Затески к дому своему

Анисим уже на первый уступ поднялся. Гриша рванул вперед, помогая руками, обошел отца и влез на замшелый, похожий на сундук, камень.

– Есть порох, – подбодрил Гришу Анисим, – никак пантов хватил, а?

– Хватил, папаня, – признался Гриша.

– Тогда вперед.

Они оказались на широкой, вполне доступной полке в скале, она как бы для хода и сотворена природой: спирально, уступами лезет на скалу. На такой тропе лучше не оглядываться и не смотреть вниз. Ощупай ногой и твердо ставь ее. Спружинил, сделал шажок, снова нащупай уступчик и так маленькими шажками одолевай. Чем ближе перевал, тем сильнее завихряется тропа. Скала как бы опрокидывается, и тропа, втягиваясь в узкую прорезь между «братьями», тоже идет на конус.

– Ну еще маленько поднажмем, и на пупке скалы…

– Папань, а ты можешь сказать, почему у кошки глаза горят?

– Ночью, что ли? Чего это ты?

– Нет, ты скажи. У коровы не горят, а у кошки – как лампочки светятся.

– Кошке ночью мышей ловить, а корове зачем свет готовое сено жевать, – отдышавшись, пояснил Анисим.

– Да не к этому я. Не знаешь, так и скажи.

– Не знаю, – согласился Анисим.

– А я знаю. У кошки шерсть вырабатывает электрический ток. И передает на глаза. Гладил кошку?

– Чесал, сыплются искры. Сейчас придумал насчет электричества?..

Анисим вытянул горбовик на перевал, высвободил руки из лямок, опустил его на землю. Гриша подошел к отцу, тоже сбросил вьюк и огляделся.

Синим морем перед ними лежала тайга. А скалы, словно корабли на якорях, проступали в этом море. На дне распадка, из которого они только что поднялись, виднелись пролежины смятой осоки и коросты перестоявшего хвоща. А по опушке, у подножья скалы, полыхала рябина, выступы горели шиповником.

– Благодать-то какая, встань-ка рядом. – Анисим поклонился Создателю и широко перекрестился, раскланиваясь на все четыре стороны. Поклонился и Гриша, больше из уважения к отцу, и застеснялся.

– На такую красоту с усердием молись, сын, – заметил Анисим.

Так и стояли они вдвоем. Большой и маленький.

– Папань, по сухарику бы, а?

– А кто нам запретит роскошничать, – встрепенулся Анисим, – спроворим. – Он взялся за мешок, выбрал коричневый, с золотистой корочкой сухарь и подал Грише.

– Без приварка и до овина день в три длины. Ну это так, присказка, впору обед стряпать.

– Сам же говорил, без воды какая стоянка.

– Я и сейчас от своих слов не отопрусь, – вдел руки в лямки Анисим. – Привал куда ни шло, а вот стоянка без воды, что вшивому без бани.

– Скажешь, папань.

– Ну ты определи.

– Могу. Рыбаку без речки что охотнику без собаки.

Гриша еще окинул глазом редкие прогнутые в стволе сосенки, стланик; кустарники венчиком окаймляли скалистый пик. Анисим уже встал на тропу, Гриша вьюном между камней, только горбовик мелькает.

– Папань! – закричал Гриша. – Смотри, мельтешит… Речка!

Анисим повеселел. Речка оказалась сажени в две. Она обессиленно шумела на шиверах, была прозрачна, сверкала обледеневшими, торчавшими из воды торосами. Солнце едва не доставало изрезанной зубчатой горы на горизонте.

Гриша горбовик долой и схватился за нож вырезать удилище.

– Ставь, папань, воду на уху.

– Хорошо, Григорий, – снимая заплечник, согласился Анисим. – Только как насчет крючка? – спросил он.

Гриша сдернул с головы шапку, отогнул козырек.

– На, смотри.

Действительно, под козырьком цепко держались два крючка с мушками, под кобылку.

– Запасливый мужик, – одобрил Анисим.

Гриша схватил под рыбу котелок, но Анисим придержал его вопросом.

– Может, заварухи сотворим, а? Рыбу еще надо чистить, под нее мешок нужен.

Анисим разобрал Гришину котомку, накинул лямку ему на шею, так что горловина пришлась под правую руку.

– Ну, чем не рыбак, – осмотрел отец сына. – А я поставлю таган, костер разведу, трапезню сооружу, – поискал Анисим глазами место, где сподручнее будет обосноваться.

Гриша вырезал черемуховое прогонистое удилище, посвистал им, привязал на леску крючок и пошел к реке.

Закраек взялся льдом. Было видно, что вода идет на убыль. Берег словно из-под стеклянного козырька смотрел на мальчика.

Сколько Гриша ни закидывал удочку, но не мог достать до заветного места. «Забрести бы, да только мочить бродни». Гриша попробовал стать на лед, пытаясь дотянуться удилищем. Удилище он вырезал длинное, но удержать сырой черемуховый ствол и обеими руками не смог. Осталось забраться на камень. Гриша ступил на край закрайка, тот обломился, и Гриша по колено скользнул в воду. Обломки льда подхватило течением и понесло на стремнину. Гриша стоял в воде и не знал, что делать. Все равно ноги уже вымочил, да и вода не так уж обожгла под коленками. Гриша сделал шаг, другой… Камень был скользкий, обледенелый. Тугое стремительное течение срывало и придавливало его к камню. Гриша скользнул по камню животом, и течение сразу отпустило. Он встал на колено, удерживаясь на руках, поднял ногу, вылил из бродня воду, почувствовал, как обожгло под рубашкой, захолодило живот. Из другого бродня вылил воду. Встал на колени. Посмотрел на берег. Из кустов белой веревкой висел от костра дым. «Хорошо, что папаня не увидел». На ноги Гриша встал осторожно. «Ну теперь держись», – сказал он себе. Закинул удочку, и не успела мушка коснуться воды, как удилище подернуло. С потягом на себя Гриша подсек удилище, в воздухе, растопырив плавники, радужно сверкал хариус.

– Папань! – не удержался Гриша. – Смотри, морсовик! – потряс он над головой рыбиной.

И показывать не надо. Анисим знает – хариус-морсовик, темный с золотистыми заклепками, от маленькой головки с крутых боков до хвоста. Обычный речной хариус – с крапинками на боках, с зеленоватым маленьким плавником на спине. Морсовик, если свой руль поставит, то в ладонь, красные перепонки просвечивают на солнце. Анисим не раз видел, как морсовик идет на икромет и берет водопады, тогда плавник, словно парус, держит морсовика. И не свалить его никакому течению. Перед водопадом морсовик берет разгон. Плавник из воды стоит веером. Анисим не раз слышал, как трещоткой стрекочут плавники морсовика, когда он схватывает воздуха на самом водопаде.

Морсовик – рыба сильная, он поднимается на нерест под самые ледники, где берут начало речки. Анисим хотел пойти посмотреть Гришин улов, да в котелке закипела вода. Он бросил щепоть соли, сдвинул котелок с огня. Из кружки тоненькой струйкой ссыпал муку, помешивая ложкой. Мука загустела, еще две, три минуты попыхтел котелок – и заваруха готова. Анисим достал из мешка бутылку, выдернул зубами пробку и набулькал в ложку янтарного рыбьего жира. Заправил заваруху, и потек запах копченой рыбы.

– Гриша-а! К столу-у, – позвал Анисим.

– Счас, папань.

«Ну, теперь не дозовешься». – Анисим взял топор, срубил сушину, откряжевал чурку, расколол ее и вытесал две плахи – одну, на рогульках, приспособил для стола, из другой сделал лавку. Отставил от огня котелок.

– Гриша, похлебка стынет!

– Папань, начинай… Я счас…

– Да оставь ты этого тайменя на вечерний клев.

Анисим вышел на берег и увидел сына. Тот сидел на обледенелом камне, как полярник на дрейфующей льдине. Вокруг бурлила ломкая вода. «Как же он туда попал?.. Скользнут ноги, удернет под перекат». Анисим, не раздумывая, забрел и, как Гриша ни брыкался, снял его вместе с уловом. У костра помог стянуть бродни. И тогда рассмотрел улов.

– Есть рыба в речке, – определил Анисим. – Если и дальше так пойдет, придется коптильный завод ставить.

У Гриши от штанов валил пар. Отходили и ныли ноги, колотила мелкая дрожь. Он готов был лечь в костер. Анисим положил на стол ложки, поставил кружки, горку сухарей выложил и тогда снял с котелка рушник, Гриша потянул носом, оторвался от костра – и за ложку.

– Да ты садись, – похлопал Анисим по строганой плахе. – Стоя-то кто ест. – Сам примостился на валежину с другого конца стола, убрал из-под руки соль и тогда зачерпнул и осторожно через стол понес ложку, подул на нее, схлебнул.

Гриша непослушной рукой поддел светлый мучной кисель, протянул дном ложки о край котелка, чтобы не делать дороги, приклонился над котелком, схлебнул, не чувствуя вкуса.

– Пришлось бы рыбака сдалбливать с камня, – выговорил Анисим сыну.

Они ели, соблюдая очередность, а когда ложки хватили дна, Анисим отложил свою. И на этот раз котелок скреб Гриша.

– Ты его выверни, – посоветовал Анисим.

– Чулком, что ли? – принял шутку Гриша.

– Хоть чулком, хоть рукавицей, только чтобы насладиться, – пропел Анисим, из-под ладони рассматривая лес, речку.

– А место, Григорий, тут отрадное.

Гриша бренчал котелком.

– Чего молчишь?

– Смотря к чему ты клонишь.

– Как к чему? Столбить место, крепость ставить. А то ведь как бывает? Ломишь, ломишь через тайгу другой раз и все не найдешь места по себе. То берег сырой – не глянется, то лес выморочный, то речка не в ту сторону бежит. А тут, погляди, и кедрач сподручный: хоть орех бить, хоть дом рубить. И дрова вот – сушины, – покивал в другую сторону Анисим, словно пересчитал сушняк. – Плесо, – повернулся Анисим лицом к речке, – только не разберу, скалы там… у тебя глаза поострее, – показал Анисим вверх по течению речки.

– Скалы, папань, отвесно падают, – с котелком в руке встал рядом Гриша.

– Ну так чем тебе не подходит?

– Я не сказал. Если бы плот соорудить. Можно было бы зайти под перекат. Наверняка таймень стоит.

– Зимовье ставить – так во-он на том уступчике, – показал Анисим в прижим реки, откуда начинал вздыматься скалистый берег.

Гриша увидел ровную площадку, и от нее по одну сторону выполаживалась к реке лесистая гора, в другую – в глубокий скалистый распадок втягивалась через плесо речка. И подход к площадке был доступным, светлым и от реки и от леса.

– Маманя бы когда собрались с Машей за ягодами. Сашка притопал бы…

– А я что говорю! – Анисиму все больше нравилось место. Он уже и лес высмотрел, а чего высматривать, глянул и вымерил, сколько и какого надо. Деревья свечами стоят. Правда, от реки разлапистый кедрач, но зато на склоне и лучшего не найдешь, и под гору катать сподручно.

– Так что, Гриша, – подытожил вслух Анисим, – будем якорь бросать. – И пошел к речке. Спуск был вымощен булыжником и отшлифован весенней водой, а между камнями в швах пророс и теперь переломился и сник стрельчатый и порыжевший дикий лук. Низко над водой берега залепила цветущая верба. «К добру ли, когда не ко времени», – подумал Анисим. Сколько раз он примечал, когда в долгую и теплую осень набухают почки, верба начинает цвести – хорошего не жди. По живому ударят морозы. И тогда застреляет кустарник, заухают деревья, застонет тайга – быть бескормице.

Гриша переобулся и догнал Анисима на берегу.

– Видишь, папаня, – показал он в русло реки, где с порога падала черная вода, – там омут. И где мырит и строгает пену обратное течение – улово. Там таймень. На плоту можно подойти.

– Таймень пусть постоит, мы еще до него доберемся, а вот заездок с этого берега можно отгородить, лоток поставить – с рыбой будем. Но рассиживаться не дело. – Анисим взглянул на небо. – Погода обманчива. Пока снега нет, мха надрать не мешало бы, камня на печку припасти… Да в два топора долго ли нам срубить хоромину? – повеселел Анисим.

– А ты уверен, папаня, что эта речка и есть Шанталык? Дед Витоха говорил, до нее три дня топать.

– Шанталык не Шанталык, а мы наперехват через ущелье сколько срезали верст?..

Грише и сказать нечего.

– Тогда пойдем дрова готовить, – повернул от речки Анисим.

Ветер шумел, не доставая земли. Тучи подрастали. Анисиму природа казалась живой. Он подмечал в ее настроении перепады и считал, что тон всему в ней задает небо. Какое небо – такой и лес. Небо – душа всего, от него и вода, и огонь, и леса, и его обитатели. Это они чутко внимают небу. Скажем, изюбр встал на отстой – ветру быть, белка опустила хвост – непогода и ненастье. Колонок за сутки до грозы из норы не выйдет. Да и рыба погоду чует. Окунь залег в траву или на глубину ушел и не реагирует на наживку – к шторму. Комар и тот чувствует погоду: перед дождем горячей смолой льнет. Кузнечик перед бурей обхватит лапками свою лошадиную голову и замрет на изнанке листа, хотя ни облачка на небе. Смотришь, через час-другой раскололось небо, загромыхало. Желна запросила «пить» – не днем, так ночью дождь прольется. Или бурундук высвистывает: «будет дождь», «будет дождь» – дождь зарядит. «Надо заготовить дров, да срочно соображать, куда бы голову спрятать на случай непогоды».

Анисим поднялся от берега, приглядел подходящее место, вошел под разлапистые кедры, как под крышу, не то что ветер, даже свет слабо проникал. Выбрал площадку под шалаш, обрубил кустарник, расчистил под костер место, подрубал и скатывал в рулон мох и все думал, как устроена природа.

Всю эту народную и лесную мудрость стремился Анисим передать сыну, благо слушатель он хороший да и вопросы задает по делу.

– Папань! Где ты?

Гриша подходит со своим топориком.

– А когда белковать пойдем?

– Мы и так в тайге, – не торопится с ответом Анисим. Ему жаль покидать мир таинственного. – Я вот думаю, шалаш или балаган ставить.

– А чем отличается шалаш от балагана?

– Как чем? Шалаш на скорую руку, три кола поставил на конус, сверху травой обложил или лапником, лапник под бок, котомку под голову – ночь коротай, дрожжи продавай. От ветра, от дождя или снега защитит. Балаган – уже из жердей, их покрывают корьем или травой. И стол, и нары, и печь, бывает, ставят, так что выбирай.

– Зимовье раздумал ставить?

– Пошто? И зимовье поставим. У костра не высидишь.

– Зимовье рубить, времени много надо, – решает Гриша, – на скорую руку если, то шалаш. Может, разделимся, а, папань? Я на берег.

– А стоит ли распылять силы, – засомневался Анисим. – Но если настаиваешь, так давай, – взялся Анисим за топор.

Гриша со своим топориком побежал на берег. Он высмотрел по вершине сухостоину: если свалить, раскряжевать, пожалуй, хватит на плот, на одного. Продрался сквозь кусты, ударил топориком по комлю – дерево зазвенело, отдался удар в руки. «Лиственница, – догадался Гриша, – куда такую на плот? Тяжелая». Гриша задумался. Валить ли? Может, на берегу поискать подходящее бревно. Гриша осмотрел спутанную и жесткую, как проволока, траву. Не найдя подходящего бревна или хотя бы подручного хлыста, выбежал к воде. Есть и около воды деревья, с корнями принесенные паводковой водой. Гриша потюкал топориком, без пилы не взять. Глянул на солнце. Забрался на карчу – посмотрел на отца. Тот уже и площадку очистил, и остов шалаша стоит треугольником. У Гриши заныло сердце: сколько времени топчусь без пользы. Вот-вот солнышко сядет. Гриша скатился с карчи. Он решил отрубить хотя бы вершину дерева, что прибило к берегу, хоть и сучьев на ней много, однако топорика не увидел.

Гриша по своему следу сбегал до сушины и обратно, поднял голову, топорик воткнут в карчу. Глянул на солнце, засуетился. Без пилы делать нечего, и клев пропускает. Он лихорадочно заработал топором, пытаясь сбить с этого дерева сучья, но сучья мореные пружинили, как железные. Гриша и фуфайку сбросил, и шапку – тюкал, тюкал топором, пока сумерки не спустились, тогда только направился к отцу. Анисим тесал бревно, неподалеку стоял шалаш, как копна, бревно выходило из-под топора гладенькое и белое, как яичко.

– Ты чего, папань, его так оглаживаешь? Кто его тут увидит? – Гриша пытался вопросом спрятать неловкость.

– Работай, сынок, всегда с душой, сердцем, и самому будет благостно, – не выпуская из рук топора, пояснил Анисим.

– Папань, возьмешь меня в напарники? Без пилы там худо.

– Становись рядом, теши. – Но, вскинув голову, спохватился: – Дров на ночевку, однако, надо… Да ужин приставлять засветло. Лучще кедровых дров не бывает, и дух от них отменный, и жар устойчивый, и не стреляют углем, не то что елка – бьет навылет.

Анисим и в тайге любил дрова по «калибру», аккуратные чурбаки, а не навалом хлысты, как чаще всего и кладут таежники. Анисим не любил такой костер.

А Грише уже хотелось нырнуть в шалаш и на постель из стланика. Но что скажет отец? Получалось, вроде отлынивал от дела. Теперь жалел Гриша, что решил быть сам по себе. Вдвоем бы и шалаш смастерили, и плот спустили на воду, и сейчас бы наверняка он тайменя выволок.

– Ну как, Гриша, тайменя подсек? – подает пилу Анисим. Он уже стоит на колене перед сухостоиной.

Гриша хватает пилу за ручку и тянет к себе.

– Да ты не дергай так, а то выдернешь пилу вместе с рукой.

Пила с легким шепотом вписалась в окружность ствола, а когда дерево расслабилось, Анисим вынул ее из реза.

– Встань, Гриша, мне за спину, – попросил Анисим. Он топором подсек сухостоину. Дерево, прочеркнув макушкой по закатному лиловому небу, хряснуло о землю, да так, что и речка, и горы, и распадок откликнулись троекратно.

– Ну вот, – воткнул в свежий срез топор Анисим. Откашлявшись, посмотрел как бы с сожалением на сухостоину. Она лежала острой иглой без сучьев и коры.

– Давай-ка еще маленько, зашли с вершины. – Анисим подал Грише конец пилы. «Вижить, вижить» – и отлетели первые чурки. А чем ближе к комлю продвигались пильщики, тем пила труднее грызла неподатливый комель. И как Гриша ни нажимал на пилу, дело не убыстрялось.

– На сегодня хватит, – сказал Анисим, когда отвалилась очередная чурка. – Теперь займемся извозом. – Анисим взвалил себе на плечо от комля первую чурку и с топором в руке пошел торить дорогу. Гриша попробовал вторую поднять, третью, четвертую – чурки не поддавались, только та, что у самой вершины, стронулась. Он поставил ее вначале на попа, а потом на плечо и почувствовал, как вдавились в мох и отяжелели ноги. Он слышал, как отец сбрасывал с плеча ношу и расчищал дорогу. По мху нелегко идти, а через валежины перешагивать еще труднее. Гриша старался не отставать от отца, но с каждым шагом чурка становилась все тяжелее, впору хоть бросай, но Гриша не бросил. Сделали первую ходку. Сумерки заштриховали лес, и только речка еще светилась на перекате.

– Уху стряпать или сухарницу? – спросил Анисим.

Гриша взял нож, котелок и побежал к реке, он знал, под какой камень положил отец его улов, сунул руку под камень – рыбы не оказалось. Гриша осмотрелся: может, не тот камень? Нет, тот. И ниша под ним вроде погребка, ведро рыбы войдет.

Гриша ощупал погребок.

– Папань, – крикнул он. – Ты куда убрал рыбу?

Топор перестал стучать.

– Как куда? Там должна быть.

– Нету.

Поленья отстучали; как видно, отец скидал их в кучу, и он появился на берегу.

– Правильно смотришь, – сказал он, подходя. – Этот камень. – Анисим встал перед камнем на колено и пошарил под ним, достал хвост. – Похоже, горностай попользовался, оставил нас без ухи, – предположил Анисим, высматривая следы. – Бегает зверек, – как бы одобрил Анисим.

– А может, соболь, папань? Или еще кто?

– Да не должно бы. Рядом стучали… Тогда, скорее всего, выдра… Утром разглядим. – Анисим зачерпнул в котелок воды, и они пошли к шалашу.

– Папань, а может, росомаха? – притушив голос, спросил Гриша.

– Рассвет покажет.

– Может, мне посидеть у камня с ружьем?

Анисим промолчал. Подошли к шалашу, он поджег приготовленные на костре дрова, повесил на таган котелок.

– Ночью-то кого увидишь? Послушать разве. Тогда костер гасить надо, – запоздало ответил он на просьбу Гриши.

Костер разгорался, отбросил темноту к шалашу, а за шалашом она изогнулась и затаилась черной кошкой.

– Кто же это мог быть? Если хвост у рыбины отгрыз, значит, небольшой зверь?.. А может, папань, правда выдра? Она любит рыбу.

– Что ей, мало свежей? – расставляя кружки, себе противоречил отец. – Но опять же голову съела – ее повадка.

– Вот бы хорошо добыть, – вдохновился Гриша.

– Кому что, а рыбаку поплавок, – усмехнулся Анисим. – Выдру добыть фарт надо… Осторожный зверь, без ловушки не подловишь.

Котелок зафыркал, отозвался шипением костер, и Анисим позвал Гришу за стол. Отсвет от костра метался по столу, выхватывая то котелок, то ложки, то кружки. Гриша разложил и положил в свою кружку сухари, а Анисим плеснул на них кипятком из котелка. Вкусно запахло прижаренным хлебом.

– По такому случаю, – Анисим положил перед Гришей белый комочек сахара величиной с наперсток.

– Хочешь, в сухарнину клади…

– Вприкуску. А тебе, папань?

– Я в сухарнину, – Анисим бросил свой кусочек, помешал ложкой в кружке.

– А я люблю голый сахар…

– Губа не дура, – посмеялся Анисим.

– Язык не дурак, – переиначил Гриша поговорку с сахаром за щекой.

Отужинали. Гриша из-за стола и взялся за топор – рубить от костра к речке мелкий кедрач.

– А это зачем? – поинтересовался Анисим.

– Чтобы видно было речку.

– Можно выйти да посмотреть. Без надобности зачем губить кедрач? Да и по ноге попасть легко при этом свете…

Гриша остановился.

– Да тут целый лес, – потыкал он в стороны топориком. – Рубить не перерубить.

– А разве после нас люди не будут жить? Ты не собираешься жениться?

Гриша опустил топорик.

– Я еще не дорос.

– Дорастешь. – Анисим вернулся к костру, за ним и Гриша. Придвинулись, чтобы хватило теплом от костра, сели за чурку. – Для того и я около тебя, чтобы ты мог расти. – Анисим нежно положил руку на плечо Гриши и, застеснявшись душевной сердечности, перевел разговор на другое. – Почему стланик держится на голых камнях?

– Не знаю.

– Потому и не падает, что весь курень от одного корня произрос. Не дают стланику упасть сородичи. К примеру, – нашел сравнение Анисим, – люди раньше держались дедовской крепью. Он был корень, от которого все произрастали, хоть и отделялись, а корней не рвали. Тут же рядом кустились. Не в тягость были и старые корни. Они скрепляли. Вот и я хочу, чтобы мой внук, Бог даст, увидел эту красоту, и пользовался ею, и приумножал ее. А если мы все будем прихоть свою тешить, то в два счета оголим берега. Вот и я хочу, – снова нажал Анисим на слово, – чтобы твой сын и внук здесь шишки сшибали. Ты-то невесту еще не присмотрел? Если не хочешь, не говори. Твой секрет.

– Наташку Пронину, что ли?

– Это что, бухгалтерши дочь?

Гриша покивал, а Анисим задумался.

– По себе дерево надо рубить. А то губы накрасит…

– Да не красит она, – вступился за Наташу Гриша, не дав договорить отцу.

В Баргузине никто из женщин губы не красил. Если отец вспомнил заезжего на завод бухгалтера-ревизора, так что ее считать. И то весь поселок сбежался глядеть. Бабы коров побросали, как были в обрядном, так, не переодевшись, ринулись на улицу.

– Наташа не красит, – повторил Гриша, подумав, что отец не расслышал.

– Дак я к слову, – как бы извинился Анисим. – Если девчонка глянется, береги и не давай в обиду.

– Я и так, – с живостью откликнулся Гриша.

– Дрался?

– С Витькой, – охотно ответил Гриша.

– Надо бойцовские качества проявлять, – поддержал Анисим. – Только с умом, а не без толку махать руками.

– Сам он к ней лип.

– Ну тебе виднее, – согласился Анисим.

Встал с чурки – размял спину.

– Кажется, на седало пора.

Анисим завалил на костер комлистую чурку, искры пчелиным роем хлынули из костра и, извиваясь, пропали в черном небе. Темнота прихлынула к костру.

– Сходи за кустик да полезем в берлогу, – сказал Анисим. Достал из мешка Грише носки, себе валенки. В шалаше остро пахло пригретым сладким лапником пихты и стланика. Ветки пружинили, щекотали лицо. Анисим уложил под головы мешки и подождал Гришу, тогда уж и улеглись.

– Не забыл, папаня, ружье?

– Да вот оно, – поворочался Анисим в тесном шалаше, высвобождая ствол ружья.

Грише показалось, что он только закрыл глаза, а уже рассвело. И костер обесцветился. Из шалаша хорошо видно. Над костром висит котелок. В шалаше на лапнике – как на перине. Ногам в носках холодновато, но можно вытянуть поближе к костру. Можно было бы и не вставать, отец не будит, да в брюхе скулит… «Все равно вставать, – решает Гриша. – Да и клев пропустил, не разбудил папаня…» Гриша высунул голову из шалаша, вытянулся к костру, посидел на корточках минуту, погрел перед собой руки, заглянул в котелок и сразу догадался – молоко ореховое. Поджимая ноги по холодному мху, зашел за шалаш. Отец стесывал пенек под ступу: толочь на молоко орех.

– Папань, доброе утро!

– И тебе, – поднял голову Анисим. У ног его горка вышелушенных шишек.

– Ты когда, папань, успел?

– Кто рано встает – тому Бог дает…

– А меня пошто не разбудил? – упрекнул отца Гриша.

– Таймень будил, – подзадорил Анисим, – хлестался под перекатом, а может, на плесе…

– Ну, папань…

– И я говорю… Утро-то подходящее, и червяков тебе добыл, – показал Анисим бело-желтых с черной головкой короедов.