- -
- 100%
- +
Однако студенты – народ неприхотливый. Подумаешь, холод или ветер, их этим не возьмешь. Студент в университете подобрался на редкость цепкий до знаний, оптимистичный и веселый. В общем, как и вся молодежь.
Конечно же, Катя не вдавалась в такие подробности, как место расположения университета или степень его отапливаемости зимой. Ей хотелось одного – доказать всем и в первую очередь себе, что она способна... Что она способна...
Но на что? Пожалуй, на то, чтобы считаться взрослой. Еще бы, ей почти восемнадцать, так зачем же всегда и во всем слушать маму и папу? Взрослая она уже, сама знает, как жить и что делать с собственной жизнью.
Но тем не менее, Катя Ипатова искренне и без всяких задних мыслей любила папу, маму, бабушку, теток и дядек, многочисленных кузин и кузенов, а также своего ласкового кота Филю.
В тот день, когда Катя должна была узнать результаты последнего и самого грозного экзамена – сочинения, ее мама, Дарья Гавриловна, находившаяся в то время в отпуске, крутила на кухне компоты. Отпуск она планировала посвятить именно этому – домашнему хозяйству, подготовке Кати в университет и ремонту в зале. Ее супруг курсировал между дачей и домом, доставлял с берегов водохранилища, где у них был участок в восемь соток, ведра зрелой крупной вишни и наливных, подрумяненных солнцем помидоров. Несмотря на некоторые недостатки в плане экологии, пригороды Волгограда были чрезвычайно благодатным краем.
Дарья Гавриловна, заготавливая на зиму рацион витаминов, думала с волнением о том, поступит дочь в университет или нет. Ее Катя, любимая и долгожданная, одна-единственная. Если бы девочка знала... Но нет, она никогда не узнает, и никто не узнает. Эту тайну Дарья унесет с собой в могилу!
– Ну что, Даша? – спросил, входя на кухню, Александр Александрович, и ставя на пол два тяжеленных ведра с вишней. – Поступила Катя?
– Отнеси их сразу в ванную, мыть надо, – распорядилась Ипатова. – Саша, еще много?
– Завались, до черта, – вздохнул Александр Александрович, который в тот день уже второй раз приезжал с дачи домой, доставляя хозяйственной жене небывалый урожай вишни. – Так и прет, так и прет! И все жалуются. Значит, в следующем году не будет. Так всегда – то яблоки попрут, то персики, то виноград. В этом году вишня...
– Ладно, ладно, еще пару раз сумеешь обернуться, – сказала Дарья Гавриловна, словно и забыв о вопросе мужа. – Маме тоже надо подкинуть, а то мы и так за ее счет живем, долги никак не отдаем, будем хоть фруктами расплачиваться.
И потом, когда Александр Александрович вышел из ванной, вдруг сказала:
– Хоть бы позвонила, Сань, а? А то как ушла утром, так и нет ее. Сегодня же результаты по сочинению. А если у нее двойка? Может, поэтому и не звонит? А то сказала мне сегодня, ты уже уехал первым автобусом на дачу: «Мам, если я не поступлю, то пойду и утоплюсь». И чего ее нет, а?
В голосе Ипатовой слышалась тревога. Александр Александрович, который знал, что Катя иногда может ляпнуть какую-нибудь глупость, не думая о последствиях и реакции окружающих, старался не подавать виду, что тоже взволнован.
– Да все в порядке, Даша. Не переживай, она же всегда любила литературу, а по русскому языку у нее никогда больше одной ошибки не было. Поступила она, куда ей деться, вот и празднует...
– Ну ладно, Ипатов, нечего тебе тут топтаться, иди, иди, а то вишня поосыплется вся или добрые люди помогут собрать, – заявила Дарья Гавриловна. – Ой, батюшки, тут банка треснула! – И она метнулась к плите, на которой кипели, словно в адской кухне, трехлитровые банки, поставленные вверх дном в большой кастрюле.
Едва Александр Александрович ушел, как раздался звонок. Ипатова метнулась в прихожую, костеря супруга, который вместо того, чтобы воспользоваться ключом, трезвонит в дверь.
На пороге стояла Катя. Бледная и удивительно красивая. Дочь шагнула в квартиру, не произнося ни слова. Дарья Гавриловна охнула и перекрестилась.
– Катюша, ну что? – спросила она внезапно осипшим голосом. С кухни донеслось мелодичное позвякивание. Кажется, лопнула еще одна банка, ну и делают же сейчас брак, раньше бы за такое руки оторвали!
– Финита ля комедиа, – произнесла Катя, глядя на мать огромными синими глазищами.
– Это что значит? – поинтересовалась не особо сведущая в языках Дарья Гавриловна.
– А то, мамочка, – произнесла вдруг, сияя, Катя. – Что твоя дочь, Ипатова Екатерина Александровна, получила за сочинение на тему «Враги сожгли родную хату (по произведениям о Великой Отечественной войне)» трояк. Трояк – тверже не бывает! Ура!
– Как же так, – запричитала Ипатова. – Катечка, это значит, что ты не пройдешь? У тебя же до этого были две пятерки, а теперь «три».
Катя кинулась к ней на шею и поцеловала в щеку.
– Мамочка, три по сочинению в универе – это пять в школе! У них такие требования, там такие церберы проверяют, за каждое слово цепляются – так сказать можно, а так нельзя! Стилистика, понимаешь! У меня пять плюс пять плюс три – равно тринадцати баллам. Чертова дюжина! Да здравствует чертова дюжина! Мне, чтобы поступить, достаточно одиннадцати или двенадцати. Я – точно студентка ВолГГУ – Волгоградского гуманитарного государственного университета! Ура!
Дарья Гавриловна даже расплакалась, прижимая к себе Катю.
– Я же говорила, что поступлю, – продолжала ликовать девушка. – И никакие репетиторы за пятнадцать у.е. в час мне не нужны! Мы сами с усами! Да здравствует чертова дюжина!
И она закружилась по комнате в неком подобии вальса. Дарья Гавриловна усмехнулась сквозь слезы. Вот ее Катюша и студентка. А кто бы мог подумать тогда, в Шверине... Но прочь страшные мысли, это давно предания старины далекой, нечего их ворошить!
– Позвони бабушке, – сказала Дарья Гавриловна. – Порадуй ее, а то она уже два раза справлялась о тебе, все волнуется, как ее внучка. Только не говори про чертову дюжину, Катя, а то бабушка этого не любит, ты же знаешь...
Катя бросилась к телефону, а Дарья Гавриловна, вспомнив, что давно пора вынимать банки, побежала на кухню, к своим компотам.
В университете Катя и познакомилась со Светкой Храповаловой и Олесей Тарасовой. Храповалова, которая ничуть не комплексовала по поводу того, что была немного более полновата, чем предписывали эстетические нормы, привлекла внимание Катерины тем, что в первые же пять минут перезнакомилась со всеми, выкрикивая пронзительным голосом свое имя:
–Света, Света, Света!
А Олеся сама уселась рядом с Катей во время первого занятия, на котором их преподавательница немецкого, доцент Ирина Семеновна Зализняк, приветствовала своих новых подопечных и вводила их в курс университетских порядков. Олеся, в отличие от Светки, была тихая, застенчивая, склонная к меланхолии брюнетка с задумчивым выражением лица. Она походила на сестрицу Аленушку, ждущую братца своего Иванушку, или на Ассоль, которая всматривается в даль, ожидая появления каравеллы с алыми парусами.
Светка же, наоборот, была практичной и юркой. Как староста она всегда умудрялась раньше других получить ведомости и занять первое место около кассы. Как ей это удавалось, никто не знал, скорее всего, она обладала редчайшим чутьем и совершеннейшей интуицией. Света всегда говорила, что ее задача – выучить язык, чтобы потом использовать его как мостик...
– Как мостик за границу! – поучала она подружек Катю и Олесю. – Вы что, дурочки, собрались киснуть в нашем Волгограде? Вот что собираешься делать ты, Тарасова? – обращалась она к Олесе.
Та, словно напуганная ее вопросом, меланхолично отвечала (при этом с ее глаз спадала поволока задумчивости):
– Пойду в школу работать. Или в гимназию. Может, в аспирантуру. Не знаю.
– Вот то-то и оно, что не знаешь! – констатировала запальчиво Светка, облаченная, как всегда, в чересчур облегающие джинсы и слишком откровенную маечку. – Что делать в школе, дегенератов учить и копейки получать? А ты, Ипатова? – спросила она у Кати.
– Поеду в Москву, там с двумя иностранными языками не пропадешь, в фирму устроюсь, – отвечала Ипатова.
– Неплохо, но недальновидно, – сказала Света, которая была уверена: только она сама, Светлана Храповалова, знает, как надо жить. – На фирме далеко не продвинешься, будешь вечно разносить кофе и отвергать домогательства шефа, а когда станешь старой, тебя выкинут на улицу.
Набрав в грудь воздуха, Светка выпалила:
– Нужно на перспективу работать, дурочки, на перспективу. И себя верно позиционировать. А вся перспектива – за рубежом. И не работать там надо, а мужа себе искать, чтобы потом там навсегда остаться. Ясно вам?
Любимое Светино выражение было – работать на перспективу, и Кате довелось его еще не раз услышать.
Учеба в университете увлекла Катю. В школе, получая хорошие оценки, она всегда думала, что быть отличницей легко. Но в университете! Оказывается, существуют предметы, о которых Катя не имела ни малейшего представления! Один немецкий язык чего стоит! Фонетика, стилистика, история языка, теоретическая грамматика, страноведение, теория перевода. А она-то думала, что изучение языка – это только заучивание фраз и слов.
Катя была самой лучшей в своей группе, и по этому поводу над ней часто шутила Светка Храповалова. Ипатова замечала, что новоявленная подруга иногда злится на нее за то, что у Кати произношение лучше и словарный запас больше.
– Ну ты же там родилась, – вздыхала Светка, сводя все к банальной мысли: раз Катя появилась на свет в Германии, значит, немецкий у нее сидит в генах. Впрочем, Светка была хорошей подругой и давала Кате конспекты по философии.
У Ипатовой еще в школе были поклонники. Однако она никогда не задумывалась серьезно над тем, чтобы завести себе друга, или, как выражалась продвинутая Светка, бойфренда. Став студенткой, Катя обратила внимание на то, что частенько привлекает внимание молодых людей.
– Повезло тебе, Катька, – иногда задумчиво говорила Света, когда они покуривали около университета. Да, да, Катя, конечно, знала от мамы-врача, что курение вредно и вообще способствует раннему увяданию красоты, но на факультете курили все или почти все девушки! И Катерина не хотела быть исключением. Да она и не курила вовсе, а так, пару раз в неделю затягивалась тонкой сигаретой, беседуя со Светкой или еще с кем-то под сенью университетских колонн.
– В чем же мне повезло? – спрашивала Катя.
Храповалова неопределенно хмыкала и отвечала:
– Ну не строй из себя снежную королеву. Хотя тебе это идет, Ипатова... Надо признать, имидж ты себе потрясный создаешь. А у меня так не получается.
– Да о чем ты? – никак не могла понять Катерина.
Светка популярно ей разъясняла:
– Ты что, не понимаешь, ты же самая красивая! Будь я такая, как ты, давно бы нашла себе богатого друга. И что в этом плохого? Нужно на перспективу работать! А то пока универ закончишь и диплом получишь, чтобы начать самостоятельную жизнь, пройдет еще несколько долгих лет.
Катя, слыша такие слова, всегда краснела, но даже эту ее черту Светка находила потрясающей.
– И как тебе это удается? – спрашивала она. – Ну-ка, ответь мне, Ипатова? Не знаешь, так само получается? Вот она, несправедливость. Некоторым жизнь дает такие шансы, а они их даже и не используют. Мне же, бедной девушке, всего нужно собственным горбом достигать. Ты же и умница, и красавица, и к тому же еще и на отвлеченные темы говорить можешь. Ну, ну, посмотрим, посмотрим...
Иногда Катю посещала мысль, от которой ей становилось стыдно. Неужели лучшая подруга Светка ей завидует? Да нет, этого быть не может! Хотя эта мысль упорно лезла в голову, когда она видела, с каким прищуром Храповалова рассматривает ее, когда не догадывается, что Катя видит этот взгляд.
По-другому складывались отношения Кати с Олесей Тарасовой. Та меланхолично посещала все занятия, витая где-то в собственных грезах. Олеся никогда не говорила о шмотках или о перспективе и этим разительно отличалась от Светки.
Первые ухажеры у Кати появились именно в университете. Однако она не придавала этому значения, хотя несколько раз посещала с ними дорогие ночные клубы. Но как она убедилась, это была не ее стихия. Кроме того, глядя на своих сверстниц, которые блистали дорогими и стильными нарядами и потрясающими украшениями, она всегда думала, что никогда не сможет позволить себе ничего подобного. Отец получал немного, а вместе с такой же мизерной зарплатой мамы они в итоге едва сводили концы с концами. Впрочем, родители всегда старались порадовать дочку обновкой. Катя это знала и никогда не требовала чего-то супермодного и экстраординарного, хотя ей так хотелось! Иногда, после учебы, прогуливаясь по центру города, она заходила в дорогие магазины и представляла себе, что у нее достаточно средств, чтобы купить ту или иную понравившуюся вещь. Денег не было, но Катя не отказывала себе в удовольствии вертеться перед зеркалом, примеряя то джинсы, то шубку. Когда-нибудь, Катя была твердо уверена, она станет достаточно богатой, чтобы позволить себе все. Но когда же это случится?
Светка однажды появилась в университете, одетая с ног до головы в шикарные и дорогие вещи, которые Катя никогда бы не могла себе позволить. А девчонки сразу же зашушукались, что Светку привезла на Лысую гору иномарка. Храповалова и не скрывала, что у нее появился состоятельный поклонник.
– Ему сорок семь, но я люблю мужчин в возрасте, – разоткровенничалась Светка. – Они такие душки! Правда, он уже давно женат, и его дочка старше меня, но зато у него собственная адвокатская контора. Денег полно! Я понимаю, что это ненадолго, но так хочется уйти от серости и обыденности!
Катя никогда не осуждала Светку, да и за что ее осуждать? Храповалова именовала своих великовозрастных друзей, которые все, как один, были лет на двадцать пять старше ее, «папиками».
Шло время, Катя с ужасом вдруг поняла, что скоро завершится ее беззаботная студенческая жизнь. Она перешла на пятый курс. А что дальше? О Москве и возможной карьере в фирме она думала как о чем-то далеком, а вдруг выяснилось, что будущее нахально стучится в дверь. Катерина осознала, что еще не готова уехать от родителей. Как она одна сможет начать новую жизнь? И вообще, что она должна делать, чтобы найти место в столице?
Половина девушек, которые учились на курсе вместе с Катей, вышли замуж, некоторые даже родили. А те, кто еще не успел обзавестись мужьями, имели друзей или приятелей. Похоже, только она, Светка и Олеся были свободны. Светка – потому что после расставания с очередным «папиком», директором банка, зареклась иметь дело с «этими жлобами и жмотами». Олеся вообще не интересовалась противоположным полом, готовя себя к роли учительницы немецкого в школе.
Поэтому когда Ирина Семеновна Зализняк, та самая преподавательница, которая закладывала азы немецкой фонетики в головы студентов-первокурсников, завела с ней речь об аспирантуре, Катя, сама не зная почему, согласилась.
– Деточка, – говорила ей Зализняк. – Я хоть и кандидат наук, но у меня нет возможности набирать себе аспирантов. Но я уже зондировала почву и говорила о тебе с профессором Куракиным. Валентин Григорьевич знает тебя великолепно, он помнит, с каким увлечением ты работала у него на семинарах по истории языка и теоретической грамматике. В этом году у него есть возможность взять к себе двух человек. И я советую тебе, Катя, всерьез подумать над тем, чтобы пойти к нему в аспирантуру. Поговори об этом сначала с родителями, и если вы придете к положительному решению, то мы все вместе отправимся к Валентину Григорьевичу.
Ипатовы, узнав, что Кате предлагают место в аспирантуре, чрезвычайно обрадовались. Катя знала, что они мечтают видеть ее преподавателем в университете или учителем в школе.
– Доченька, какие разговоры, – внушала ей мама. – С Москвой можешь подождать, вот защитишь диссертацию, тогда и езжай, и шансов найти приличное место будет несоизмеримо больше. А так, обыкновенная выпускница университета, кому ты нужна в столице?
Ей вторил и отец:
– Я сейчас очень сожалею, что бросил учебу в политехе, а у тебя такой шанс! Используй его, дочка. Мы с мамой всегда будем помогать тебе, пока это в наших силах.
Только Светка, узнав о предложении Кате стать аспиранткой, рассмеялась:
– И зачем тебе вся эта бодяга? Господи, Ипатова, пока не поздно, ищи себе мужа. А то, как Зализняк, останешься в старых девах. Той уже за сорок, а ни мужа, ни детей. И не будет уже ни того и ни другого. Сначала выйди замуж за иностранца, а после хоть академиком становись. Потом все можно!
Катерина знала – несмотря на прагматизм, Светка потерпела полный крах в поиске женихов. Ни один из ее бойфрендов не хотел разводиться с супругой, а иностранцы, флиртовавшие с Храповаловой в Интернете, в итоге теряли к ней интерес.
Ирина Семеновна была рада, что Катя согласна пойти в аспирантуру. Поэтому, как и обещала, они направились к профессору Куракину, заведующему кафедрой немецкой лингвистики. Невысокий, с острой бородкой, обсыпанный пеплом от трубки, он всегда шутил и растягивал слова.
– Ну что, голубушка, – сказал он, приветствуя Катерину. – Решилась? Рад, рад, я тебя еще на втором курсе заприметил. У тебя есть голова на плечах. Ирина Семеновна, смотрю, уже все рассказала... Ну что ж, если ты согласна, то и я тоже. Но ты пока спокойно сдавай последние экзамены, потом работай над дипломом и готовься к госам. Все равно вступительные в аспирантуру будут только следующей осенью. А до этого еще далеко, успеешь подготовиться. И тему мы тебе подберем интересную, например, что-нибудь по таксису...
Окрыленная надеждой, Катя вылетела из кабинета профессора Куракина и наткнулась на Светку.
– Ну что, позволила себя закабалить? – сказала та, до встречи изучавшая с кислым видом расписание экзаменов и зачетов последней сессии. – Они все красиво поют, но не говорят, что за свое звание ты будешь получать гроши. Хотя, может, предложи они мне идти в аспирантуру, я бы тоже пошла. Звание – это неплохо. Но я скоро поеду в Германию...
Храповалова таинственно замолчала, явно интригуя Катю. Ипатова не стала выяснять, каким образом подруга намеревается выехать за границу. Она знала – если у Светки выспрашивать, та все равно не расколется, а будет только таинственно щурить глаза и говорить, что пока ничего не может рассказать. Надо будет – сама все выложит.
В начале зимы Катя узнала, что на кафедре, которой заведовал Валентин Григорьевич, освободилось место лаборантки. Прежняя ушла в декрет, поэтому профессор и его замы усиленно искали нового человека. Катерина решила – лишние деньги, даже если и платят совсем немного, не помешают, тем более завод, на котором работал отец, был на грани банкротства, и зарплату выплачивали едва ли не с годовым опозданием. Поэтому Катя сама спросила у профессора, может ли она начать работать на кафедре.
– Молодец, – похвалил Куракин. – Как же я о тебе сам не вспомнил! А то мы сейчас как раз делаем кафедральную картотеку, требуется помощь. Пиши заявление, я его подпишу, а затем отдам на утверждение декану...
Так Катя и стала работать на кафедре. Кроме профессора Куракина, остальной кафедральный контингент составляли дамы. Профессор, который слыл златоустом, частенько говорил, что ему довелось работать садовником в розарии – вокруг него только прелестные цветы!
На самом деле, оказавшись в женском коллективе кафедры, Катя поняла, что там царят сплошные интриги, вызванные скрытыми и явными обидами и смертельной завистью. Официальная зарплата преподавателей была крошечной, лаборанты, такие, как Катя, получали и того меньше. Поэтому единственным источником доходов становилось репетиторство, а также «черная касса». «Черной кассой» именовались денежные и прочие материальные поступления от нерадивых студентов, которые были готовы заплатить, чтобы получить нужную оценку на экзамене или зачете. В особенности такой бизнес процветал на юридическом и экономическом факультетах университета. На кафедре велась настоящая война за право преподавать немецкий язык именно там. Валентин Григорьевич, человек науки, был далек от этих дрязг, все вопросы распределения ставок решала за него его первая заместительница, кандидат филологических наук, доцент Алла Александровна Бедрова.
Аллочка Бедрова, милая хрупкая дама с бесцветными волосами, вечно собранными в конский хвост, и увядшим узким лицом, говорила тихим, срывающимся голоском, однако это не мешало ей фактически заправлять всеми делами на кафедре. Себя она считала неотразимой во всех отношениях. Без нее не принималось ни одно мало-мальски важное решение, мимо нее не проплывал ни один богатый ученик и, тем более, богатый родитель ученика. Говорили, что Алла Александровна недавно купила себе новую квартиру в престижном районе города, и, разумеется, не на зарплату зам. зав. кафедрой и дотации за кандидатскую степень. Она преподавала язык как на юридическом факультете, так и на экономическом, репетиторствовала сразу с парой десятков учеников и считалась правой рукой профессора Куракина. Замуж Бедрова выйти не успела, родить ребенка не смогла, поэтому отдавала всю свою энергию кафедре и работе.
Алла Александровна по неизвестной причине сразу же невзлюбила Катю. Вероятно, из-за того, что назначение лаборантки произошло без ее высочайшего одобрения. Бедрова когда-то вела у Кати лексикологию немецкого языка, и та помнила, какой вредной и придирчивой была на экзамене Алла Александровна.
Такой же она осталась. Она вечно цеплялась к Кате, заставляя ее по нескольку раз в день мыть грязные чашки. Чаепития на кафедре были в чести, однако ни одна из преподавательниц не ходила в дамскую уборную, дабы вымыть за собой чашку. Это считалось ниже их, преподавательского, достоинства. Поэтому Катя бегала с подносом, на котором, громоздилась посуда, туда и обратно. Помимо этого она разгребала многолетние завалы пыльных журналов и книг, составляя картотеку, печатала на стареньком кафедральном компьютере статьи Валентина Григорьевича и Аллы Александровны и вообще была девчонкой на побегушках.
– Ипатова, – Алла Александровна обращалась к ней исключительно по фамилии, – почему вы сделали столько ошибок в моей последней статье? Немедленно исправить!
– Ипатова, мне должны были час назад позвонить по очень важному поводу, почему вы меня не пригласили? И не говорите, что никто не звонил, вы просто врете!
– Ипатова, что это? Грязная посуда на моем столе! Немедленно вымыть, немедленно! И купите мне по дороге пару беляшей!
Катя, вначале обижавшаяся на предвзятое отношение Аллы Александровны, вскоре перестала замечать ее придирки. Зато она сдружилась с еще одной лаборанткой, Женей, и с несколькими молодыми преподавательницами. На кафедре обожали Валентина Григорьевича и ненавидели Аллу Александровну.
Однажды, присев с чашкой чая в кресло, Катя услышала рассказ о Бедровой, который давно перешел в разряд университетских баек. Коллеги позволяли себе позлословить о Бедровой, фальшиво ей улыбаясь, как только она появлялась в кабинете.
– Ты еще не знаешь историю про Аллочку? – изумилась одна из молодых преподавательниц. – Ну ты, Катерина, и даешь! Она ужасно не любит, когда кто-то рассказывает о ней, но это такой прикол!
Дамы, собравшись в кружок, стали сплетничать. Алла Александровна была на занятии, так что можно без спешки перемыть ей косточки.
– Алла сейчас строит из себя императрицу, а пятнадцать лет назад была зеленой и неопытной. Она закончила наш университет в первом выпуске. Так вот, осталась на кафедре, затем защитила у Валентина Григорьевича диссертацию. И работала, понятное дело. Как-то спускается Аллочка зимой с Лысой горы к автобусной остановке. А уже темно, автобусы, заразы, плохо ходят, маршруток в то время еще и в помине не было. А ей надо в Красноармейский район. Это она сейчас на Тулака живет в новой квартире, которую со взяток купила, а тогда ютилась в халупе на окраине. Едва «семьдесят седьмой» подходил, как его штурмовали толпы студентов. Это Бедрова сейчас такая боевая, если надо всех своим жутким черным портфелем раздвинет, а тогда была скромница, все время в конце очереди стояла и не могла залезть в переполненный автобус. Стоит, значит, Аллочка на остановке, мерзнет, нос у нее медленно синеет. И тормозит вдруг рядом редкая в те годы иномарка. Ты же знаешь, и сейчас, и тогда люди подрабатывали частным извозом. От универа до Красноармейского двадцать с лишним километров, почему бы не подкалымить. Открывается стеклышко, и лицо кавказской национальности спрашивает нашу Аллочку:
– Слюшай, дарагая, тэбэ куда?
Наша Бедрова, радостная, что сейчас ее подвезут, своим тоненьким голоском сюсюкает:
– Ой, а мне в Красноармейск.
Мужичок ее с ног до головы осмотрел, а потом и спрашивает снова:
– А ты что, работаешь?
Наша Аллочка машет варежкой в сторону универа и говорит:
– Да, да, работаю я тут. Уже пятый год. Подвезите, будьте людьми!
А усатик ее снова спрашивает:
– И сколько возьмешь?