- -
- 100%
- +
Режиссер не поскупился на пули. Они зловеще свистели в воздухе и гулко шлепались о замерзшие стволы. Целились ковбои явно не в ноги.
Я оторвался и еще какое-то время кружил по кварталу, восстанавливая дыхание и держась подальше от проезжающих машин. Обжегшись на джипе, дуешь на «Запорожец». Потом присел на скамейку и сразу почувствовал, как каменеют ноги.
Та-а-ак… Не понял…
В висках стучало беспокойство, и ничего понимать не хотелось. Но все же я сообразил, что прочесать квартал гораздо легче, чем остальной, пока еще мирный Краснореченск.
Я поднялся и пошел. Вскоре я вышел к длинному, заломленному буквой «Г» дому, отгородившему двор от уличных шумов. Первую арку я миновал – она вела прямо к перекрестку, а мне не очень-то хотелось светиться там вместо светофора. Вторая арка отстояла метров за пятьдесят, и, дойдя до нее, я поднял воротник, напустил на себя самый, насколько мне это удалось, беспечный вид и шагнул в проем.
С улицы навстречу мне сворачивала тяжелая мордатая иномарка. Я отступил назад на всякий случай, спрятался за угол и услышал, как взревел акселератор.
Бежать было некуда и некогда, и я кинулся к подъезду. Заскочил в тамбур, рванул левую дверь, чертыхнулся. Ступени уходили вниз и исчезали в темноте, пахло сыростью, на обшарпанной стене висел разбитый выключатель.
Другая дверь вела к квартирам, но я выбрал подвал. Громко хлопнул одной дверью, тихо затворил за собой другую и стал осторожно спускаться.
Внизу я нащупал проем и попал в него, ухитрившись ни обо что не стукнуться головой. Руки уперлись в шершавые доски. Я понял, что иду в проходе между сараями, пытался нащупать двери и находил их, но на дверях висели добротные амбарные замки. Какие клады хранились за этими замками, можно только догадываться по витающим вокруг запахам кислой капусты, гниющей материи и нефтепродуктов.
Неожиданно рука провалилась в пустоту и уперлась в очень горячую, почти раскаленную паровую трубу. Я резко отдернул руку, заехал ладонью по штырю с вентилем, разорвал кожу, и вдобавок массивный вентиль упал на ногу, больно ударив по пальцам. Не хватало только, чтобы из темноты мне прямо в лицо прилетел кремовый торт.
Я, прихрамывая, двинулся дальше, проклиная сантехников.
Вскоре проход перегородила дверь, из-за которой слабо сочился свет. Я открыл ее и увидел почти квадратное помещение, опоясанное трубами.
В дальнем углу узкой полосой светилось приплюснутое окно. Я обрадовался ему, как родному. Старые подвалы почти не изменились со времен моего детства, только в тех далеких подвалах, кажется, пахло иначе. Пахло тайной и открытиями, а не гниением и смертью.
Я шагнул к окну, на ходу расстегивая измазанную пылью и известью куртку, но остановился и замер на полпути. Снаружи, возле окна стояли ноги. Ноги нервно приплясывали и явно кого-то ждали, а кроме меня в подвале никого не было.
Хотя, нет… Если охотник терпеливо ожидает своего выстрела, значит, собаки гонят дичь, и я в подвале уже не один.
Я запаниковал, но сообразил выскочить из подсвеченного помещения и закрыть дверь без скрипа. В темноте стало немного спокойнее, но ненадолго. Там, откуда я пришел, появился новый звук – шорох осторожных шагов.
Я никогда не жалел, что родился не крысой, мне такая гадость даже в голову не приходила. А тут пришла, но потом я подумал, что, вряд ли тогда мне бы удалось заинтересовать Наташку. Зато я вполне бы мог поселиться в «Мойдодыре», пугать до визга Ленку и таскать у нее из стола пирожные.
Шорох раздавался где-то далеко впереди меня и приближался медленно и неумолимо. В голове запрыгали неуместные мысли и воспоминания, и среди самых свежих всплыла подвальная ниша с горячей трубой, настолько ярко, что сразу защипало ободранную кожу на ладони.
Я двинулся навстречу шагам, стараясь ступать осторожно, чтобы не шуметь и не спровоцировать преждевременную стрельбу – промахнуться в узком проходе между сараями невозможно. Вскоре я нащупал пространство между досками, присел и зашарил рукой по полу.
Вентиль лежал тут же. Пальцы свободно вошли в отверстия и сжались, выбирая положение поудобнее. Вооружившись таким импровизированным кастетом, я втиснулся боком в нишу, обжигая руки, шею и, особенно, уши, присел и затих.
Они приближались, и через пару минут я уже смог различить голоса. Шли двое, с интервалом метра в два-три, отрывисто переговариваясь и так же, как и я, похлопывая руками по доскам.
Я пропустил первого, буквально, в пяти сантиметрах от себя. Он хлопнул по трубе над моей головой, тихо выругался и двинулся дальше. Я надеялся, что проскочу у них за спинами, когда они скроются за дверью, но второй отстал, и я заторопился.
Как только второй поравнялся с моим убежищем, я выпрямился и, ударив на выдох, толкнул его плечом, и протиснулся за спину.
Вентиль попал ему прямо в рот. Он всхрапнул, схватился руками за лицо и ослаб. Я выдернул пальцы из вентиля, царапаясь об осколки зубов, перехватил руку с пистолетом и основательно боднул его в затылок. Пистолет он отдал беспрекословно и даже охотно, повалился вбок, ударился о доски и осел на пол.
– Эй, ты чего? – крикнул второй, оборачиваясь.
Я ответил двумя выстрелами. Дважды промахнуться в узком проходе невозможно.
Я добрался до двери, наступая на что-то мягкое и безответное, и открыл ее. Тьма отступила, очертив два серых силуэта на цементном полу.
Третий кандидат в силуэты заглядывал в окно, сидя на корточках и опираясь рукой об асфальт.
– Чо, порядок?
Когда он понял, что никакого порядка и в помине нет, то попытался встать, но я выстрелил. Пуля рванула штанину наискосок, колено брызнуло осколками и кровью. Он пронзительно вскрикнул и упал рядом с окном, и стал зачем-то просовывать внутрь руку с пистолетом, глядя на меня помутневшими от боли и от неверия в происходящее глазами.
Я выстрелил еще раз, и он поверил окончательно.
Выйдя из подъезда, я зажмурился, потом прищурился и прошел мимо брошенной «Тойоты» с распахнутыми задними дверцами под арку. По тротуару шли люди, старательно прижимаясь к деревьям, отделяющим проезжую часть, и, кажется, никому не было дела до мужчины, вытянувшегося вдоль стены дома на грязном асфальте.
Мне, впрочем, тоже. Я пересек улицу, снова углубился во дворы, остановился за гаражами, чтобы хоть немного почиститься и, вообще, прийти в себя.
Когда я закончил сосредоточенно размазывать грязь по куртке, брюкам и ботинкам и отряхнул руки от серого колючего снега, то обнаружил, что весь трясусь мелкой неприятной дрожью. Может быть, оттого, что от снега замерзли руки, а может быть, до меня только сейчас дошло, что из темного подвального коридора я чуть не шагнул в следующий, залитый неземным светом, по которому уходят, не оглядываясь.
Но вскоре дрожь прошла, а вместе с ней и патетика, и я уже более спокойно констатировал, что с полчаса назад меня чуть было окончательно и неотвратимо не замочили, причем, не пытаясь объяснить, за что. Впрочем, даже если бы и было за что, я не счел бы убедительными любые аргументы и факты.
А пока факты упрямо подсказывают, что все краснореченские шахтеры и металлурги, забыв о забастовках и голодовках, накупили на последние заначки патронов и иномарок и кинулись меня убивать. Может, они приняли меня за Премьера? Но я не настолько импрозантен, хотя за министра угольной промышленности мог бы вполне сойти, если бы ходил по городу в белой каске и говорил всем встречным: «Потерпите еще немного». В смысле, скоро все там будем.
Короче, надо отсюда бежать. Еще вчера. Бежать на вокзал, прыгать в электричку и сматываться. Я даже дернулся в сторону, но ноги отозвались тяжелым укоризненным гулом, непослушанием и, в результате, фальстартом. Потом я сообразил, что ни на вокзале, ни в гостинице мне появляться нельзя – там ждут и отловят.
Я огляделся по сторонам и пошел дальше.
Когда я переходил следующую, тоже немноголюдную улицу, ко мне опять рванулась от обочины машина, слишком откровенно толкнув впереди стоявшего «Жигуля». Так беспардонно могли поступать только хозяева, а кто в доме хозяин, я уже хорошо усвоил.
Я устал, и мне надоело бегать. Чтобы не выделяться среди местных и не бросаться в глаза скромным поведением, я остановился у тротуара, выдернул из-за пояса ствол, произвел три прицельных выстрела и только потом побежал, оглядываясь. Взорвалось и обрушилось внутрь салона лобовое стекло, машина развернулась посреди улицы и встала. Никто не кричал: «Держи его!»
Вот, так-то лучше. А то устроили тут какую-то Чикагу.
Стало смеркаться, и заметно похолодало. Я кружил по дворам, уставший, взмокший и замерзший, ориентируясь по архитектурным ансамблям. Вот уже второй квартал состоял из хрущевских пятиэтажек – значит, я удалялся от центра. К цели я тоже не приближался, да и сама цель пока не прояснилась. Минимум – дожить до рассвета, максимум – до коммунизма. О промежуточных этапах думать на ходу не хотелось, а остановиться и застыть посреди двора в позе Роденовского Мыслителя я не решался, опасаясь излишнего внимания со стороны негостеприимных краснореченцев.
Я свернул за дом и отшатнулся, увидев небольшой скверик, заполненный людьми. Но там была не засада, а всего лишь пивной ларек. И все же я расстегнул молнию почти до конца и сунул руку под куртку.
Очередь тянулась шумно и долго и завершилась кружкой пенящегося пива. Я расплатился и оглянулся, куда бы присесть, но не нашел и оперся о ствол дерева, пытаясь втиснуться в развилку и хоть немного расслабить ноги.
Пиво оказалось неплохое, честно разбавленное, но холодное, и вскоре меня снова начало трясти.
– На глоток оставишь?
Рядом со мной стоял насупившийся дядька в каком-то невообразимом пальто и строго смотрел мне прямо в глаза.
– Что? – переспросил я.
– На глоток оставишь? – повторил он, кивая на кружку. – Если оставишь – я постою тут, подожду. Если нет – дальше пойду.
Я протянул ему оставшееся пиво.
– Дядя Паша, – представился он, вытирая дряблые щеки. – Меня здесь все знают.
Я кивнул. Отрываться от дерева не хотелось. Не хотелось и слушать поучительные истории, которыми жизнь дяди Паши была, несомненно, богата.
– А ты не местный, – сказал дядя Паша. – Я здесь всех знаю.
Я взглянул на него неприветливо.
– Командировочный я, из Челябинска. Монтажник высочайшей квалификации. Падал сотни раз… Теперь и я тебя знаю, и ты меня. Годится?
Что-то блеснуло в его спрятанных за мешками глазах.
– Если бутылку возьмешь – можно у меня присесть. Я здесь рядом живу, а жена как раз ушла. – Он понизил голос и доверительно сообщил: – Ты не бойся, мне много не надо. А тебе пиво не поможет, только хуже будет. Вон, как колотит. Водку-то прямо тут, в ларьке у Тамарки можно взять.
Я снова оглядел его с головы до ног, но на этот раз с нескрываемым интересом.
– А жена надолго ушла?
– Насовсем ушла, – пояснил он. – По уважительной причине.
– Так это же здорово! – обрадовался я. – То-то тебя здесь все знают, дядя Паша. А не отравит Тамарка-то?
5
Когда я проснулся, было еще темно. В носу зудела простуда, а может, это организм отгородился защитным барьером от миазмов дяди Пашиной берлоги.
Он воспринял мой ночлег, как нечто, само собой разумеющееся, принес заиндевевшую раскладушку с балкона, а потом добавил и матрац, наверное, за то, что ему удалось рассказать. Он рассказывал о своем падении торопливо, захлебываясь словами, ежеминутно ожидая, как, по-видимому, было уже не раз, что его перебьют, оборвут и, недослушав, затеют хоровое пение или драку.
Я терпеливо выслушал всю его жизнь вплоть до вчерашнего дня, и он проникся ко мне благодарностью, воплотившейся в матраце.
И все же оставаться навсегда у дяди Паши не хотелось, но нарваться на пулю в городе не хотелось еще больше. Третий вариант: обратиться за помощью к Александре Петровне мог плавно и ненавязчиво перейти во второй.
Имелся, конечно, довольно простой и почти стопроцентный выход из сложившейся ситуации: позвонить Чарику или Костику и сообщить, что один их беспокойный общий знакомый попал в аварию и нуждается в неотложной помощи. Не позднее, чем завтра, в Краснореченск прибудет бригада реаниматоров, с которыми совсем не страшно открыто пройтись до вокзала вдоль дымящихся развалин, называвшихся когда-то улицей Победы. Но такая операция, конечно же, не пройдет незаметно для Клина, потом о ней узнает Наташка, и с «Мойдодыром» придется покончить навсегда.
Ради «Мойдодыра» стоит рискнуть и еще раз прокачать Александру Петровну.
Ни один из трех вариантов, которые я так уверенно тасовал, лежа на койке гостиничного номера, не состоялся. Вопрос о цели моего прибытия раскрылся довольно однозначно. Неизвестно, за что, но зачем – понятно и даже очень. Прибывшего уничтожить!
Другой немаловажный вопрос: насколько здесь замешана хлебосольная и чувствительная зеленоглазая мымрочка Александра Петровна Кравченко.
Позавчера она узнала все, что пожелала. Поначалу я пытался немного поскрытничать, но потом, тронутый ее заботой о моем желудке, выложил все. Что-то из моих знаний ей не понравилось, она отправила меня в гостиницу с глаз долой и махнула платочком. Огонь!
Правда, кроме нее я довольно тесно общался с парочкой, засевшей в Алешкиной квартире, с Галиной Сергеевной и с приемщиком багажа, но для них я остался абсолютно неизвестным. Чьим-то племянником, чьим-то двоюродным братом или просто на редкость тупым пассажиром, не догадывающимся, что улица Победы начинается прямо от вокзала. Они могли меня хорошо запомнить и даже подробно описать, но не могли знать, где я поселился. Хотя вполне возможно, что при желании найти в Краснореченске инкогнито из Петербурга не сложнее, чем в городе N. Вряд ли здесь гостиниц намного больше, чем институтов, но все равно, кто-то должен был проинформировать. Братва, к нам едет ревизор, в натуре! Достаем пушки и мочим!
И тут появляются в гостинице эти отутюженные Бобчинский и Добчинский. Они отличались от тех, что гоняли меня вместо мяча по городу, как будто носили футболки разных команд. Они тоже участвовали в открытии сезона, но с другой целью: поймать, а не убить. Вполне вероятно, что их послала зам. городничего Александра Петровна, чтобы предупредить последующие события. Так могли бы сразу сказать, не дожидаясь ведра с помоями.
Ну, и, если бы Александра Петровна захотела меня грохнуть, она бы реализовала свой замысел гораздо деликатнее, женственнее, без шумовых эффектов и общегородской показухи. И без пельменей. Мне, во всяком случае, почему-то так кажется.
Это – довод в ее пользу. Все остальные – не в ее.
Я с трудом дождался десяти утра, быстро и бесшумно оделся и выскользнул в прихожую.
Моя куртка, кажется, уже не менее известная народу, чем костюм королевы бразильского карнавала, висела на вбитом в стену гвозде. На удивление, ее никто не спер, несмотря на то, что квартира дяди Паши запиралась музейным замком, который запросто смог бы открыть даже ребенок, посмотревший хотя бы один видеофильм.
Я не успел обрадоваться. Ботинки бесследно исчезли. Без ботинок все мои планы и надежды рушились окончательно. Такого коварного удара от Александры Петровны я не ожидал и обессилено присел на табурет.
– В кладовке лежат. Я ночью ходил и споткнулся. Чуть не упал.
Он стоял на холодном полу босыми худыми ногами, которые узловатыми побегами росли из мятых семейных трусов – бывший мастер-наладчик контрольно-измерительной аппаратуры, успевший в тридцать пять лет поделиться опытом почти со всем Союзом. Ему с благодарностью пожимали руки директора шахт Кузбасса, Донецка и Заполярья, наливали коньяк в высокие кабинетные чарки, и он до сих пор помнил их всех по именам. О нем никто не помнил, даже свои. Его отовсюду вычеркнули, так он обозначил вчера свой нынешний статус.
– Спасибо, дядя Паша.
Я открыл соседнюю с туалетом дверь и с нескрываемым восторгом влез в ботинки. Еще я обнаружил в кладовке висящий на плечиках темно-синий плащ, старомодный, холодный и коротковатый, но вполне в приличном состоянии.
– Жена покупала, – прокомментировал он мою находку. – Восемь лет назад на концерт в Челябинск ездили. Вот, с тех пор висит. Вроде, как память. Если просто так взял – положи обратно.
– А если не просто? – спросил я с надеждой. – Поносить не дашь, дядя Паша?
– Поносить дам, коли не долго. А насовсем – не дам. Может, еще сгодится.
Я одел и с сомнением повертел далеко торчавшими из рукавов кулаками.
– Мал он тебе.
– Мал, дядя Паша, – вздохнул я. – Зато не так в глаза бросается. Ну, в смысле, хулиганы не отберут.
– Не отберут, – согласился он. – У меня даже в Челябинске не отобрали. – Он наморщился, вспоминая последнюю веху своей нормальной жизни, и вдруг с надеждой спросил:
– Как думаешь, можно в нем на работу ходить? На мне он получше будет. А пальто у меня совсем худое.
– Можно, дядя Паша. Была бы работа.
– А я поищу. Меня раньше брали. Федотыч банщиком приглашал.
Я усмехнулся.
– В женскую хоть баню-то приглашал?
– Зачем в женскую? – Он строго взглянул на меня, но я уже был серьезен, как никогда, и дядя Паша пояснил:
– В бандитскую.
Все, что касалось краснореченских бандитов, меня очень интересовало. Я схватил табурет и пододвинул к нему.
– Так-так-так… Ты присядь, дядя Паша, в ногах правды нет. А что за баня?
– Правды нигде нет, – выдал он, усаживаясь. – Федотыч у меня начальником участка был. Уважаемый человек. А теперь бандитам баню топит, гадости за ними убирает, ну, и со стола что останется – себе. Пригласил меня как-то еще летом, у него там каморка с торца, где котел стоит. Посидели, шахту вспомнили. Вдруг дверь открывается, заходят. Парень-то в плавках, а девка его – в чем мать родила и пьяная совсем. Бутылку без приглашения схватила, все горлышко обслюнявила. А потом мне говорит: «Хочешь, мужичок, я у тебя на коленках посижу?» Я и отвечаю: «Ты, внучка, сначала прикройся чем-нибудь. Я тебе не горшок, чтоб на меня голой задницей усаживаться». Тут кавалер ее мне сливу под глаз и поставил. И Федотычу тоже, чтоб не смеялся. И ушли. Чего приходили?
– И где эта злодейская баня находится?
– Так я и говорю: у озера, на Победы, в Нижнем парке… Федотыч-то больше не смеялся, наоборот, слезу пустил, жаловаться стал. Работы, мол, не много, но круглые сутки и до самого утра. Ему директор обещал человека на полставки взять, вот, он и давай меня уговаривать. Жратва и водка всегда остается, и кино бесплатное. Кином он чулан называл, где у него уголь, дрова и ведра хранятся. Там одна дверь в предбанник выходит. Дверь на засов закрыта, а под засовом – дырочка. Федотыч в нее и смотрит. Мне хотел показать, да я не стал. Насмотрелся и так, что слива вспухла. Они хоть девки и паскудные, а подглядывать за ними все равно нехорошо. – Дядя Паша вздохнул, осуждающе покачал головой и встал с табурета, закрывая тему. – Когда вернешься?
– Наверное, скоро. Как получится.
– Ты… это…
Он замялся, почесал большим плоским пальцем под коленом и опустил глаза.
Я понял, что вчерашние воспоминания мешают ему попросить, и, может быть, он уже жалеет, что неосторожно всколыхнул прошлую жизнь.
– Я возьму, дядя Паша. А ты сходи пока, пивка попей. И поесть что-нибудь посмотри.
Он торопливо схватил деньги, подумал и положил их на табурет.
– Пива, конечно, можно, – степенно ответил он.
***
Как мне ни хотелось довериться Александре Петровне на основе утреннего анализа ее поведения и почти безвыходного положения, но все же меры предосторожности пришлось принять, и я прошел два квартала, прежде чем выбрал себе подходящий дом.
Черные лестницы и подвалы Краснореченска я уже изучил. Теперь самое время заняться чердаками.
Я поднялся на лифте на шестой этаж, прошел еще два пролета вверх и с удовлетворением обнаружил, что дверь на чердак не заперта. Открытие подстегнуло меня к дальнейшим исследованиям. Побродив по пыльному и сумрачному царству бомжей и привидений, я не встретил ни тех, ни других, зато нашел два открытых выхода в соседние подъезды. Потом я вернулся, дотошно осмотрел панораму, открывающуюся с высоты шести с половиной этажей, спустился вниз и пошел звонить.
Я узнал ее, но на всякий случай попросил позвать к телефону Александра Петровича.
Она запнулась, помолчала и спросила:
– Кто это?
Значит, тоже узнала.
– Бегущий человек, – ответил я. – Вчера этот фильм как раз по всему Краснореченску показывали. Краткое содержание знаешь?
– Знаю…
Я чувствовал ее напряжение, она и не пыталась его скрывать. Кроме того, она совсем не обрадовалась, что я все еще жив, и, кажется, не собиралась предложить мне помощь.
Я надеялся, что наш разговор будет несколько иным, поэтому как-то растерялся.
– Надо поговорить. – Ничего умнее мне в голову не пришло.
Она опять надолго замолчала. Потом, нехотя, согласилась:
– Ну, что ж… Давай, встретимся.
– Я от детского кинотеатра звоню. «Ракета» называется. Так ты…
– Все поняла. Сейчас приеду, – отрывисто проговорила Александра Петровна.
– Ты не все поняла, Шура. Я ведь могу тебя и не дождаться. Сама знаешь – обстоятельства. Так что, если меня здесь вдруг не окажется, ты повернись к входу спиной, к тому, где дядюшка Скрутч висит – он не обидится, и иди, куда глаза глядят. Просто прямо иди, никуда не сворачивай.
– Поняла.
Я вздохнул.
– Мне бы твое понимание… У меня к тебе еще большая просьба есть. Когда будешь дорогу переходить, сначала налево посмотри, а потом – направо, чтобы тебя машина с синей мигалкой не сбила. То есть, приезжай одна, очень тебя прошу. А то, мало ли, местные власти подумают, что ты мне помочь хочешь.
– Все?
– Пока все.
Я бегом вернулся к дому, поднялся на шестой этаж и припал к окну. Отсюда прекрасно открывались подходы и подъезды к кинотеатру, а также крыши соседних пятиэтажек на случай, если неразговорчивая, но практичная Александра Петровна решит прихватить с собой на рандеву СВД или «Муху». Но лучше бы она не таскала такие тяжести, потому что встретиться нам просто необходимо. Единственное, что я понял из ее неохотных, односложных ответов – она полностью осведомлена, что происходит и почему происходит.
Она приехала на трамвае, потопталась пару минут у кинотеатра, потом перешла через дорогу и направилась во двор, гордо подняв голову и глядя прямо перед собой. Черная куртка с меховым воротником, джинсы, серый пиджак и серый свитер. Вот она я: вся открыта, вся нараспашку, и все это мне очень идет.
Я осмотрелся по сторонам, открыл форточку и, когда она была метрах в тридцати от дома, окликнул ее и махнул рукой.
Александра Петровна повернула к подъезду. Я кинулся вниз.
Я несся по лестницам чуть ли не кувырком и успел добежать до первого этажа, нажать кнопку лифта, спрятаться за входной дверью и сделать пять глубоких вдохов, прежде чем она вошла в подъезд. Такому результату позавидовал бы сам курсант Самсонов.
Маневр удался. Александра Петровна среагировала на спускающийся лифт и потеряла бдительность.
Я возник у нее за спиной, не очень культурно ткнул пистолетом под лопатку и не очень вежливо толкнул к стене.
– Шура, не дергайся. Представь себе, что это – банальное изнасилование, – попросил я, расстегивая пиджак у нее под курткой.
Я честно старался не касаться груди, но на уровне верхней пуговицы грудь была повсюду. Пришлось отодвинуть ее в сторону, чтобы достать ствол из наплечной кобуры.
Александра Петровна заворочалась и попыталась перехватить мою руку, но я надавил сзади пистолетом и угрожающе повторил:
– Не дергайся!
– Хам! Скотина! Ты бы еще мне в штаны залез! – яростно зашипела она.
– Мы все успеем, не торопись. Отпусти руку, говорю, а то врежу!
Она послушалась и отпустила.
– В лифт!
В лифте Александра Петровна снова воодушевилась.
– Я отсюда без оружия не уйду! – с вызовом заявила она разрисованной половыми органами и актами пластиковой панели, в которую упиралась лбом.
Она сказала это твердо, и ее прямая, бескомпромиссная спина выразила уверенность в правом деле.
– Если мы договоримся, ты уйдешь отсюда увешанной оружием с ног до головы, – успокоил я ее. – Выйдешь из лифта – налево, вверх по лестнице к окну. В окно не прыгай – шестой этаж.
На площадке между шестым этажом и чердаком я разрешил ей повернуться, сесть на подоконник и закурить.
– Ты отсюда не выберешься. У тебя нет никаких шансов, – пригрозила она вместо благодарности.
Я с беспокойством взглянул через окно на соседние крыши и во двор, и снова на нее. Она не выглядела испуганной или сбитой с толку – она меня изучала.
– Нет, здесь я одна, – усмехнулась Александра Петровна одними губами. – Но из города тебе не уйти. Даже в этом плаще. Лучше сдайся добровольно. Безопасную дорогу до Управления я тебе гарантирую.