Русская революция и «немецкое золото»

Состоявшееся на следующий день, 12(25) января 1918 г. объединенное заседание ЦК большевиков и левых эсеров большинством голосов постановило предложить на рассмотрение открывшегося Третьего Всероссийского съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов формулу «Войны не вести, мира не подписывать». На самом съезде с докладом «О войне и мире» выступал Троцкий, являвшийся автором этой формулы. После дискуссии съезд одобрил политику Совнаркома, предоставив ему самые широкие полномочия в вопросе о мире[628].

С этими полномочиями Троцкий сразу же выехал в Брест-Литовск, по пути в который он снова увидел безлюдные окопы и заброшенные позиции русской армии. В течение длительного времени в советской историографии была общепринятой точка зрения, согласно которой возвратившийся в конце января 1918 г. на переговоры Троцкий имел директиву Ленина и советского правительства подписать мир с Германией в случае предъявления ультиматума. Однако в последнее время высказана точка зрения, согласно которой Ленин и Троцкий действительно договорились о том, что мир будет подписан, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления немецких войск. Сравнительный анализ позиции Ленина и Троцкого на протяжении всего периода переговоров о заключении Брест-Литовского мирного договора, как мне представляется, не дает оснований для подобного утверждения. Троцкий на самом деле был склонен считать, что даже в случае предъявления ультиматума немецкое командование не решится немедленно начать наступление. Расхождение взглядов по этому вопросу констатировал не только Ленин, но и сам Троцкий, отмечавший позднее: «Ильич отстранился и не защищал моей позиции, когда она прошла»[629].

Еще за неделю до возобновления переговоров в Брест-Литовске, на совещании в Берлине 23 января (нов. ст.) 1918 г. Гинденбург заявил, что «если русские будут и в дальнейшем оттягивать, нам надо возобновить военные действия. Это приведет к падению большевистского правительства, а те, которые придут к власти после него, вынуждены будут заключить мир»[630]. Убедившись на возобновившихся 30 января переговорах, что советская делегация по-прежнему намерена затягивать время в ожидании революции в Германии и Австро-Венгрии, теперь уже немецкая сторона прервала переговоры, а ее руководители выехали в Берлин, где 5 февраля (нов. ст.) на совещании под председательством канцлера Гертлинга и при участии Людендорфа было принято решение «достичь мира с Украиной, а затем свести к концу переговоры с Троцким независимо от того, положительным или отрицательным будет результат». Форма разрыва переговоров оставлялась на усмотрение самой делегации в Брест-Литовске. При этом Людендорф сообщил, что «на случай разрыва с Троцким у него есть план быстрой военной акции»[631].

9 февраля (нов. ст.) представители Четверного союза объявили о подписании сепаратного договора с Украинской республикой, по которому Центральная Рада признавалась единственным законным правительством Украины, а Германия обязывалась оказать ей военную и политическую помощь. По секретному договору Украина была должна поставить остро нуждавшимся в продовольствии Германии и Австро-Венгрии до 1 млн. тонн зерна, 500 тыс. тонн мяса и другие продукты питания[632]. Представители Четверного союза и прежде всего Германия с Австро-Венгрией пошли на заключение сепаратного договора с Центральной Радой, несмотря на то, что дни ее были сочтены, а Троцкий еще накануне заявил, что «у Центральной Рады больше нет никакой власти и единственное место, которым ее представители все еще имеют право распоряжаться, это их комнаты в Брест-Литовске»[633]. Но попытки добиться от Германии признания в качестве полноправной участницы переговоров советской украинской делегации (с этой целью Троцкий привез с собой даже председателя советского украинского правительства И. Г. Медведева) закончились провалом. И тогда красный Петроград объявил Германии пропагандистскую войну в самых крайних ее выражениях: 9 февраля в Берлине было перехвачено воззвание, призывавшее немецких солдат «убить императора и генералов и побрататься с советскими войсками»[634]. Возмущенный Вильгельм направил Кюльману телеграмму-директиву, требовавшую завершить в 24 часа переговоры с большевиками. Он писал: «Сегодня большевистское правительство напрямую обратилось к моим войскам с открытым радиообращением, призывающим к восстанию и неповиновению своим высшим командирам. Ни я, ни фельдмаршал фон Гинденбург не можем терпеть такое положение вещей… Троцкий должен к завтрашнему вечеру подписать мир с отдачей Прибалтики до линии Нарва – Плескау – Динабург включительно, без самоопределения и с признанием компенсации всем затронутым сторонам. В случае отказа или при попытках затягивания переговоров и увертках переговоры будут разорваны в 8 часов вечера завтрашнего дня, а перемирие расторжено…»[635].

Опытный дипломат Кюльман, положивший столько сил, чтобы заключить желанный мир, и почувствовавший, что может вот-вот «дожать» Троцкого, осмелился ослушаться своего императора, посчитав за большевиков заранее неприемлемыми выдвинутые им требования. «К сожалению, я по политическим причинам не в состоянии выполнить августейшего указания, – писал он 9 февраля. – Я не могу отделаться от впечатления, что со стороны Верховного главнокомандования в последние дни делается все, чтобы склонить Его величество решить в пользу войны против большевиков, которая, по-моему, перед лицом теперешнего политического положения, невозможная»[636]. По свидетельству генерала Гофмана, Кюльман, в случае если бы Берлин стал настаивать на ультиматуме, предлагал императору свою отставку, но ответа на это предложение не последовало, и Кюльман оставил ультиматум у себя в кармане»[637].

Однако на этот раз чутье статс-секретарю иностранных дел изменило, и когда вечером 10 февраля (нов. ст.) немецкая делегация снова потребовала «обсуждать только пункты, дающие возможность придти к определенным результатам», Троцкий сделал от имени советской делегации заявление, которого ни Кюльман, ни другие участники переговоров не ожидали. «…Мы выходим из войны, – сказал Троцкий. – Мы извещаем об этом все народы и их правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий, противостоящих ныне войскам Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Мы ждем и твердо верим, что другие народы скоро последуют нашему примеру. В то же время мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов… Мы отказываемся санкционировать те условия, которые германский и австро-венгерский империализм пишет мечом на теле живых народов. Мы не можем поставить подписи Русской Революции под условиями, которые несут гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ. Правительства Германии и Австро-Венгрии хотят владеть землями и народами по праву военного захвата. Пусть они свое дело творят открыто. Мы не можем освящать насилия. Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора»[638]. Яркая эмоциональная речь главы советской делегации вызвала, по выражению генерала Гофмана, «всеобщее смущение»[639], а Кюльман, быстро придя в себя, мог лишь констатировать, что страны Четверного союза «находятся в настоящий момент в состоянии войны с Россией»[640]. На следующий день советская делегация покинула Брест-Литовск.

14 февраля Троцкий отчитывался в Петрограде перед ВЦИК Советов. «Я думаю, что мы правильно поступили, товарищи! – сказал он. – Я не хочу сказать, что наступление Германии исключено. Но я думаю, что позиция, которую мы заняли в этом вопросе, в очень большой степени затруднила германскому империализму наступление. Но мы можем сказать только одно: если в нашей стране, истощенной, доведенной до отчаянного состояния, если в нашей стране можно поднять дух наиболее революционных жизнеспособных элементов, если возможна у нас борьба за защиту нашей революции, то только в результате того положения, которое создалось сейчас, в результате нашего выхода из войны и отказ подписать мирный договор»[641]. После обмена мнениями ВЦИК по предложению его председателя Я. М. Свердлова единогласно одобрил действия советской делегации в Брест-Литовске[642]. Увы, Троцкий, успевший даже объявить о демобилизации армии, оказался плохим пророком, потому, что еще накануне, 15 февраля, «германскому империализму» ничто не помешало принять решение продолжать военные действия, а заявление советской делегации считать фактическим разрывом перемирия с 17 февраля[643]. 18 февраля, сразу же после отъезда из Петрограда военно-морской миссии во главе с вице-адмиралом Кейзерлингом и экономической миссии во главе с графом Мирбахом главнокомандование германской армии возобновило боевые действия на Восточном фронте. Тем не менее собравшийся утром 18 февраля ЦК большевистской партии отверг 7 голосами против 6 предложение Ленина немедленно возобновить переговоры о заключении мира с Германией. И только вечером 18 февраля, когда стало известно о взятии немцами Двинска, после горячих споров большевистский ЦК принимает 7 голосами против 6 предложение о немедленном заключении мира на прежних условиях германской стороны. За это предложение вместе с Лениным теперь голосовал и Троцкий[644]. В составленной ими «радиограмме правительству Германской империи» сообщалось, что «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своей готовности формально подписать тот мир, на тех условиях, которых требовало в Брест-Литовске германское правительство»[645].

Радиограмма о согласии заключить мир за подписями Ленина и Троцкого была получена германской стороной утром 19 февраля, но немецкое командование, воодушевленное триумфальным продвижением своих войск по территории России, потребовало официальный документ, а пока захватывало город за городом практически без сопротивления. Угроза захвата нависла над Петроградом, который 20 февраля был объявлен на военном положении. 21 февраля Совнарком принял декрет-воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», который поддержала и партия левых эсеров. В то же время левые эсеры голосовали против помощи Антанты в борьбе с Германией. Поступившее предложение финансовой и военной помощи от Франции и Англии обсуждалось 22 февраля на заседании ЦК партии большевиков. Бухарин, Ломов и Урицкий высказались за принципиальную недопустимость «пользоваться поддержкой какого бы то ни было империализма», но победила точка зрения Троцкого, высказавшегося за приобретение оружия везде, где только можно, следовательно, и у капиталистических правительств. Отсутствовавший на этом заседании Ленин прислал записку: «Прошу присоединить мой голос за взятие картошки и оружия у разбойников англо-французского империализма»[646]. Вождь большевиков в очередной раз показывал, как надо действовать во имя интересов революции.

23 февраля Германия предъявила советскому правительству ультиматум, который, по мнению генерала Гофмана, содержал все требования, какие только можно было выдвинуть[647]. Ультиматум огласил на состоявшемся в тот же день заседании ЦК большевиков Свердлов, а выступивший после него Ленин предложил немедленно принять оглушившие присутствовавших условия, заявив, что в противном случае он выходит и из правительства и из ЦК. «Для революционной войны, нужна армия, ее нет. Значит, надо принимать условия», – резюмировал он. Троцкий полемизировал с Лениным скорее для сохранения лица, утверждая, что не подписав ультиматума, мы бы держали весь мир в напряжении», но в конце своего выступления заявил, что он не возьмет на себя ответственность голосовать за войну. Хотя Ленину и удалось в результате ожесточенной полемики с левыми коммунистами добиться принятия германского ультиматума 7 голосами против 4 и 4 воздержавшихся, большевистское руководство оказалось в глубоком расколе, а часть членов ЦК – Бухарин, Ломов, Бубнов, Урицкий и другие пригрозили отставкой со своих постов[648]. В ночь на 24 февраля состоялось заседание ВЦИК, на котором с докладом о германских условиях выступил Ленин. Повторив прежние доводы за немедленное подписание ультиматума, он впервые столь откровенно признал, что принятая советской стороной на переговорах в Брест-Литовске линия поведения не оправдала себя. «Мы сделали все, что возможно для того, чтобы затянуть переговоры, – говорил он, – мы сделали даже больше, чем возможно, мы сделали то, что после брестских переговоров объявили состояние войны прекращенным, уверенные, как были уверены многие из нас, что состояние Германии не позволит ей зверского и дикого наступления на Россию. На этот раз нам пришлось пережить тяжелое поражение, и поражению надо уметь смотреть прямо в лицо»[649]. Большевикам с большим трудом удалось провести резолюцию, одобряющую подписание мира: 116 голосов за и 85 против при 26 воздержавшихся; против голосовали меньшевики, правые и левые эсеры, анархисты-коммунисты, а большинство левых коммунистов не приняло участия в голосовании. Утром 24 февраля Совнарком известил германское правительство о принятии условий и об отправке в Брест-Литовск полномочной делегации. Подписывать «похабный мир» никто не хотел, и с большим трудом удалось составить делегацию во главе с Г. Я. Сокольниковым[650], которая в ночь на 25 февраля выехала в Брест-Литовск.

Одержав трудную победу в верхах большевистской партии, Ленин в эти критические дни стремится убедить в правильности своей линии и партийные низы, а также подготовить общественное мнение к тяжелым условиям мира. 25 февраля 1918 г. он публикует в «Правде» статью «Тяжелый, но необходимый урок», в которой были подвергнуты ожесточенной критике левые коммунисты. Ленин обвинил их открыто в том, что они «приняли начало массовых стачек в Австрии и Германии за революцию», в шапкозакидательских настроениях: «Где уж им, германским империалистам, – мы вместе с Либкнехтом спихнем их сразу!». Он осуждал разгул революционной фразы, в то время как Совнарком получал «мучительно-позорные сообщения об отказе полков сохранять позиции, об отказе защищать даже нарвскую линию, о неисполнении приказа уничтожать все и вся при отступлении; не говоря уже о бегстве, хаосе, безрукости, беспомощности и разгильдяйстве». Призывая сознательных рабочих сделать выводы из горьких и тяжелых уроков, данных германским империализмом, он делал особый упор на отношении к защите отечества, к обороноспособности страны, к революционной, социалистической войне. «Мы – оборонцы теперь, с 25 октября 1917 г., – подчеркивал Ленин, – мы – за защиту отечества с этого дня»[651]. Призыв к защите отечества и укреплению обороноспособности страны был более чем своевременен: в связи с продолжавшимся наступлением немецких войск на заседании Совнаркома 26 февраля 1918 г. обсуждался вопрос об эвакуации правительства и правительственных учреждений из Петрограда в Москву. В подготовленном Лениным и принятым Совнаркомом постановлении говорилось: «1. Выбрать местом нахождения Москву. 2. Эвакуировать каждому ведомству только минимальное количество руководителей центрального административного аппарата, не более 2 – 3 десятков человек (плюс семьи). 3. Во что бы то ни стало и немедленно вывезти Государственный банк, золото и Экспедицию заготовления государственных бумаг. 4. Начать разгрузку ценностей Москвы»[652].

28 февраля 1918 г. советская делегация, преодолев на своем пути немало затруднений, прибыла в Брест-Литовск и сразу же потребовала от немцев прекращения их наступления, но получила решительный отказ. 1 марта мирные переговоры возобновились, и полномочный представитель Германии фон Розенберг, которому было поручено подписать мирный договор, предложил советской делегации обсудить его проект. Г. Я. Сокольников попросил зачитать весь проект, а после его оглашения заявил, что отказывается «от всякого его обсуждения как совершенно бесполезного при создавшихся условиях», тем более, что уже грядет мировая пролетарская революция[653]. 2 марта секретарь советской делегации Л. М. Карахан направил в Петроград следующую телеграмму: «Как и предполагали, обсуждение условий мира совершенно бесполезно, ибо они ухудшены сравнительно с ультиматумом 21 февраля и носят ультимативный характер. Ввиду этого, а также вследствие отказа немцев прекратить до подписания договора военные действия мы решили подписать договор, не входя в его обсуждение и по подписании выехать»[654]. 3 марта 1918 г. состоялось официальное подписание мирного договора между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, с одной стороны, и Советской Россией, с другой. В оглашенной с советской стороны декларации отмечалось: «Этот мир продиктован с оружием в руках. Это – мир, который, стиснув зубы, вынуждена принять революционная Россия. Это – мир, который, под предлогом освобождения российских окраин, на деле превращает их в немецкие провинции…». Глава советской делегации Сокольников после подписания не удержался от пророчества: «Мы ни на минуту не сомневаемся, что это торжество империализма и милитаризма над международной пролетарской революцией окажется временным и преходящим». После этих слов генерал Гофман в возмущении воскликнул: «Опять те же бредни!»[655]. Драматическая история переговоров в Брест-Литовске, на мой взгляд, не дает оснований считать, что большевистское правительство было послушным исполнителем воли Германии.

Итак, Брест-Литовский мир был подписан, но он мог войти в силу только после его ратификации партийными съездами, съездом Советов и германским рейхстагом. По условиям договора, это должно было произойти в течение двух недель. Если иметь в виду, что условия мира были не только унизительными, но и действительно грабительскими и кабальными, то это была непростая задача. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что собравшиеся 6 марта 1918 г. в Таврическом дворце для утверждения Брестского мира делегаты Седьмого экстренного съезда РКП(б) не были ознакомлены с текстом договора. Ленину было что скрывать: ведь на отторгнутых территориях общей площадью 780 тыс. кв. км с населением в 56 млн. человек находилось более четверти всех железных дорог, третья часть текстильной промышленности, выплавлялось почти три четверти металла, добывалось почти 90 % каменного угля. Россия потеряла более четверти своих сельскохозяйственных угодий. Чтобы добиться одобрения такого мира, Ленину в своем докладе пришлось фактически согласиться с левыми коммунистами по основным положениям, прежде всего по вопросу о необходимости революционной войны во имя победы мировой революции, и даже признать, что война с Германией неизбежна. Гениальный тактик он говорил в докладе не о мире, а о мирной передышке, и в очередной раз победил своих оппонентов – левых коммунистов. Его резолюция, получившая большинство делегатов съезда, даже не упоминала о мире, констатировала передышку для подготовки к революционной войне. Чтобы не вызвать негодование немцев, Ленин настоял, чтобы съезд принял поправку о том, что резолюция не будет опубликована, а будет только сообщение о ратификации договора. А для того, чтобы предотвратить утечку информации со съезда, он даже потребовал «взять на этот счет личную подписку с каждого находящегося в зале» по причине «государственной важности вопроса»[656]. Но требование Ленина к делегатам съезда вернуть текст резолюции о мире в целях «сохранения военной тайны» (!) было отвергнуто[657].

Разумеется, сохранить в тайне документ такого масштаба, как Брест-Литовский мирный договор, было невозможно, и очень скоро политические противники большевиков знали даже о том, что для «надежности» немцы заставили представителя советской делегации подписать целых пять экземпляров договора, в которых обнаружились разночтения[658]. При Совете съездов представителей промышленности и торговли в Петрограде была образована специальная комиссия по Брест-Литовскому миру во главе с известным специалистом в области международного права, профессором Петербургского университета Б. Э. Нольде. В работе этой комиссии принимали участие видные старые дипломаты и бюрократы, в том числе бывший министр иностранных дел Н. Н. Покровский. Анализируя содержание Брест-Литовского мира, Нольде не мог не отметить «варварского отношения к делу большевистских дипломатов, которые не сумели оговорить интересы России даже в тех узких рамках, в которых немцы это допускали»[659]. Вместе с тем он не мог скрыть и определенного оптимизма: «Нет контрибуции, как в русско-японскую войну!». Но здесь ему возражали другие члены комиссии, указывая на «скрытую контрибуцию» – возмещение убытков, которые потерпели германские подданные при ограничительном законодательстве 1914 – 1917 гг., свободный вывоз сырья в Германию, гарантия наибольшего благоприятствования и др. Некоторые даже считали, что, если принять во внимание, что большевики обязались восстановить экономическое положение германских подданных и аннулировать ограничительное законодательство против немцев, а также явное стремление Германии сделать из России экономическую базу, то Брест-Литовский мир «положил бы начало немецкому игу, более тяжелому, чем татарское»[660]. (Спустя несколько месяцев это «иго» явится в виде дополнительных соглашений к Брест-Литовскому договору от 27 августа 1918 г.) Выступивший после всех Н. Н. Покровский призывал не переоценивать силу Германии. «Разве сильная Германия могла бы потерпеть в России большевизм, при котором ни политические, ни экономические русско-немецкие отношения не смогут наладиться? Сам союз монархической Германии с большевизмом указывает на безвыходность военного положения Германии, – говорил он. – Я уверен в победе союзников над Германией, но я не уверен в их отношении к нам»[661].

Германская сторона была в курсе тех трудностей, которые испытывал Ленин при ратификации Брестского мира, и потому не торопилась трубить о своей победе. Когда 7 марта 1918 г. министр финансов Редерн сообщил находившемуся в Бухаресте статс-секретарю иностранных дел Кюльману о том, что он «желает дополнить свои последние требования по кредитам, которые он представит в рейхстаг на следующей неделе, несколькими замечаниями о внешней политике, чтобы немного разрядить атмосферу»[662], и в связи с этим просил совета, то последний был очень осторожен. «Общая ситуация настолько неопределенна, что я советовал бы воздержаться от каких бы то ни было комментариев по поводу внешней политики без крайней на то нужды, – телеграфировал Кюльман в Берлин 11 марта 1918 г. – В связи с последними сообщениями из России и ввиду существующего здесь сопротивления ратификации наших договоров я бы особенно рекомендовал крайнюю сдержанность в оценке позитивных результатов, достигнутых в Бресте. Можно, вероятно, сказать, что с восточной стороны небосклона появляются просветы, но лучше пока не утверждать, что перевод войны с двух фронтов на один гарантирован»[663]. Что же касается германского генералитета, то он и в это время продолжал уповать на дипломатию силы. Сомневаясь в том, что Брестский мир будет ратифицирован Советской Россией, генерал Гофман писал в своем дневнике 14 марта 1918 г.: «…В таком случае мы, конечно, должны будем взять Петербург…»[664]. Но дело до этого не дошло: именно 14 марта 1918 г. в Москве, куда к этому времени переехало советское правительство, открылся Четвертый Чрезвычайный съезд Советов, созванный для ратификации Брестского мира.

15 марта 1918 г. Ленин одержал на Чрезвычайном съезде Советов окончательную победу над противниками заключения Брестского мира, который был ратифицирован большинством в 784 голоса против 261 при 115 воздержавшихся[665]. В результате представители партии левых эсеров вышли из Совнаркома. Ушел с поста наркома иностранных дел и Троцкий, позиция которого – ни мира, ни войны – не устояла под натиском ленинской мирной передышки, толкуемой каждый раз сообразно политическому моменту. Наконец, 22 марта 1918 г. Брестский мир был ратифицирован и германским рейхстагом. Однако и по своем вступлении в силу этот мир не принес ни окончания военных действий, ни удовлетворения обеим сторонам. Вместе с тем следует подчеркнуть, что Брест-Литовский мир все же укрепил положение большевистского правительства внутри страны. Как справедливо писал бывший посол Германии в Советской России К. Гельферих, «уже самый факт заключения мира и возобновления дипломатических отношений с большевиками был воспринят в кругах небольшевистской России как моральная поддержка большевистского режима со стороны Германии»[666].

В апреле 1918 г. между РСФСР и Германией были установлены дипломатические отношения. Советским полномочным представителем в Берлин был направлен А. А. Иоффе, левый коммунист и противник Брестского мира, но его назначение было условием, на котором большинство ЦК соглашалось 7 апреля 1918 г. на установление дипломатических отношений с империалистической Германией, куда Иоффе ехал для координации усилий по подготовке революции. Германским послом в Москву был назначен граф Мирбах, который еще до войны был советником германского посольства в Петербурге. 26 апреля он вручил верительные грамоты председателю ВЦИК Свердлову. В своем первом донесении из Москвы рейхсканцлеру Гертлингу от 29 апреля 1918 г. Мирбах писал: