то же, что я слышала в детстве. И эти слова не могли не болеть в каждом нерве.

Благо, за годы я перестала бояться быть для всяких деспотов «злой и плохой». Страшно подумать, во что бы превратилась моя жизнь, если бы я старалась быть для них «доброй и хорошей».