Русская революция и «немецкое золото»

Начать надо с Парвуса (А. Л. Гельфанда), который родился на три года раньше Ленина, раньше проявил себя на революционном поприще и еще в 90-е гг. законспирировался, став Парвусом, что в переводе с латинского означает «молодой», «скромный», «незаметный». На самом деле он очень скоро стал заметной фигурой, его кипучая энергия проявилась в самых разных направлениях, его бурная жизнь прошла через взлеты и падения, но в результате он оставил о себе недобрую славу. Писавшие о Парвусе называли его «злым гением» (С. П. Мельгунов), «злодейски талантливым» человеком (Волкогонов) и т. д. По характеристике современного исследователя О. Ф. Соловьева, Парвус «был и революционером, и издателем, и публицистом, и предприимчивым дельцом, и интернационалистом, великогерманским шовинистом, ставшим эмиссаром правительства рейха»[73]. Опубликованная об этой неоднозначной личности обширная литература, в которой выделяется вышедшая в 1964 г. в Кельне книга А. З. Земана и В. Б. Шарлау «Купец революции. Парвус-Гельфанд: политическая биография», избавляет нас от необходимости искать «темные стороны» и ликвидировать «белые пятна» его бурной жизни. Поэтому мы коснемся лишь тех эпизодов его жизни, которые имеют непосредственное отношение к нашей теме.

Израиль Лазаревич Гельфанд родился в 1867 г. в местечке Березино Минской губернии в семье еврейского ремесленника. Учился в гимназии в Одессе, где примыкал к народовольческим кружкам. В 19 лет он приехал в Цюрих, где познакомился с видными членами марксистской группы «Освобождение труда» – Г. В. Плехановым, П. Б. Аксельродом, В. И. Засулич и скоро сам стал марксистом. С 1887 по 1891 г. Гельфанд учился в Базельском университете, по окончании которого получил звание доктора философии. Затем он перебрался в Германию, вступил здесь в социал-демократическую партию, встречался со многими ее лидерами. Живя в Штутгарте, он сотрудничал в журнале, издававшемся К. Каутским, но из-за преследований германской полиции был вынужден переезжать с места на место: Берлин, Дрезден, Мюнхен, Лейпциг… В 1897 г. в Дрездене Парвус стал главным редактором «Саксонской рабочей газеты», на страницах которой он резко выступал против Э. Бернштейна, называя его «предателем». Эти статьи получили одобрение и поддержку у Плеханова, Мартова, Потресова и Ленина. Последний обратил внимание и на вышедшую книгу «талантливого германского публициста, пишущего под псевдонимом Парвуса», – «Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис», опубликовав на нее в 1899 г. весьма одобрительную рецензию, в которой усиленно рекомендовал ее «всем читателям, интересующимся отмеченными вопросами»[74]. В письме А. Н. Потресову 26 января 1899 г. Ленин писал: «Насчет Parvus'а – я не имею ни малейшего представления об его личном характере и отнюдь не отрицаю в нем крупного таланта»[75].

Впервые Ленин и Парвус встретились в Мюнхене, где издавалась «Искра», и неудивительно, что «талантливый германский публицист» очень скоро стал ее сотрудником. В письме П. Б. Аксельроду Ленин специально отмечает, что в четвертый номер «Искры» есть статья Парвуса «Самодержавие и финансы»[76]. Правда, сам Парвус смотрел на своих обожателей свысока и даже как-то бросил реплику: «Не умеете вы быть редакторами»[77].

Опубликованная Парвусом в 1904 г. в «Искре» серия статей «Война и революция» утвердила за ним репутацию талантливого и проницательного публициста и политика. Он предсказал неизбежное поражение России в войне с Японией и как следствие грядущую русскую революцию, которая, по его мнению, должна была расшатать основы капиталистического мира, а русский рабочий класс должен был выступить в роли авангарда в мировой социальной революции. Марксистская теория «перманентной революции» обрела таким образом под пером Парвуса новое и конкретное содержание, и познакомившийся с нею молодой Л. Д. Троцкий сразу же стал ее пламенным поборником, а сам Парвус открылся ему как «выдающаяся марксистская фигура». Они познакомились в Мюнхене в начале 1905 г. Известный уже журналист и политик сразу же поддержал своего младшего коллегу, написав предисловие к его брошюре «До 9-го января». А через несколько месяцев в октябре 1905 г. Парвус приехал из Германии в Петербург и сразу же с вокзала отправился к своему другу и ученику Троцкому. Для Парвуса это был «звездный час» в его революционной карьере: вместе с Троцким он вошел в состав Исполнительного комитета Петербургского Совета рабочих депутатов, его пламенные речи и радикальные призывы к борьбе против царизма снискали ему большую популярность. Как один из организаторов революционных выступлений в Петербурге и руководителей Совета рабочих депутатов Парвус был арестован, осужден и сослан в Сибирь, откуда ему удалось бежать сначала в Петербург, а затем перебраться в Германию. Свои приключения он описал в яркой форме в книге «По тюрьмам во время революции. Побег из Сибири».

Не игравший сколько-нибудь заметной роли в революции 1905 г. Ленин был вынужден петь дифирамбы «меньшевику Парвусу» за «прекрасную статью» в «Искре», за «якобинскую постановку вопроса об организации революции»[78]. Впрочем лидер большевиков не упустит в октябре 1905 г. представившегося случая одернуть Парвуса за парламентские иллюзии в эпоху революционной борьбы, за «тактику мелочных сделок» и даже назовет его за это «пошляком»[79]. Несколько позднее Ленин подвергнет Парвуса резкой критике за «полнейшее незнание русских политических вопросов», за отказ бойкотировать так называемую булыгинскую думу[80], и с этого времени между ними начнется расхождение и охлаждение, хотя близких отношений у них не было никогда[81].

Парвус же, вкусив славы революционного трибуна, пройдя тюремные посиделки и побывав в сибирской ссылке, охладел к судьбе революционной России, стал активно заниматься коммерческой деятельностью и посредничеством. Но здесь в погоне за земными радостями и в силу своего бурного темперамента он совершил проступок, последствия которого круто изменили его судьбу. Будучи в течение ряда лет успешным литературным агентом М. Горького в Германии, Парвус собрал за пьесу «На дне» значительную сумму – более 100 тысяч марок – большая часть которой должна была по договору поступить в партийную кассу социал-демократов. Но вместо денег он прислал «буревестнику революции» письмо, в котором уведомлял, что деньги ушли на его путешествие с «дамой сердца». Состоявшийся в начале 1908 г. третейский суд в составе К. Каутского, А. Бебеля и К. Цеткин морально осудил Парвуса, поставил его вне рядов российского и германского социал-демократического движения.

В результате недавний революционер оказался в Константинополе, где, по словам одного из его биографов, «началась самая сенсационная глава жизни этого человека»[82]. Об этой главе длиною в пять лет доподлинно известно немного, а все остальное из области слухов и предположений. По имеющимся сведениям, Парвус с 1911 г. стал агентом немецкого Генерального штаба и в качестве такового был послан как военный корреспондент в Константинополь, где был прикомандирован к немецкому генералу Лиману фон Сандерсу. Здесь ему была предоставлена возможность заключать выгодные контракты по хлебным поставкам и зарабатывать на этом большие деньги[83]. Он гордился заключенной сделкой с Россией по доставке зерна, которая, по его утверждению, спасла режим «младотурок» от катастрофы. Возможно поэтому он стал не только миллионером, но и советником правительства «младотурок», а совсем не потому, что один из его лидеров Мехмет Талаат, с которым Парвус был хорошо знаком, являлся великим мастером образованной в 1909 г. ложи «Великий Восток Турции». Одновременно Парвус занимался и контрабандой немецкого оружия устаревших образцов, пользовавшегося на Балканах большим спросом. С началом Первой мировой войны он стал активно работать в пользу Германии, агитируя общественное мнение Турции за участие в войне на стороне центральных держав. Как бы то ни было, надо отдать должное его острому уму, практической хватке, предприимчивости и авантюрному характеру. Как мне представляется, финансовые успехи Парвуса есть блестящее подтверждение мысли Ф. М. Достоевского о том, что «из правдоискателей и бунтарей такие деловые шельмы вдруг вырабатываются, что понимающие люди только языком на них в остолбенении пощелкивают». Переход Парвуса в новое качественное состояние, так сказать, на другую сторону классовых баррикад, изменил весь его образ мысли и поведения, обнажил скрываемые ранее черты характера, сделал его в глазах бывших соратников «сутенером империализма» (Э. Бернштейн), «негодяем» и «авантюристом» (Ленин), а для будущих биографов он станет таинственной фигурой. Всей своей предшествующей трудной и бурной деятельностью Парвус был подготовлен к любым превратностям судьбы, в том числе и к очередному резкому повороту, который произошел в его жизни с началом Первой мировой войны.

Эхо артиллерийской канонады еще не докатилось до Константинополя, а Парвус уже утратил интерес к турецкой экономике и вновь ударился в политику, чтобы не только напомнить о себе, но и извлечь пользу из новой ситуации. Он открыто принимает сторону Германии и начинает активно действовать в ее пользу. В своем обращении к русским революционерам и социалистам он призывал их способствовать поражению России в интересах европейской демократии. В январе 1915 г. Парвус добился встречи с германским послом в Константинополе фон Вагенхеймом, которого посвятил в свой план действий. Главный тезис этого плана состоял в том, что «русские демократы могут достичь своих целей только путем полного уничтожения царизма и разделения России на более мелкие государства. С другой стороны, Германия тоже не добьется полного успеха, если не разжечь в России настоящую революцию. Но и после войны Россия будет представлять собой опасность для Германии, если только не раздробить Российскую империю на отдельные части. Следовательно, интересы Германии совпадают с интересами русских революционеров, которые уже ведут борьбу…»[84]. Этот план произвел на германского посла должное впечатление, и потому, реагируя на просьбу Парвуса предоставить ему возможность ознакомить Берлин с его планом, Вагенхейм телеграфировал своему руководству о желательности контакта с «известным русским социалистом и публицистом» доктором Гельфандом[85]. Германское руководство сразу же заинтересовалось этим планом, и статс-секретарь иностранных дел Ягов прямо из Ставки сообщил в МИД, что на встречу с Парвусом в Берлине будет направлен сотрудник имперской канцелярии Рицлер[86].

В марте 1915 г. Парвус прибыл в Берлин с пространным планом действий – «Подготовка массовой политической забастовки в России», который под названием «Меморандум д-ра Гельфанда», известен теперь не менее, чем «Апрельские тезисы» Ленина или «Четырнадцать пунктов» президента Вильсона. Будучи впервые опубликованным в книге З. А. Земана и В. Б. Шарлау «Купец революции», этот документ затем многократно перепечатывался во многих зарубежных и отечественных изданиях. И он стоит того! Ибо это своеобразный литературный памятник революционной эпохи, пособие по организации революции в экстремальных условиях войны, и его можно и даже нужно изучать как исторический источник. Представленный в «Меморандуме д-ра Гельфанда» план действий поражал своей масштабностью, грандиозностью общего замысла и вместе с тем не казался на первый взгляд фантастическим, поскольку основывался на конкретно-историческом анализе социально-политической обстановки в России того времени. Надо отдать должное его автору, он использовал в нем не только личный опыт 1905 г., но и новую ситуацию, возникшую в годы войны. Документ начинался с главной цели – подготовить и провести в России весной следующего года массовую политическую забастовку под лозунгом «Свобода и мир». «Центром движения, – говорилось далее, – будет Петроград, а в самом Петрограде – Обуховский, Путиловский и Балтийский заводы. Забастовка должна прервать железнодорожное сообщение между Петроградом и Варшавой и Москвой и Варшавой и парализовать Юго-Западную железную дорогу. Железнодорожная забастовка будет проведена прежде всего в крупных центрах с большим количеством рабочих в железнодорожных мастерских. Чтобы сделать забастовку всеобщей, следует взорвать железнодорожные мосты, как это было во время забастовочного движения 1904 – 1905 годов»[87]. В меморандуме подчеркивалось, что эту цель можно достигнуть «только под руководством русских социал-демократов» и тут же содержались конкретные предложения, как привлечь их к этому на основе компромисса между политическими партиями и течениями. Особое внимание предлагалось уделить революционной агитации через печать. Автор документа не боялся дать прогноз и на будущее: «Если революционное движение достигнет значительных масштабов и даже если у власти в Петрограде останется царское правительство, можно сформировать временное правительство для обсуждения вопроса о перемирии и мирном договоре и для начала дипломатических переговоров»[88]. Наряду с рекомендациями по технической подготовке восстания в России (послать в Сибирь несколько энергичных и хорошо обученных и снаряженных агентов со специальным заданием взорвать железнодорожные мосты, чтобы помешать поставке оружия из Америки, разработать план сопротивления восставшего населения Петрограда и др.) в меморандуме содержалось предложение о финансовой поддержке «для группы большевиков в российской социал-демократической партии, которая борется против царизма всеми доступными средствами. Ее вожди находятся в Швейцарии»[89].

«Меморандум д-ра Гельфанда» убедил статс-секретаря иностранных дел Ягова просить министра финансов о выделении 5 млн. марок «на революционную пропаганду в России»[90]. Но он произвел сильное впечатление не только на политических и военных руководителей Германии, но и на некоторых историков, которые содержавшиеся в нем намерения связали напрямую с реальными событиями в Петрограде в февральские дни 1917 г. По мнению автора книги «Февральская революция» американского историка Г. Каткова, массовое движение такого масштаба и такой энергии не могло произойти без некой направляющей силы, стоящей за ним. «Допуская, что вся правда нам недоступна, – пишет он, – мы не имеем все-таки права прикрывать наше незнание фразами о стихийном движении и „чаше терпения рабочих“, которая „переполнилась“. Кто-то должен был пустить слухи о нехватке хлеба (хотя хлеба было достаточно); кто-то должен был спровоцировать нереальное требование рабочих о повышении зарплаты на 50 % (которое было отвергнуто, что и вызвало забастовку); кто-то должен был выдать бастующим рабочим деньги на жизнь и выбросить именно те лозунги, о которых один из рабочих мрачно сказал: „Они хотят мира с немцами, хлеба и равноправия евреев“«[91]. Серьезный исследователь вряд ли может основываться на подобных допущениях, которые под пером других авторов уже превращаются в «факты» подрывной деятельности германских агентов, подготовленных Парвусом. Правда, другие считают, что этими агентами были люди британского посла в Петрограде Бьюкенена, действовавшего по указанию влиятельного политика и банкира лорда Мильнера, который потратил на свержение самодержавия в России более 20 млн. рублей[92].

Удивительное совпадение, но именно столько, 20 млн. руб., запросил Парвус у немцев «для полной организации русской революции», которую он назначил на январь 1916 г.[93]. А пока же он считал возможным удовлетвориться 1 млн. рублей, который ему требовался для передачи через своего агента в Петроград для проведения там подрывной работы[94]. Организуя русскую революцию из Копенгагена, где его опекал немецкий посланник Брокдорф-Ранцау, Парвус наведался в декабре 1915 г. в Берлин, где, по его словам, был «необычайно вежливо принят во всех самых важных государственных учреждениях», после чего «у него создалось впечатление, что его предложения были встречены с одобрением во влиятельных кругах министерства иностранных дел и финансов»[95]. Увы, здесь Парвусу пришлось значительно усилить свое «впечатление», чтобы достойно выглядеть в глазах своего шефа и получить желанный миллион. Министр финансов Гельферих в своем письме заместителю статс-секретаря иностранных дел Циммерману 26 декабря 1915 г. писал: «На самом деле я обошелся с Гельфандом более сдержанно, чем он изобразил это в Копенгагене. По-моему, он слишком нафантазировал в своих планах, особенно в так называемом финансовом плане, в котором мы вряд ли сможем участвовать. С другой стороны, стоит обсудить вопрос о предоставлении в его распоряжение 1 млн. рублей, который он просит для пропаганды»[96]. Распорядившись тогда же о выдаче Парвусу 1 млн. рублей, статс-секретарь иностранных дел Ягов счел необходимым «сообщить графу Ранцау, что д-р Гельферих относится к фантастическому финансовому плану Гельфанда отнюдь не так сочувственно, как тот думает»[97].

Но наступил январь 1916 г., а никаких известий о назначенной Парвусом на это время революции из России не поступало. Немецкому посланнику в Копенгагене пришлось давать по этому поводу объяснения самому канцлеру. Как сообщал 25 января 1916 г. Брокдорф-Ранцау в Берлин, выделенная сумма в 1 млн. руб. уже доставлена в Петроград и используется по назначению. Гельфанд, оказывается, «настаивал приступить к действиям 22 января». Однако его агенты решительно отсоветовали ввиду того, что «за последние два месяца политическая ситуация изменилась так, что выступать немедленно было бы неразумно»[98]. Разумеется, автором появившихся «новых политических обстоятельств» был сам Парвус, и только ему могла прийти в голову идея свалить вину за несостоявшееся восстание в Петрограде на правых. «В революционном лагере опасаются, – отмечалось в сообщении Брокдорфа-Ранцау, – что если бы восстание произошло в данный момент, реакционеры смешались бы с революционерами, чтобы внести в движение анархию»[99]. За отсутствием восстания пришлось распространять слухи о его подготовке. В июле 1916 г. начальник петроградского охранного отделения Глобачев докладывал о несостоятельности слухов о якобы ведущейся Парвусом и Горьким подготовке «всеобщей стачки пролетариата и вооруженного восстания». Глобачев считал, что Парвус «потерял свое обаяние среди русских социал-демократов, денежные средства их организаций незначительны, что едва ли имело бы место в случае получения немецкой помощи». Как мне представляется, в данном случае нет оснований не доверять начальнику охранного отделения, которое имело своих агентов практически во всех политических партиях. Возвращаясь к вопросу о возможности организации Парвусом восстания, Глобачев замечал: «Это только мечты, которым никогда не суждено осуществиться, ибо для создания подобного грандиозного движения, помимо денег, нужен авторитет, которого у Парвуса ныне уже нет…»[100].

Итак, в России Парвуса уже не ждали и даже забыли. Неважно обстояло дело и с «разработкой» вождей большевиков в Швейцарии. В мае 1915 г. он приехал туда, чтобы встретиться с В. И. Лениным. Об этой встрече, состоявшейся то ли в Берне, то ли в Цюрихе, мы знаем только от самого Парвуса. Удивительно, но о ней нет даже упоминания в сообщениях в Берлин немецкого посланника в Копенгагене Брокдорфа-Ранцау, который «вел» Парвуса. А ведь, казалось бы, это такой актив в их совместной работе. Тем не менее даже если такая встреча и состоялась, то она, по признанию самого Парвуса, закончилась ничем[101]. А все остальное, что нагромождено вокруг этой встречи, основано на домыслах и фантазии. Поэтому только при очень богатом воображении можно увидеть маскировку якобы состоявшегося тогда сговора в той резкой характеристике, которую дал Ленин Парвусу в своей статье «У последней черты», опубликованной 20 ноября 1915 г. в газете «Социал-демократ». «Парвус, показавший себя авантюристом уже в русской революции, – писал Ленин, – опустился теперь в издаваемом им журнальчике „Gloke“ („Колокол“) до … последней черты… Он лижет сапоги Гинденбургу, уверяя читателей, что немецкий генеральный штаб выступил за революцию в России…»[102]. Вряд ли лидер большевиков позволил себе пройтись по адресу Гинденбурга и немецкого генерального штаба, если бы он согласился сотрудничать с ними.

Конечно, Парвус не сидел сложа руки в Копенгагене, ожидая заказанной им в России революции. Нет, он занимался своим любимым делом – коммерцией, – проворачивая с размахом сделки с продовольствием, зерном, углем, медикаментами. А между делом организовал в Копенгагене в 1915 г. институт по изучению причин и последствий мировой войны, к работе в котором не без умысла привлек русских революционеров-эмигрантов – Я. С. Ганецкого, М. С. Урицкого, Г. И. Чудновского и др. Посетивший в то время Копенгаген один из видных большевистских руководителей А. Г. Шляпников писал: «Русских граждан в Копенгагене этой осенью было очень много. Сюда съехались все спекулянты, все мародеры и богачи военного времени. Спекулировали главным образом предметами питания и немецкими фабрикатами (краски, лекарства, канцелярские принадлежности и т. п.). Появился особый слой богачей – «гуляшники», это спекулянты особого рода «военными» консервами, умевшие сбывать их в Германию. Социалисты также не отставали от военных доходов. Так немецкий социалист, известный в свое время в России, Парвус уже нажил не один миллион и начал жертвовать и учреждать полезные предприятия»[103]. Правда, «полезные предприятия» Парвус предпочитал учреждать не на свои миллионы, что открылось тогда же. Небезызвестный Г. А. Алексинский, издававший в Париже журнал «Россия и свобода», выступил в 1915 г. в нем со статьей, в которой утверждал, что институт по изучению причин и последствий мировой войны основан на деньги Германского правительства. И это была правда[104].

Оценивая деятельность Парвуса в пользу Германии, нельзя не отметить, что его грандиозные замыслы остались нереализованными. Если исходить из исторических фактов, а не домыслов, то Февральская революция обошлась без помощи Парвуса. Весьма критически относились к «русскому революционеру» и высокопоставленные сотрудники МИД Германии. И только немецкий посланник в Копенгагене Брокдорф-Ранцау, который с ним имел постоянные контакты, защищал его до конца. В этом отношении большой интерес представляет письмо Брокдорфа-Ранцау новому статс-секретарю иностранных дел Циммерману от 2 апреля 1917 г. «Я сознаю, что характер и репутация д-ра Гельфанда по-разному оцениваются его современниками и что Ваш предшественник (Ягов) особенно любил пройтись на его счет, – писал немецкий посланник. – В ответ на это я могу только сказать, что Гельфанд добился очень полезных политических результатов и что в России он был одним из первых, кто тихо и скромно начал работать для достижения цели, которая теперь – и наша цель. Некоторые обстоятельства, может быть и все, сложились бы по-другому, если бы Ягов не пренебрег два года назад его советами»[105]. Это признание, на мой взгляд, имеет принципиальное значение для оценки роли Парвуса в германских акциях против России.

Поскольку Парвусу не удалось установить прочных связей с российскими социал-демократами в Швейцарии и иметь через них постоянную информацию, немецкая контрразведка использовала в качестве своих агентов эсера Цивина и финского социалиста и сепаратиста Кескюлу, эстонца по происхождению. Они поставляли немецкой стороне сведения о политической позиции и настроениях российских эмигрантов, в том числе и большевиков, Ленина, Зиновьева, Бухарина и др. И на этом основании недобросовестные авторы причисляют их к большевикам и связывают с Лениным. Разумеется, и Цивин и Кескюла были на содержании у своих хозяев. Так, Цивин, прежде чем перейти в 1916 г. к немцам, был связан с австро-венгерской миссией в Берне, которая передала ему около 140 тыс. швейцарских франков. Но затем австро-венгерское главнокомандование объявило, что он «действовал недостаточно активно», а посему денег он больше не получит[106]. Учитывая возможность получать через Цивина информацию о положении в партии эсеров, немецкий посланник в Берне Ромберг предложил в августе 1916 г. своему руководству в Берлине воспользоваться услугами Цивина, произведя ему одноразовую выплату в 25 тыс. швейцарских франков[107]. Так Цивин стал «русским агентом Вейсом», информация которого, если судить по его сообщениям Ромбергу, не представляла особой ценности, но позволяла немецкой стороне получать дополнительные сведения о положении дел не только в партии эсеров, но и у социал-демократов, а также в России, хотя здесь Цивин, желая набить себе цену, явно преувеличивал влияние своей партии на предприятиях Петрограда[108]. Отрабатывая очередные 25 тыс. франков, Вейс сообщал, что «партия социалистов-революционеров – одна из самых сильных в России. Она насчитывает сотни тысяч членов (активных и пассивных)», а также о том, что эсеров поддерживают большевики (социал-демократы) во главе с Лениным, который сейчас живет в Швейцарии[109].

Другой платный агент финский социалист Кескюла, проходивший у немцев как Штейн, также «кормился» Лениным, перехватывая при случае его корреспонденцию и литературу для немецкой контрразведки[110]. Обосновывая необходимость выплаты Кескюле 20 тыс. марок в месяц, руководитель немецкой контрразведки Штейнвакс писал в МИД Германии: «За последние несколько месяцев Кескюла завязал многочисленные связи с Россией… Он также поддерживал весьма полезные контакты с Лениным и передавал нам содержание отчетов о положении в России, посылаемых Ленину его доверенными агентами в России»[111]. Сам Кескюла встретился с Лениным всего один раз, но, приехав в конце 1915 г. в Стокгольм и войдя там в контакт с местными большевиками, он сумел создать впечатление активного сотрудничества с русскими революционерами, а через них и с Лениным. Как отмечает Г. Катков, при посредничестве Кескюлы Министерству иностранных дел Германии стали известны взгляды Ленина на войну[112]. Можно подумать, что эти взгляды составляли военную тайну. О ценности поставляемой Кескюлой информации немецкой контрразведке и о характере его деятельности в целом можно судить по одному из его отчетов своему шефу. «У меня сейчас есть идеальный новый сотрудник; через него я имею возможность работать во всей Скандинавии, а также в России, – рапортовал Кескюла 9 января 1916 г. Штейнваксу. – Надо организовать небольшое частное издательство, чтобы выпускать брошюры о России и информационный листок на шведском языке для революционного движения… Одновременно следует основать центральное бюро для поддержки революционного движения (агитацией и сбором денег) и открыть его для общественности. Это бюро будет поддерживать русское движение – как морально, так и материально – совершенно открыто и без консультаций с лидерами революционных центров вне России»[113]. Как видно из этого, агент Штейн размахом Парвуса не обладал, и все его конструктивные предложения были направлены на то, чтобы получить свои очередные 20 тыс. марок. Более надежным «гарантом» здесь для Кескюлы был Ленин, которому и посвящена большая часть его отчета. Точнее говоря, речь шла об очередной ленинской почте, перехваченной им при помощи посредников и переданной во временное пользование немецкой контрразведке. В конце отчета Кескюла сообщал о своем главном достижении: «В конце недели появится вторая русская брошюра ЦК русских социал-демократов (т. е. Ленина). Она лежит уже два месяца (пока я был в Берлине), потому что деньги, которые я заплатил вперед перед отъездом, были украдены с типично русским хладнокровием. Вчера я внес всю сумму снова. Я уже указывал, какие меры я принял против подобных вещей. Если такое творится внутри и вокруг ЦК, то страшно подумать, что делается на периферии. Даже революцию из этих русских следует выбивать полицейскими дубинками, чтобы они не бросили дело на полпути»[114]. Последнюю фразу, видимо, в силу ее метафоричности, сегодня можно обнаружить во многих исторических сочинениях, авторы которых даже не задаются вопросом, а не «выбивал» ли таким образом агент Штейн с «типично эстонским хладнокровием» деньги и доверие немецкой контрразведки, чтобы она не бросила его на «полпути»? Поэтому вряд ли можно правильно оценить состояние русской революционной эмиграции в годы Первой мировой войны только на основе сведений немецких агентов, даже самых ценных. Необходимо выслушать и другую сторону и прежде всего самого В. И. Ленина.