Аннотация
Читать онлайн
- -
- 100%
- +
1
Чей старый терем на горе крутойРисуется с зубчатою стеной?Бессменный царь синеющих полей,Кого хранит он твердостью своей?Кто темным сводам поверять привыкМолитвы шепот и веселья клик?Его владельца назову я вам:Под именем Арсения друзьямИ недругам своим он был знакомИ не мечтал об имени другом.Его права оспоривать не смелЕще никто; – он больше не хотел!Не ведал он владыки и суда,Не посещал соседей никогда;Богатый в мире, славный на войне,Когда к нему являлися оне, —Он убегал доверчивых бесед,Презрением дышал его привет;Он даже лаской гостя унижал,Хотя, быть может, сам того не знал;Не потому ль, что слишком рано онПовелевать толпе был приучен?2
На ложе наслажденья и в боюПровел Арсений молодость свою.Когда звучал удар его меча,И красная являлась епанча,Бежал татарин, и бежал литвин;И часто стоил войска он один!Вся в ранах грудь отважного была;И посреди морщин его чела,Приличнейший наряд для всяких лет,Краснел рубец, литовской сабли след!3
И возвратясь домой с полей войны,Он не прижал к устам уста жены,Он не привез парчи ей дорогой,Отбитой у татарки кочевой;И даже для подарка не сберегНи жемчугов, ни золотых серег.И возвратясь в забытый старый дом,Он не спросил о сыне молодом;О подвигах своих в чужой странеОн не хотел рассказывать жене;И в час свиданья радости слезаХоть озарила нежные глаза,Но прежде чем упасть она могла —Страдания слезою уж была.Он изменил ей! – Что святой обрядТому, кто ищет лишь земных наград?Как путники небесны, облака,Свободно сердце, и любовь легка...4
Два дня прошло, – и юная женаИсчезла; и старуха лишь однаИзгнанье разделить решилась с нейВ монастыре, далеко от людей(И потому не ближе к небесам).Их жизнь – одна молитва будет там!Но женщины обманутой душа,Для света умертвясь и им дыша,Могла ль забыть того, кто столько летОдин был для нее и жизнь и свет?Он изменил! увы! но потомуУжель ей должно изменить ему?Печаль несчастной жертвы и закон,Всё презирал для новой страсти он,Для пленницы, литвинки молодой,Для гордой девы из земли чужой.В угодность ей, за пару сладких словИз хитрых уст, Арсений был готовНа жертву принести жену, детей,Отчизну, душу, всё, – в угодность ей!5
Светило дня, краснея сквозь туман,Садится горделиво за курган,И, отделив ряды дождливых туч,Вдоль по земле скользит прощальный луч,Так сладостно, так тихо и светло,Как будто мира мрачное челоЕго любви достойно! НаконецОставил он долину и, венецГоры высокой, терем озарилИ пламень свой негреющий разлилПо стеклам расписным светлицы той,Где так недавно с радостью живой,Облокотясь на столик, у окна,Ждала супруга верная жена;Где с детскою досадой сын ееЧуть поднимал отцовское копьё; —Теперь... где сын и мать? – На месте ихСидит литвинка, дочь степей чужих.Безмолвная подруга лучших дней,Расстроенная лютня перед ней;И, по струне оборванной скользя,Блестит зари последняя струя.Устала Клара от душевных бурь...И очи голубые, как лазурь,Она сидит, на запад устремив;Но не зари пленял ее разлив:Там родина! Певец и воин тамНе раз к ее склонялися ногам!Там вольны девы! – Там никто бы ейНе смел сказать: хочу любви твоей!..6
Она должна с покорностью немойЛюбить того, кто грозною войнойОпустошил поля ее отцов;Она должна приветы нежных словЗатверживать, и ненависть, тоскуУчить любви святому языку;Младую грудь к волненью принуждать,И страстью небывалой объяснятьЛетучий вздох и влажный пламень глаз;Она должна... но мщенью будет час!7
Вечерний пир готов; рабы шумят.В покоях пышных блещет свет лампад;В серебряном ковше кипит вино;К его парам привыкнувший давно,Арсений пьет янтарную струю,Чтоб этим совесть потопить свою!И пленница, его встречая взор,Читает в нем к веселью приговор,И ложная улыбка, громкий смех,Кроме ее, обманывают всех.И веря той улыбке, восхищенАрсений; и литвинку обнял он;И кудри золотых ее волос,Нежнее шелка и душистей роз,Скатилися прозрачной пеленойНа грубый лик, отмеченный войной;Лукаво посмотрев, принявши видНевольной грусти, Клара говорит:«Ты любишь ли меня?» – «Какой вопрос? —Воскликнул он. – Кто ж больше перенесИ для тебя так много погубил,Как я? – и твой Арсений не любил?И, – человек, – я б мог обнять тебя,Не трепеща душою, не любя?О, шутками меня не искушай!Мой ад среди людских забот – мой райУ ног твоих! – и если я не тут,И если рук моих твои не жмут,Дворец и плаха для меня равны,Досадой дни мои отравлены!Я непорочен у груди твоей:Суров и дик между других людей!Тебе в колена голову склонив,Я, как дитя, беспечен и счастлив,И теплое дыханье уст твоихПриятней мне курений дорогих!Ты рождена, чтобы повелевать:Моя любовь то может доказать.Пусть я твой раб – но лишь не раб судьбы!Достойны ли тебя ее рабы?Поверь, когда б меня не создал бог,Он ниспослать бы в мир тебя не мог».8
»О, если б точно ты любил меня! —Сказала Клара, голову склоня, —Я не жила бы в тереме твоем.Ты говоришь: он мой! – А что мне в нем?Богатством дивным, гордой высотойОчам он мил, – но сердцу он чужой.Здесь в роще воды чистые текут —Но речку ту не Вилией зовут;И ветер, здесь колеблющий траву,Мне не приносит песни про Литву!Нет! русский, я не верую любви!Без милой воли, что дары твои?»И отвернулась Клара, и укорИзобразил презренья хладный взор.Недвижим был Арсений близ нее,И, кроме воли, отдал бы он всё,Чтоб получить один, один лишь взглядИз тех, которых всё блаженство – яд.9
Но что за гость является ночной?Стучит в ворота сильною рукой,И сторож, быстро пробудясь от сна,Кричит: «Кто там?» – «Впустите! ночь темна!В долине буря свищет и ревет,Как дикий зверь, и тмит небесный свод;Впустите обогреться хоть на час,А завтра, завтра мы оставим вас,Но никогда в молениях своихГостеприимный кров степей чужихМы не забудем!» Страж не отвечал;Но ключ в замке упрямом завизжал,Об доски тяжкий загремел затвор,Расхлопнулись ворота – и на дворДва странника въезжают. ФонаремОзарены, идут в господский дом.Широкий плащ на каждом, и поройЗвенит и блещет что-то под полой.10
Арсений приглашает их за стол,И с ними речь приветную завел;Но странники, хоть им владелец рад,Не много пьют и меньше говорят.Один из них еще во цвете лет,Другой, согбенный жизнью, худ и сед,И по речам заметно, что привыкУпотреблять не русский он язык.И младший гость по виду был смелей:Он не сводил пронзительных очейС литвинки молодой, и взор егоДля многих бы не значил ничего...Но видно ей когда-то был знакомТот дикий взор с возвышенным челом!Иль что-нибудь он ей о прошлых дняхНапоминал! как знать? – не женский страхЕе заставил вздрогнуть и вздохнуть,И голову поспешно отвернуть,И белою рукой закрыть глаза,Чтоб изменить не смела ей слеза!..11
»Ты побледнела, Клара?» – «Я больна!»И в комнату свою спешит она.Окно открывши, села перед ним,Чтоб освежиться воздухом ночным.Туман в широком поле, огонекБлестит вдали, забыт и одинок;И ветер, нарушитель тишины,Шумит, скользя во мраке вдоль стены;То лай собак, то колокола звонЕго дыханьем в поле разнесен.И Клара внемлет. – О как много думВмещал в себе беспечный, резвый ум:О! если б кто-нибудь увидеть могХоть половину всех ее тревог,Он на себя, не смея измерять,Всю тягость их решился бы принять,Чтобы чело, где радость и любовьСменялись прежде, прояснилось вновь,Чтоб заиграл румянец на щекахКак радуга в вечерних облаках...И что могло так деву взволновать?Не пришлецы ль? – Но где и как узнать?Чем для души страдания сильней,Тем вечный след их глубже тонет в ней,Покуда всё, что небом ей дано,Не превратят в страдание одно.12
Раздвинул тучи месяц золотой,Как херувим духов враждебных рой,Как упованья сладостный приветОт сердца гонит память прошлых бед.Свидетель равнодушный тайн и дел,Которых день узнать бы не хотел,А тьма укрыть, он странствует один,Небесной степи бледный властелин.Обрисовав литвинки юный лик,В окно светлицы луч его проник,И, придавая чудный блеск стеклу,Беспечно разыгрался на полу,И озарил персидский он ковер,Высоких стен единственный убор.Но что за звук раздался за стеной?Протяжный стон, исторгнутый тоской,Подобный звуку песни... если б онНеведомым певцом был повторен...Но вот опять! Так точно... кто ж поет?Ты, пленница, узнала! верно тот,Чей взор туманный, с пасмурным челом,Тебя смутил, тебе давно знаком!Несбыточным мечтаньям предана,К окну склонившись, думает она:В одной Литве так сладко лишь поют!Туда, туда меня они зовут,И им отозвался в груди моейТакой же звук, залог счастливых дней!13
Минувшее дышало в песни той,Как вольность – вольной, как она – простой;И всё, чем сердцу родина мила,В родимой песни пленница нашла.И в этом наслажденья был упрек;И всё, что женской гордости лишь могВнушить позор, явилось перед ней,Хладней презренья, мщения страшней.Она схватила лютню, и струнаЗвенит, звенит... и вдруг пробужденаВосторгом и надеждою, в ответЗапела дева!.. этой песни нетНигде. – Она мгновенна лишь была,И в чьей груди родилась – умерла.И понял, кто внимал! – Не мудрено:Понятье о небесном нам дано,Но слишком для земли нас создал бог,Чтоб кто-нибудь ее запомнить мог.14
Взошла заря, и отделился лесСтеной зубчатой на краю небес.Но отчего же сторож у воротМолчит и в доску медную не бьет?Что терем не обходит он кругом?Ужель он спит? – Он спит – но вечным сном!Тяжелый кинут на землю затвор;И близ него старик: закрытый взор,Уста и руки сжаты навсегда,И вся в крови седая борода.Сбежалась куча боязливых слуг;С бездействием отчаянья вокругУбитого, при первом свете дня,Они стояли, головы склоня;И каждый состраданием пылал,Но что начать, никто из них не знал.И где ночной убийца? Чья рукаНе дрогнула над сердцем старика?Кто растворил высокое окноИ узкое оттуда полотноСпустил на двор? Чей пояс голубойВ песке затоптан маленькой ногой?Где странники? К воротам виден след...Понятно всё... их нет! – и Клары нет!15
И долго неожиданную вестьНикто не смел Арсению принесть.Но наконец решились: он внимал,Хотел вскочить, и неподвижен стал,Как мраморный кумир, как бы мертвец,С открытым взором встретивший конец!И этот взор, не зря, смотрел вперед,Блестя огнем, был холоден как лед,Рука, сомкнувшись, кверху поднялась,И речь от синих губ оторвалась:На клятву походила речь его,Но в ней никто не понял ничего;Она была на языке родном —Но глухо пронеслась, как дальний гром!..16
Бежали дни, Арсений стал опять,Как прежде, видеть, слышать, понимать,Но сердце, пораженное тоской,Уж было мертво, – хоть в груди живой.Умел изгнать он из него любовь; —Но что прошло, небывшим сделать вновьКто под луной умеет? Кто мечтамНазначит круг заветный, как словам?И от души какая может властьОтсечь ее мучительную часть?Бежали дни, ничем уж не был онОтныне опечален, удивлен;Над ним висеть, чернеть гроза могла,Не изменив обычный цвет чела;Но если он, не зная отвести,Удар судьбы умел перенести,Но если показать он не желал,Что мог страдать, как некогда страдал,То язва, им презренная, потомВсё становилось глубже, – день со днем! —Он Клару не умел бы пережить,Когда бы только смерть... но изменить? —И прежде презирал уж он людей:Отныне из безумца – стал злодей.И чем же мог он сделаться другим,С его умом и сердцем огневым?17
Есть сумерки души, несчастья след,Когда ни мрака в ней, ни света нет.Она сама собою стеснена,Жизнь ненавистна ей и смерть страшна;И небо обвинить нельзя ни в чем,И как назло всё весело кругом!В прекрасном мире – жертва тайных мук,В созвучии вселенной – ложный звук,Она встречает блеск природы всей,Как встретил бы улыбку палачейПриговоренный к казни! – И назадОна кидает беспокойный взгляд,Но след волны потерян в бездне вод,И лист отпавший вновь не зацветет!Есть демон, сокрушитель благ земных,Он радость нам дарит на краткий миг,Чтобы удар судьбы сразил скорей.Враг истины, враг неба и людей,Наш слабый дух ожесточает он,Пока страданья не умчат как сонВсё, что мы в жизни ценим только раз,Всё, что ему еще завидно в нас!..18
Против Литвы пошел великий князь.Его дружины, местью воспалясь,Грозят полям и рощам той страны,Где загорится пламенник войны.Желая защищать свои права,Дрожит за вольность гордая Литва,И клевы хищных птиц, и зуб волковСкользят уж по костям ее сынов.19
И в русский стан, осенним, серым днем,Явился раз, один, без слуг, пешком,Боец, известный храбростью своей, —И сделался предметом всех речей.Давно не поднимал он щит и шлем,Заржавленный покоем! – И зачемЯвился он? Не честь страны роднойОн защищать хотел своей рукой;И между многих вражеских сердецОдно лишь поразить хотел боец.20
Вдоль по реке с бегущею волнойРазносит ветер бранный шум и вой!В широком поле цвет своих дружинСвели сегодня русский и литвин.Чертой багряной серый небосклонОт голубых полей уж отделен,Темнеют облака на небесах,И вихрь несет в глазах песок и прах:Всё бой кипит; и гнется русский строй,И, окружен отчаянной толпой,Хотел бежать... но чей знакомый гласВсе души чудной силою потряс?Явился воин: красный плащ на нем,Он без щита, он уронил шелом;Вооружен секирою стальной,Предстал – и враг валится, и другой,С запекшеюся кровью на устах,Упал с ним рядом. Обнял тайный страхСынов Литвы: ослушные кониБраздам не верят! тщетно бы ониХотели вновь победу удержать:Их гонят, бьют, они должны бежать!Но даже в бегстве, обратясь назад,Они ударов тяжких сыплют град.21
Арсений был чудесный тот боец.Он кровию решился наконецОгонь в груди проснувшийся залить.Он ненавидит мир, чтоб не любитьОдно созданье! Кучи мертвецовКругом него простерты без щитов,И радостью блистает этот взор,Которым месть владеет с давных пор.Арсений шел, опередив своих,Как метеор меж облаков ночных;Когда ж заметил он, что был одинСреди жестоких, вражеских дружин,То было поздно! – «Вижу, час настал!» –Подумал он, и меч его искалСвоей последней жертвы. – «Это он!» —За ним воскликнул кто-то. – Поражен,Арсений обернулся, – и хотелПроклятье произнесть, но не умел.Как ангел брани, в легком шишаке,Стояла Клара, с саблею в руке;И юноши теснилися за ней,И словом, и движением очейРаспоряжая пылкою толпой,Она была, казалось, их судьбой.И встретивши Арсения, онаНе вздрогнула, не сделалась бледна,И тверд был голос девы молодой,Когда, взмахнувши белою рукой,Она сказала: «Воины! вперед!Надежды нет, покуда не падетНадменный этот русский! Перед нимОни бегут – но мы не побежим.Кто первый мне его покажет кровь,Тому моя рука, моя любовь!»22
Арсений отвернул надменный взор,Когда он услыхал свой приговор.«И ты против меня!» – воскликнул он;Но эта речь была скорее стон,Как будто сердца лучшая струнаВ тот самый миг была оборвана.С презреньем меч свой бросил он потом,И обернулся медленно плащом,Чтобы из них никто сказать не смел,Что в час конца Арсений побледнел.И три копья пронзили эту грудь,Которой так хотелось отдохнуть,Где столько лет с добром боролось зло,И наконец оно превозмогло.Как царь дубровы, гордо он упал,Не вздрогнул, не взглянул, не закричал.Хотя б молитву или злой упрекОн произнес! Но нет! он был далекОт этих чувств: он век счастливый свойОпередил неверющей душой;Он кончил жизнь с досадой на челе,Жалея, мысля об одной земле, —Свой ад и рай он здесь умел сыскать.Других не знал, и не хотел он знать!..23
И опустел его высокий дом,И странников не угощают в нем;И двор зарос зеленою травой,И пыль покрыла серой пеленойСвятые образа, дубовый столИ пестрые ковры! и гладкий полНе скрыпнет уж под легкою ногойКрасавицы лукавой и младой.Ни острый меч в серебряных ножнах,Ни шлем стальной не блещут на стенах;Они забыты в поле роковом,Где он погиб! – В покое лишь одномВсё, всё как прежде: лютня у окна,И вкруг нее обвитая струна;И две одежды женские лежатНа мягком ложе, будто бы назадТому лишь день, как дева стран чужихСюда небрежно положила их.И, раздувая полог парчевой,Скользит по ним прохладный ветр ночной,Когда сквозь тонкий занавес окнаГлядит луна – нескромная луна!24
Есть монастырь, и там в неделю разЗа упокой молящих слышен глас,И с честию пред набожной толпойАрсений поминается порой.И блещет в церкви длинный ряд гробов,Украшенный гербом его отцов;Но никогда меж них не будет тот,С которым славный кончился их род.Ни свежий дерн, ни пышный мавзолейНе тяготит сырых его костей;Никто об нем не плакал... лишь одна,Монахиня!.. Бог знает, кто она?Бог знает, что пришло на мысли ейЖалеть о том, кто не жалел об ней!..Увы! Он не любил, он не жалел,Он даже быть любимым не хотел,И для нее одной был он жесток:Но разве лучше поступил с ним рок?И как не плакать вечно ей о том,Кто так обманут был, с таким умом,Кто на земле с ней разлучен судьбой,И к счастью не воскреснет в жизни той?..В печальном только сердце может страстьИметь неограниченную власть:Так в трещине развалин иногдаБереза вырастает: молодаИ зелена – и взоры веселит,И украшает сумрачный гранит!И часто отдыхающий прошлецГрустит об ней, и мыслит: наконецПорывам бурь и зною предана,Увянет преждевременно она!..Но что ж! – усилья вихря и дождейНе могут обнажить ее корней,И пыльный лист, встречая жар дневной,Трепещет всё на ветке молодой!..Примечания
Печатается по авторизованной копии – ИРЛИ, оп. 1, № 21а (Казанская тетрадь), лл. 1—9.
Стихи «В печальном только сердце может страсть… Трепещет всё на ветке молодой!..» написаны рукой Лермонтова.
Имеются копии – ИРЛИ, оп. 2, № 46, лл. 1—23; № 48, л. 1—8 и ГПБ, Собр. рукописей М. Ю. Лермонтова, № 64, лл. 1—14 – текст Казанской тетради, с небольшими разночтениями.
Стих «Проклятье произнесть, но не умел.» до сих пор печатался: «Проклятье произнесть, но не успел». В настоящем издании эта строка печатается точно по тексту авторизованной копии: «Проклятье произнесть, но не умел».
Впервые опубликовано в отрывках в Соч. под ред. Дудышкина (т. 2, 1860, стр. 287—290), полностью – в «Русск. старине» (1882, т. 36, № 12, стр. 685—696), где по сообщению П. Е. Ефремова воспроизведено по копии ГПБ; одновременно в «Русск. мысли» (1882, № 12, стр. 1—15) опубликовано П. А. Висковатовым с произвольными отступлениями от текста.
Датируется 1832 годом по нахождению в Казанской тетради. На обложке тетради указан 1832 год, и после текста поэмы следуют стихотворения этого же года.
Стихи «Как путники небесны, облака, Свободно сердце, и любовь легка...», «Есть сумерки души, несчастья след,.. Жизнь ненавистна ей и смерть страшна;», «Есть демон, сокрушитель благ земных,.. Всё, что ему еще завидно в нас!..» в несколько измененном виде перенесены из поэмы «Джюлио». Стихи «Есть сумерки души, несчастья след,.. Жизнь ненавистна ей и смерть страшна;» имеются и в стихотворении «1831-го июня 11 дня».