- -
- 100%
- +
– Я влюблен, – сказал Володя Шевченко Павлу. Его цыганское лицо с крупными кольцами черных волос, опускавшихся на глаза, выражало преувеличенный восторг. – Ты, как поэт, должен меня понять. Она прекрасна, как песня. И как же в такое время можно учить гнусавый «дойче шпрахе»?
– А какие у нее отметки? – спросил Шевченко Павел.
– Точно так в феодальные времена, – патетически поднял руку Володя, – спрашивали: «А какое у нее приданое?» Но я выше этих корыстных интересов, хотя она – отличница и без ее шпаргалки я бы никогда не получил четверки на контрольной по алгебре. Нам давали задачи по рядам, чтобы мы не могли списывать друг у друга, но она успела решить задачу и за свой ряд и за мой.
И все-таки они занялись немецким. И Шевченко Павел – в который раз – пытался втолковать будущей звезде отечественной сцены, что в тех случаях, когда какое-либо слово имеет мужской род в русском языке, из этого совершенно не следует, что оно должно иметь мужской род и в немецком.
Позвонили в дверь, и Шевченко Павел насторожился, он заметил, что так же насторожился и вскочил с места Володя. Это был знакомый звонок. Очень короткий и внезапный, когда к кнопке прикасаются на долю секунды, – дзинь. Мария Яковлевна была на кухне. Она пошла открыть входные двери, а Шевченко Павел и Володя встали из-за стола, переглянулись и подошли к порогу столовой. И действительно, в комнату вошел Иван Иванович. Он ничуть не изменился, был все в том же черном костюме и белой рубашке с черным галстуком, но левая рука его почему-то висела на черной, подвязанной за шею косынке.
– Что с вами? – спросила Мария Яковлевна.
– Ничего, – улыбнулся Иван Иванович. – Был в командировке. На Дальнем Востоке.
– А что с рукой?
– Чепуха какая-то получилась… Открывал консервы, соскочил нож, порезал руку. Казалось бы, мелочь, но вот в результате общее заражение крови, госпиталь, операция… Потому я о себе ничего и не сообщал.
– Как же вы могли? – с упреком посмотрела на него Мария Яковлевна. – Ведь я здесь черт знает что думала.
– Раз вы сами так резко отзываетесь о собственных мыслях, то я уж не стану спрашивать, что именно вы думали, – улыбнулся Иван Иванович.
Они сели за стол, и Иван Иванович радовался тому, что на обед у Марии Яковлевны сегодня его любимый борщ с петухом, а Мария Яковлевна ответила, что по поводу возвращения блудного сына она вынуждена зарезать жирного тельца, и жирным тельцом этим оказались огромные, во всю тарелку, и в самом деле очень жирные свиные отбивные.
Иван Иванович неосторожно повернулся, задел больной рукой о соседний стул, и Шевченко Павел заметил, как он внезапно напрягся и побледнел от боли и как вдруг на глазах Марии Яковлевны выступили слезы, она отвернулась, а затем со словами: «Ой, чайник убежит» выскочила на кухню. На следующий день в «Правде» появился короткий список людей, награжденных за «выполнение особого задания Советского правительства». Иван Иванович был награжден орденом Красного Знамени. Шевченко Павел ожидал, что в следующее воскресенье Иван Иванович придет с орденом, но полковник Иванов, как всегда, явился в своем неизменном черном костюме и без наград. За обедом он сказал:
– Теперь я могу вам рассказать об этом. Я был в Испании. Военным советником. Артиллерией занимался. Были там у них такие мортиры, что орудие может везти на себе обыкновенный ослик. А стреляют – хорошо.
– Я так и думала, – сказала Мария Яковлевна. – Или Испания, или…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Правая рука, сжатая в кулак, – до пояса, и левая – назад до отказа. И одновременно левая нога с вытянутым носком взлетает вверх. Затем левая рука – до пояса и правая – назад до отказа, а нога с силой ударяет об асфальт, и правая нога с вытянутым носком взлетает вверх. И строевая песня с рефреном:
Береги рубежи,Красный часовой.Когда-то, когда Павел Шевченко был еще школьником, он слышал, как красноармейцы в строю на улице пели эту песню, и тогда слова эти для него звучали так: «Беленький, кругленький, красный часовой», и он удивлялся тому, какие удивительные слова в этой песне, но забыл расспросить, что же они поют в самом деле, а теперь он и сам пел ее и знал слова.
Считается, что пение в строю помогает ходить «в ногу», поддерживает ритм движения. «Может быть, это и так, – думал Павел Шевченко, – но главное, что, когда люди поют в строю, они не могут думать. Мысли становятся отрывочными, беглыми, теряются, исчезают».
«Береги рубежи, красный часовой…» Если закрыть глаза, то покажется, что это топает по мостовой один гигантский сапог… Ребятишки бегут по тротуару рядом… А женщины оглядываются и улыбаются… И люди впереди невольно убыстряют шаги и попадают в ритм песни…
«Рота!» Рота спела свою песню, и в тишине с особой силой звучат четкие удары сапог об асфальт: раз, два, три, четыре, пять, шесть. «Стой!» И тишина. Все замерли. «Нале-во! Вольно! Разойдись!»
Их научили при команде «Разойдись!» разбегаться во все стороны, как стая воробьев, вспугнутых камнем. Достаточно было отбежать на десяток шагов, а потом можно было остановиться и идти дальше не спеша, закурить, разговаривать. Важно было броситься бегом в первую секунду после команды. В этом был свой особый шик – мгновенный беспорядок, возникший в только что удивительно организованном организме – роте в строю.
Павел Шевченко закурил. Торопливо, жадно затянулся. У всех вокруг гимнастерки на спине были белого цвета – как нижние рубахи. От выступившей на них соли. Училище готовилось к первомайскому параду.
«Становись!» Окурки полетели в урну. И снова: «Рота! Запевай!»
«Береги рубежи, красный часовой…»
Сначала он не понимал, почему его так выделяют среди других курсантов, почему как-то особенно хорошо, подчеркнуто хорошо относятся к нему и командир роты, и начальник особого отдела, и даже начальник училища. Ему казалось, что вызвано это тем, что он больше, чем другие курсанты, чувствовал свою ответственность, что в детстве ходил с немкой-фребеличкой и хотя, казалось, совсем не помнил немецкого языка, а на занятиях по немецкому язык давался ему легче, чем другим, и преподавательница хвалила его произношение, что лучше других чертил на бумаге карточки тактических задач, что был первым в роте в штыковом бою.
Но теперь он вдруг понял, что всего этого было бы недостаточно, что было еще одно обстоятельство, которое выделяло его и делало надеждой училища.
Он был детдомовцем. Подкидышем, без всяких родственных связей. Ни один пункт его анкеты не требовал проверки: а не было ли среди его родственников дворян или купцов первой гильдии, не участвовал ли его отец в оппозиции, не было ли у него дяди в капиталистической Болгарии и не исключали ли его брата из партии. С ним все было ясно, а высокий рост, хорошее здоровье, отличные успехи в занятиях были только прекрасным добавлением к этим его основным качествам.
– Вы, Шевченко, далеко пойдете, – сказала ему Марина Александровна, подкрашивая перед зеркалом губы и разглядывая его в зеркало. В ее словах, пожалуй, было больше презрения, чем восхищения. Он часто в часы «самоподготовки» забегал на квартиру начальника училища, чтобы поговорить с Мариной Александровной, почитать книгу, чтоб выпить стакан чаю и съесть бутерброд с колбасой или сыром – в первое время, пока он не втянулся, ему, как, впрочем, и остальным курсантам, в училище было голодно. Постепенно беседы с Мариной Александровной сделались для него необходимостью, хотя он не верил ни одному ее слову, хотя все, что она говорила, было прямо противоположно тому, что он думал и чувствовал.
Своим особым голосом, чуть холодноватым, лишь по временам согреваемым беглой улыбкой, она говорила:
– Все зависит от точки зрения, и именно поэтому все на свете имеет два названия.
– Какие два названия?
– Ну, скажем, трусость и осторожность. Или любовь и похоть. Или глупость и простота. Предательство и благоразумие. Бессовестность и практичность. И так далее.
– Но мы-то знаем, какое название настоящее.
– Знаем ли?
Павел Шевченко думал о том, что и у него второе название, но был же где-то настоящий Павел Шевченко. Что он делает? Как живет? Встретятся ли они когда-нибудь? Не помешает ли существование настоящего Павла Шевченко осуществить задуманное им, носящим второе название.
– Для военнослужащего не может быть двух названий, – сказал Павел Шевченко. – Он всегда должен знать, где свои, а где враги.
– А так ли велика разница между «своими» и врагами. Между техническими успехами, которых достигли люди, и их сознанием образовался огромный разрыв. Мы живем в двадцатом столетии, у нас есть и автомобили, и самолеты, и радиоприемники, а мыслят люди так, во всем так же, как мыслили их предки в тринадцатом столетии. Да где там в тринадцатом – как при императоре Нероне. Выдвинуты новые лозунги: у нас – «Пятилетка – в четыре года», а у фашистов, скажем, – «Пушки вместо масла». Но фактически потребности всех людей сводятся все к тому же голосу римской черни: «Хлеба и зрелищ!» И все правительства по мере своих сил и возможностей пытаются удовлетворить эти потребности…
«А революция? – думал Павел Шевченко. – А Ленин? А первое в мире свободное социалистическое государство? Его создавали совсем не для того, чтобы дать людям хлеб и зрелища, революцию делали голодные люди, да и сейчас каждый честный человек пожертвовал бы всем, что у него есть, для Родины. Нет, революцию делают для того, чтобы были осуществлены высокие идеалы, не ради молочных рек в кисельных берегах».
Но он слушал Марину Александровну молча, едва улыбаясь, и не возражал. Она спрашивала:
– Вы читали Толстого?
– Читал.
– Что?
– Ну… «Войну и мир» читал. И «Анну Каренину»… Ну и рассказы всякие.
– Какие рассказы?
– Не помню уже… Про Севастополь… «Крейцерову сонату».
– Мои ученики тоже учат Толстого… и так же, как вы, ничего в нем не понимают. Да и странно мы их учим. Если подумать о том, чему мы их учим, то получится, что мы им изо дня в день объясняем, что Лев Николаевич Толстой был просто старым дураком. А ведь на самом деле это совсем не так. Ведь Толстой понимал, что он делает, когда учил «непротивлению злу насилием». Он понимал, что всякое зло вызывает новое зло, что если, к примеру, у вас расстреляют отца, то вы захотите отомстить за него, а потом те, кому вы отомстите, в свою очередь, захотят отомстить вам и вашим близким. Павел напрягся.
– Мы изучаем со школьниками Толстого и одновременно учим их быть советскими патриотами, а Толстой писал о патриотизме…
Она раскрыла томик Толстого, к серо-мраморному переплету которого была прилеплена небольшая медная пластинка с выпуклым изображением бородатого старика, не нашла нужного места и процитировала наизусть:
– «Самое отвратительное из всех созданных человечеством установлений – это патриотизм, который всегда использовался правящими группами людей для того, чтобы подавлять и подчинять себе народные массы».
– Без патриотизма мы не победим в будущей войне, – возразил на этот раз Павел Шевченко. – Кроме того, у меня нет отца, за которого нужно было бы мстить.
– Да, я знаю, вы – детдомовец, – протянула Марина Александровна.
Она ему не нравилась. Он ее не любил. Ему казалось, что и она его не любит, что она презирает в нем курсанта, что всячески стремится подчеркнуть разницу между ним и той огромной надстройкой из командиров всех рангов, начиная низшими и кончая самыми высшими, которая над ним простиралась.
И даже теперь, когда при встречах вместо разговоров о литературе они устраивались на постели ее мужа, где, как, впрочем, был убежден Павел Шевченко, до него успели побывать еще многие, в нем только усилилось подозрение к ней, презрение, и тяга, и необходимость с ней увидеться, и чувство гордости, что вот он, обыкновенный курсант Павел Шевченко, был близок с такой недоступной, так высоко стоявшей над ним женщиной.
Во время таких свиданий она приучила его говорить слова, которые до этого он не всегда решался употреблять даже в казарме. И сейчас он лениво перебирал в памяти эти слова, и отбивал шаг, и пел «Береги рубежи, красный часовой», и чувствовал, что выглядит браво, весело, что женщины, которые идут по тротуару, смотрят на него. Он уже забыл о том, что, когда он сам ходил по тротуару, а не по мостовой, а по мостовой шли в строю красноармейцы, он, как и все остальные, не видел там отдельных людей, а видел всю роту в целом, видел строй…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Еще когда Шевченко Павел учился в школе, любимым его учителем был завуч школы, преподаватель русского языка и литературы Владимир Павлович Басенко. Этот высокий человек с мускулами крестьянина, с бритой головой и лицом, чем-то напоминавшим лицо Маяковского, был известен как человек, способный научить правильно писать самых ленивых, самых безнадежных учеников. Его «троечники» при поступлении в высшие учебные заведения, как правило, получали пятерки, а те, кто имел у него пятерки, могли бы уже и не сдавать экзаменов. Учеников Владимира Павловича ценили в высших учебных заведениях.
У него был свой простой и очень отличный от принятого метод обучения. Уроки русского языка состояли из постоянных труднейших диктантов. Тексты для них он выбирал из бесконечных периодов гоголевской прозы, а также из передовых статей некоторых газет, в которых часто с трудом можно было понять, где же подлежащее, а где сказуемое. Грамматических правил ученики могли не учить. Но только в том случае, если они не делали ошибок в диктантах. Если же случались ошибки, то на каждую ошибку нужно было выучить правило, независимо от того, следовало ли его сейчас изучать по школьной программе или не следовало, и сделать на это правило десять упражнений из учебника.
Шевченко Павел писал грамотно и поэтому из грамматических правил знал только одно – он когда-то написал слово «бесподобный» как «безподобный». «Приставки из-, воз-, низ-, раз-, без-, чрез-, через – меняют свои окончания с з на с перед буквами п, т, к, х, ф, с, ц, ш, щ».
А на уроках литературы пятнадцать-восемнадцать минут учитель спрашивал учеников предыдущий урок, в остальное время он рассказывал вещи, которых не было в учебнике. Собственно, все, о чем он говорил, в учебнике отсутствовало. Но в самом конце урока он открывал учебник и объявлял классу. «Выучить к следующему уроку по учебнику от сих до сих». При опросе можно было отвечать только то, что написано в учебнике, знает ли ученик то, что рассказывал учитель на предыдущем уроке, в оценке не учитывалось. Ученики боялись и любили Владимира Павловича.
Так совпало, что, когда Шевченко Павел поступил в университет, перешел на работу из школы в университет и Владимир Павлович Басенко – на должность преподавателя русского языка. 64
В приемнике светился зеленый глазок с черным зрачком. Скрипка звучала, как виолончель, – низко, на глубоких тонах, комната, стены которой были уставлены бесконечными, до потолка, рядами книг, освещалась только настольной лампой. Владимир Павлович постелил на письменном столе газету – для этого он отодвинул в сторону чернильный прибор, книги с закладками и какую-то рукопись, поставил тарелку с селедкой и луком, четвертушку водки, два стакана. Прямо на газете кухонным ножом он нарезал хлеб.
– Жена в село поехала, – сказал он чуть растерянно. – Придется самим хозяйничать. А приемник этот мне из Львова привезли. Английский.
– Для чего эта зеленая лампочка? – спросил Шевченко Павел.
– Черт его знает… Говорят, должна показывать, правильно ли настроен приемник. Только она почему-то не действует.
Владимир Павлович подошел к приемнику и повернул ручку, усилив звук. Крейслеровские «Муки любви» заполнили комнату, вырвались за окно.
– Ну вип'ємо, козаче, – сказал Владимир Павлович, неожиданно переходя на украинский язык. – Не забув рідної мови?
– Нет, – ответил Шевченко Павел. – Не забыл. Только в школе, как вы знаете, у нас родным языком был русский.
– То – в школі. А не в душі, не в мозку, адже думаємо ми по-українськи і тільки перекладаємо свої думки на російську.
– Я и думаю по-русски, – не сразу ответил Шевченко Павел. – Я даже сочинения по украинской литературе в школе писал сначала по-русски, а потом переводил их на украинский.
– Дивно, – нахмурился Владимир Павлович. – Не можна забувати своєї рідної мови, як не можна забувати рідної матері, як не можна забувати своєї Батьківщини. Ми живемо в складний час, час наближення великих воєн, які перетруть и перемнуть геть усе людство. Але якщо ми, українці, збережемо свою мову, то, може, ми в ці складні часи зможемо зберегти й свою державність і залишимось у майбутній історії.
Шевченко Павел впервые слышал, как Владимир Павлович – преподаватель русского языка и русской литературы, большой и известный знаток этих предметов, разговаривает по-украински, и вдруг он подумал, что украинский язык звучит в устах Владимира Павловича намного естественнее и красивее, чем русский.
Водка застряла комком в горле, но Шевченко Павел конвульсивным глотательным движением протолкнул этот комок и вдруг ощутил, как по пищеводу медленно скатывается вниз круглый горячий шарик, он бы мог указать пальцем, где он находится, – как этот шарик опустился в желудок, а потом уже теплые тонкие солнечные лучики устремились от него в руки и ноги. Ему стало тепло и хорошо, и, покачивая головой, он выдохнул:
– Добре.
– Дуже добре. Але треба закусити. Цибуля й оселедець – одні з небагатьох речей, які поєднують найвищих панів і найбідніших селян, бо всі їх однаково полюбляють.
– Хочу визнатись, – сказал Шевченко Павел, – що це я вперше в житті п'ю водку.
– Горілку, – поправил его Владимир Павлович. – Горілку. Ось Микола Гоголь писав у «Вечорах на хуторі побіля Диканьки», та й в «Тарасі Бульбі», – «горелка». А це слово в нього вийшло
f не українське, і не російське. Тому що російською мовою «горелка» – це якась гра, а українською мовою – нема такого слова…
– Горілку, – поправился Шевченко Павел. – І знаєте – вона мені дуже сподобалась.
– Я ж кажу, буде козак. І поет. Тільки знов-таки і вірші не завадило б вам писати рідною мовою. Українською. Тією самою, якої не цуралася людина, чиє велике прізвище маєте й ви.
– Я пробовал. – Шевченко Павел посмотрел на радиоприемник, из которого теперь слышалась неразборчивая и громкая немецкая речь. Владимир Павлович подошел к приемнику, щелкнул чем-то, и в наступившей тишине голос Шевченко Павла прозвучал слишком горячо и громко. – Я пробовал. Только не получалось… А почему вы преподаете русскую литературу, если думаете по-украински?
– Это, как говорят москали, пришлось «колпак переколпаковать, перевыколпаковать, колокол переколоколовать, перевыколоколовать». Но еще наступит – и ты запомни мои слова – еще наступит время, когда я буду преподавать украинскую литературу. И тогда она будет называться «великой украинской литературой».
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Все это было намного сложней, чем казалось ему в тот день, когда он спросил у дворника, вооруженного не виданной им до тех пор метлой с блестящей алюминиевой трубкой вместо палки, как пройти к Кремлю. Не мог весь народ, все двести миллионов человек, ошибаться. Очевидно, он, Павел Шевченко, чего-то не знал, и, может быть, чего-то не знал и его отец, Николай Спиридонович Боголюбов. А ведь могло быть и так, что в самом деле существовал заговор. Могло быть и так, что на Семнадцатом съезде эти заговорщики хотели устранить Сталина, чтобы захватить власть. Быть может, не было такого письма Ленина, быть может, кто-нибудь из заговорщиков уже после смерти Ленина придумал, что было такое письмо. Иначе почему оно не было опубликовано?
Под руководством Сталина в стране была проведена коллективизация, под его руководством осуществляется индустриализация. Анри Барбюс – иностранный писатель, француз, писал, что Сталин – это Ленин сегодня. Тысячи раз Павел Шевченко видел известную фотографию – Ленин и Сталин вдвоем сидят рядом на даче в Горках. Не мог Ленин так сфотографироваться со Сталиным, если бы он написал это письмо.
Все это было значительно сложней, чем казалось сначала, и когда на параде, гремя, мчались стальные громадины – танки, когда пролетали тяжелые самолеты, сердце радовалось, что такой сильной, такой могучей стала Родина, и все успехи эти для всех советских людей связывались с именем Сталина.
Но, с другой стороны, он должен был считать себя во всем Павлом Шевченко, должен был скрывать, кто он в самом деле, кто его отец, потому что случайный промах, случайное совпадение, при котором его бы разоблачили, привело бы к таким непоправимым несчастьям, что лучше бы умереть.
Однажды, получив увольнительную в город, он пошел в библиотеку, попросил там учебник по терапии для медицинских вузов и внимательно прочел раздел о пневмонии. Когда любопытная библиотекарша заглянула через его плечо в книгу, он невольно перевернул несколько страниц. Он думал о том, что самым лучшим для него выходом было бы, если бы Шевченко Павел из детского дома умер бы от своего воспаления легких. Это значительно облегчило бы его жизнь, которая в остальном складывалась прекрасно.
По временам он думал, что все это складывается даже слишком прекрасно. Имя Павла Шевченко золотыми буквами высекли на мраморной доске, на знаменитой мраморной доске, где сияли имена лучших выпускников училища за всю его историю, – такова была традиция.
За всю историю училища было только два случая, когда курсанты прямо после училища, минуя службу в армии, попадали в военную академию. Первым из них был бывший выпускник училища, а ныне генерал, командующий корпусом генерал Касатонов, вторым – Павел Шевченко.
Из училища он был выпущен в звании лейтенанта, а в академии ему сразу же, минуя все сроки, присвоили звание старшего лейтенанта. Он думал только о том, что нужно постараться узнать, как в специальных отделах Народного комиссариата внутренних дел построена проверка анкет. Для чего-то ведь заполняются эти анкеты. Следовательно, сведения, которые в них записаны, должны кем-то проверяться. Но, может быть, они проверяются только в тех случаях, когда что-либо вызывает подозрение? И принято ли проверять данные о школьных годах человека? Потому что проверок в училище он не боялся.
Он учился на отделении разведки и контрразведки и первый свой реферат посвятил вопросу о том, как построена проверка биографий людей в немецком гестапо.
Преподаватель – старый матерый разведчик полковник Лось – хвалил его реферат за умелое использование тех немногих материалов, которыми он располагал, и за глубину выводов.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война.
Эту народную песенку пели на модный мотив «Синенький скромный платочек…». Шевченко Павел жил в студенческом общежитии на Сталинке куда упали первые бомбы, и война для него действительно началась «ровно в четыре часа».
Он тащил на себе женщину с оторванной рукой. По странному совпадению ее фамилия была Гитлер, и это была первая жертва, увиденная Шевченко Павлом, в самой страшной и самой обильной жертвами войне из всех войн, которые пережило человечество за свою историю. Шевченко Павел тащил ее на себе к санитарной машине, а бомбы продолжали рваться, и горели дома, и Шевченко Павел произносил речи о том, что это провокация, что фашисты хотят нас запугать, но это им не удастся.
А затем днем, как только «нам объявили, что началася война», он отправился в военкомат, где уже столпились тысячи людей. К ним вышел задерганный пожилой капитан интендантской службы и сказал, стараясь выглядеть как можно решительнее и увереннее, что главное сейчас – без паники и что, когда будет нужно, их призовут. А теперь все должны находиться на своих постах.
Студенты, и вместе с ними Шевченко Павел, сразу же направились в райком комсомола, но там им сказали то же самое. В университете установили дежурство – дежурные сидели на крыше и должны были сбрасывать с крыши зажигательные бомбы, если они туда попадут. Кроме того, они должны были следить за тем, чтобы вражеские шпионы и диверсанты не подавали сигналов немецким самолетам. Город был погружен во тьму. Во время ночного дежурства, когда он и еще два его однокурсника патрулировали по городу под руководством милиционера – пожилого коренастого человека, носившего ту же фамилию, что и Павел, – Шевченко, но по имени Иван Михайлович, они заметили, как в одном из окон сквозь неплотную штору явственно пробивается зеленый свет, который сразу же погас, и зажегся красный, а затем погас красный и снова зажегся зеленый.
– Азбукой Морзе чешет, сволочь, – сказал милиционер Шевченко. – Пошли. Нужно его живьем взять. Но если будет убегать или сопротивляться – стрелять без предупреждения.
Они поднялись на второй этаж дома, в котором помещалась какая-то санитарно-эпидемическая лаборатория. Милиционер осмотрел дверь, а потом скомандовал: «Навались!» – они навалились, сорвали неплотно закрытую дверь и вбежали в помещение. В комнате, сплошь уставленной пробирками, колбами, с микроскопами на столах, на одном из столов, положив под голову какие-то журналы, спала толстая, огромная, как гора, женщина. Она не услышала, как они вошли, и не проснулась, но милиционер Шевченко толкнул ее прикладом.