Призрак Оперы. Тайна Желтой комнаты

Глава 7

Посещение ложи № 5

Мы расстались с господами Фирменом Ришаром и Арманом Моншарменом в тот момент, когда они решили нанести краткий визит в ложу № 5 бельэтажа.

Они миновали широкую лестницу, ведущую из директорской приемной к сцене и ее помещениям; прошли через сцену, через вход для лож, потом, войдя в зал, повернули в первый проход налево. Остановившись между первыми рядами партера, они посмотрели оттуда на ложу № 5 бельэтажа. Они плохо ее видели, так как там царил полумрак, а на красный бархат барьера были наброшены огромные чехлы.

В эту минуту они были совсем одни в громадном сумрачном здании, и их окружала глубокая тишина. Как раз наступил тот час, когда рабочие сцены уходят выпить.

Смена моментально исчезла со сцены, оставив наполовину установленную декорацию; редкие лучи света – мертвенно-бледного и мрачного, казавшегося отблеском умирающей звезды, – проникали неизвестно откуда и падали на старую башню, чьи зубчатые стены, возведенные из картона, вздымались посреди сцены, все вещи в полумраке этой искусственной ночи или, скорее, этого обманчивого дня приобретали странные формы. Полотно, наброшенное на кресла оркестра, напоминало вздыбившееся море, чьи сине-зеленые волны неожиданно застыли по мановению руки повелителя бурь, которого, как всем известно, зовут Адамастор. Господа Моншармен и Ришар казались двумя матросами, потерпевшими кораблекрушение в этом неподвижном море из крашеного полотна. Они продвигались к левым ложам, как моряки, которые покинули свой корабль и пытаются добраться до берега. В сумраке возвышались восемь больших полированных колонн, которые казались волшебными столбами, подпирающими угрожающе наклонившуюся, готовую рухнуть скалу, основанием которой служили круговые параллельные линии, образованные ложами первого, второго и третьего ярусов. Сверху, с самой вершины скалы, затерянной в медно-желтом небе господина Ленепве, вниз смотрели некие лица, которые гримасничали и ухмылялись, издеваясь над беспокойством Моншармена и Ришара. Впрочем, в обычное время это были серьезные лица. Они звались: Изида, Амфитрита, Геба, Флора, Пандора, Психея, Фетида, Помона, Дафна, Клития, Галатея, Аретуза. Да, сама Аретуза и Пандора, печально известная своим злополучным ящиком, взирали на новых директоров Оперы, которые в конце концов ухватились за какой-то обломок судна и оттуда молча уставились на ложу № 5 бельэтажа. Как я уже говорил, они были обеспокоены. По крайней мере, я это предполагаю. Во всяком случае, Моншармен признается, что он был весьма впечатлен. Вот что он пишет: «Этот бред (какой стиль!) насчет Призрака Оперы, которым нас потчевали с самого первого дня, когда мы заменили господ Полиньи и Дебьена, в конце концов, без сомнения, повлиял на мое воображение и, если уж на то пошло, на зрение тоже, потому что – возможно, виной тому были декорации, среди которых мы, взволнованные, продвигались в тишине, или мы стали жертвами галлюцинации из-за полной темени – я увидел в ложе № 5 силуэт. Ришар, как, впрочем, и я, ничего не сказал, но мы одновременно взяли друг друга за руки. Так мы прождали несколько минут, не двигаясь, устремив глаза в одну точку, но силуэт исчез. Тогда мы вышли и уже в коридоре обменялись впечатлениями и поговорили о силуэте. Однако впечатления наши не совпадали. Я увидел что-то вроде черепа, лежавшего на барьере, а Ришар заметил силуэт женщины, похожей на мамашу Жири. Поэтому мы решили, что наше воображение сыграло с нами шутку, и, не сговариваясь, с хохотом побежали в ложу № 5. Вошли в нее и никакого силуэта там не увидели».

И вот мы уже в ложе № 5. Это была ложа как ложа и ничем не отличалась от соседних лож бельэтажа.

Господа Моншармен и Ришар, от души забавляясь и подсмеиваясь друг над другом, принялись обшаривать всю мебель, приподнимать чехлы, переворачивать кресла, обратив особое внимание на то, в котором обычно сидел «голос». Однако оно оказалось обыкновенным добротным креслом, в котором не было ничего сверхъестественного. Короче, это была самая рядовая ложа с красной обивкой, ковром, креслами и барьером. С величайшей тщательностью ощупав ковер и не обнаружив ничего подозрительного ни в нем, ни в самой ложе, они спустились в бенуар, расположенный ниже ложи № 5, прямо рядом с первым левым выходом из оркестровой ямы, но и там не нашли ничего заслуживающего внимания.

– Все эти люди попросту насмехаются над нами! – вскричал Фирмен Ришар. – В субботу даем «Фауста», и мы оба будем присутствовать в ложе номер пять бельэтажа!

Глава 8,

в которой рассказывается о том, как Ришар и Моншармен осмелились дать «Фауста» в прóклятом зале, и о том, что из этого вышло

Однако в субботу утром в своем кабинете директора нашли очередное письмо от П. О. следующего содержания:

«Уважаемые директора!

Итак, Вы объявили мне войну? Если вы еще хотите мира, вот вам мой ультиматум.

Он заключается в четырех пунктах:

1. Верните мне мою ложу; я желаю, чтобы она была в моем полном распоряжении начиная с этого момента.

2. Партию Маргариты будет петь сегодня Кристина Даэ. Не беспокойтесь о Карлотте: она будет больна.

3. Я рассчитываю на услуги мадам Жири, смотрительницы, которую вы немедленно восстановите в должности.

4. Уведомьте меня письменно через мадам Жири о том, что вы, по примеру ваших предшественников, принимаете мои условия, означенные в требованиях, включая пункт о ежемесячном содержании. Позже я дам вам знать, в какой форме будет происходить выплата.

В случае вашего отказа сегодняшнее представление „Фауста“ пройдет в прóклятом зале.

Имеющий уши да услышит!

П. О.».

– Как он мне надоел! – взревел Ришар, мстительно потрясая кулаками и с грохотом ударяя по столу.

Тем временем вошел Мерсье, администратор:

– С вами хочет поговорить Лашеналь. Дело, кажется, срочное, и он чем-то потрясен.

– Кто такой Лашеналь? – спросил Ришар.

– Ваш старший берейтор.

– Как! Мой старший берейтор?

– Ну да, сударь, – объяснил Мерсье. – В Опере несколько берейторов, и Лашеналь старший.

– Чем же он занимается, этот берейтор?

– Руководит конюшней.

– Какой конюшней?

– Вашей конюшней, сударь, конюшней Оперы.

– Разве в Опере есть конюшня? Честное слово, впервые слышу! И где она находится?

– В подвалах, со стороны Ротонды. Это очень важная служба, ведь у нас двенадцать лошадей.

– Двенадцать! Боже, для чего столько?

– Для выездов в «Жидовке», «Пророке» и так далее нужны дрессированные лошади, которые не боятся сцены. Берейторы должны их обучать. А Лашеналь – большой мастер. Это бывший директор конюшен Франкони.

– Очень хорошо… Но что ему от меня нужно?

– Не знаю. Но я ни разу не видел его в таком состоянии.

– Пусть войдет.

Вошел господин Лашеналь, нервно постукивая по сапогу хлыстом.

– Добрый день, господин Лашеналь! – взволнованно сказал Ришар. – Чему мы обязаны вашим визитом?

– Господин директор, я прошу вас выставить за дверь всю конюшню.

– Как! Вы хотите выставить за дверь наших лошадей?

– Речь не о лошадях, а о конюхах.

– Сколько их у вас, господин Лашеналь?

– Шестеро!

– Шесть конюхов! По крайней мере два лишних!

– Столько назначил нам секретариат министерства изящных искусств, – вставил Мерсье. – И все они – протеже правительства, так что если я осмелюсь…

– Плевал я на правительство! – отрезал Ришар. – Нам не нужно больше четырех конюхов на двенадцать лошадей.

– Одиннадцать, – поправил старший берейтор.

– Двенадцать! – повторил Ришар.

– Но господин администратор сказал мне, что у нас их двенадцать.

– Было двенадцать, но с тех пор, как украли Цезаря, осталось одиннадцать!

И Лашеналь еще раз хлестнул себя по сапогу.

– Украли Цезаря?! – воскликнул господин администратор. – Цезаря! Белого коня из «Пророка»?

– Другого такого нет, – сухо заявил старший берейтор. – Я десять лет служил у Франкони и повидал достаточно лошадей. Другого такого нет. И вот его украли.

– Как же так?

– Я ничего об этом не знаю! Никто не знает! Вот поэтому я и прошу выгнать всех конюхов.

– А что они сами говорят?

– Сплошные глупости… Одни обвиняют статистов, другие – консьержа администрации.

– Да я лично ручаюсь за консьержа! – возмутился Мерсье.

– Но в конце-то концов, господин главный берейтор! – воскликнул Ришар. – У вас же должна быть какая-нибудь идея…

– Конечно идея у меня есть! – вдруг заявил Лашеналь. – И я вам выскажу ее. Для меня нет никакого сомнения… – Господин старший берейтор подошел вплотную к господам директорам и прошептал: – Это дело рук Призрака!

Ришар подскочил на месте:

– Ага! И вы туда же!

– Что значит – и я туда же?

– Но это же вполне естественно…

– Да как же это, господин Лашеналь? Как же, господин главный берейтор!

– Я говорю то, что видел собственными глазами!

– Что вы видели, господин Лашеналь?

– Я видел вот так же близко, как вас, черную тень, восседавшую на белой лошади, как две капли воды похожей на Цезаря!

– И вы не бросились в погоню за этой белой лошадью и черной тенью?

– Я бежал и кричал, господин директор, но они ускакали прочь с озадачившей меня скоростью и исчезли в темноте галереи.

Господин Ришар поднялся:

– Хорошо, вы можете идти, господин Лашеналь. Мы подадим в суд на Призрака…

– И не забудьте выставить за дверь конюхов!

– Договорились. До свидания, сударь.

Лашеналь попрощался и вышел. Ришар был в ярости:

– Рассчитайте этого идиота!

– Он друг представителя правительства… – начал Мерсье.

– Кроме того, он приятель Лагренэ, Шолла и Пертюизэ – он с ними частенько пропускает стаканчик у Тортони, они переполошат всю прессу, – добавил Моншармен. – Он расскажет эту историю о Призраке, и нас засмеют. А если мы окажемся в глупом положении, нам конец!

– Хорошо, давайте больше не будем об этом, – сдался Ришар, думая уже о чем-то другом.

И тут открылась дверь, за которой, очевидно, не было обычного цербера, потому что в кабинет быстро вошла мамаша Жири с письмом в руке и с ходу затараторила:

– Простите, извините, господа, но сегодня утром я получила вот это письмо от Призрака Оперы. Он пишет, чтобы я к вам зашла, так как вам якобы есть что мне…

Она не закончила фразы, увидев лицо Фирмена Ришара. Это было ужасно. Почтенный директор Оперы, казалось, вот-вот лопнет от ярости, которую пока выдавали лишь пунцовый цвет его разъяренного лица и сверкающие глаза. Он ничего не говорил, он просто не мог произнести ни слова. Но вдруг он зашевелился. Вначале взмахнул левой рукой, приведя в движение смотрительницу, отчего нелепая фигурка мамаши Жири сделала резкий поворот, столь неожиданный, что она отчаянно вскрикнула, затем последовал удар правой ноги, и след подошвы почтенного директора запечатлелся на черной тафте юбки, которая никогда еще не подвергалась унижению в подобном месте.

Все произошло настолько быстро и неожиданно, что мамаша Жири, оказавшись в коридоре, первую минуту стояла будто оглушенная, будто ничего не понимая. Но едва до нее все дошло, театр огласился возмущенными криками, неистовыми протестами и смертельными угрозами. Понадобилось трое рабочих, чтобы вывести ее во двор, и еще двое жандармов, чтобы выставить на улицу.

Примерно в это же время Карлотта, которая жила в небольшом особняке на улице Фобур-Сент-Оноре, позвонила горничной, потребовала принести ей в постель почту, в которой она нашла анонимное письмо следующего содержания:

«Если сегодня вечером Вы выйдете на сцену, остерегайтесь беды, которая случится с Вами в тот момент, когда Вы будете петь… беды худшей, чем смерть».

Эта угроза была написана красными чернилами неуверенным, спотыкающимся почерком.

Прочитав это письмо, Карлотта напрочь утратила аппетит. Она оттолкнула поднос, на котором горничная принесла ей дымящийся горячий шоколад, села в постели и глубоко задумалась. Не первый раз она получала подобные послания, но ни одно из них не было таким угрожающим.

Она полагала, что тысячи завистников строят ей козни, и часто рассказывала о некоем тайном враге, поклявшемся ее уничтожить. Она утверждала, что вокруг нее затевается какая-то интрига, заговор, который вот-вот должен открыться. Однако при этом добавляла, что запугать ее не так-то просто.

Правда же, какой бы крамольной она ни была, заключалась в том, что если и были какие-то интриги, то плела их сама Карлотта против бедной Кристины, которая даже не догадывалась об этом. Карлотта не простила Кристине ее триумфального выступления в тот вечер, когда та заменила ее без подготовки.

Узнав о горячем приеме, оказанном ее сопернице, Карлотта мгновенно излечилась от начинавшегося было бронхита и приступа недовольства администрацией и больше не высказывала намерения кому-нибудь уступать свои роли. С тех пор она лезла из кожи вон, чтобы «придержать» соперницу, и бросила своих могущественных друзей в атаку на директоров, с тем чтобы не дать Кристине повода для нового триумфа. Некоторые газеты, которые начали было воспевать талант Кристины, писали теперь только о славе Карлотты. Наконец, в самом театре знаменитая «дива» говорила о Кристине самые оскорбительные вещи и старалась учинить ей тысячу разных пакостей.

У Карлотты не было ни души, ни сердца. Она была всего лишь инструментом. Великолепным инструментом, разумеется. В ее репертуаре было все, что только может пожелать честолюбие большой певицы и в операх немецких композиторов, и у итальянцев или французов. Никто никогда не слышал до этого дня, чтобы Карлотта сфальшивила или же не сумела справиться с голосом, исполняя трудный пассаж в какой-либо из арий своего необъятного репертуара. Короче, инструмент этот был очень мощный и восхитительно точный. Но никто не сказал бы Карлотте того, что услышала от Россини мадемуазель Краус, когда она по-немецки спела ему «Sombre forêt…»: «Вы поете душой, девочка, и ваша душа прекрасна».

Где была твоя душа, о Карлотта, когда ты танцевала в притонах Барселоны? Где была она, когда позже, в жалких парижских балаганах, ты пела циничные куплеты вакханки мюзик-холла? Где была твоя душа, когда в доме одного из твоих любовников перед собравшимися знатоками звучал послушный инструмент, замечательный тем, что с одинаковым равнодушным совершенством воспевал и возвышенную любовь, и самую непристойную оргию? О Карлотта, если даже когда-то у тебя была душа и ты ее просто потеряла, ты бы вновь обрела ее, становясь Джульеттой, Эльвирой, Офелией или Маргаритой! Ведь другие поднимались из более глубокой пропасти, движимые искусством и любовью! По правде говоря, я не могу сдержать гнев, когда думаю о всех тех низостях и гадостях Карлотты, причинивших в то время столько страданий Кристине Даэ; и меня нисколько не удивляет то, что мое возмущение порой выливается в обширные очерки об искусстве вообще и вокальном искусстве в частности – очерки, которые, безусловно, не отражают мнение поклонников Кристины.

Поразмыслив над угрозой, содержавшейся в странном послании, Карлотта встала.

– Ну что же, посмотрим, – проговорила она вслух, потом решительным тоном произнесла какие-то клятвы по-испански.

Первое, что она увидела, выглянув в окно, был катафалк. Этот катафалк и полученное письмо окончательно убедили ее, что вечером ей грозит самая серьезная опасность. Она вызвала к себе всех своих друзей и сообщила им, что на вечернем представлении возможна провокация, организованная против нее Кристиной Даэ, и заявила, что следует подшутить над этой малышкой, заполнив зал ее, Карлотты, поклонниками. А ведь в них недостатка не было, не так ли? Карлотта надеялась, что ее почитатели будут наготове и заставят замолчать возмутителей порядка, которые, как она опасалась, разожгут скандал.

Личный секретарь господина Ришара, который пришел справиться о здоровье «дивы», вернулся в полной уверенности, что та отлично себя чувствует и вечером будет петь партию Маргариты, «даже если для этого ей придется встать со смертного одра». А поскольку секретарь от имени шефа настоятельно порекомендовал ей вести себя благоразумно, не выходить на улицу и избегать сквозняков, Карлотта после его ухода не могла не связать эти странные и неожиданные советы с угрозами, содержавшимися в письме.

Было пять часов, когда она получила по почте новое анонимное письмо, написанное тем же почерком, что и предыдущее. Оно было кратким. В нем сообщалось следующее:

«У Вас насморк, и, если бы Вы были благоразумны, Вы бы поняли, что петь сегодня вечером – безумие».

Карлотта, посмеиваясь, пожала роскошными плечами и взяла несколько нот, звучание которых совершенно ее успокоило.

Ее друзья сдержали слово. Этим вечером они все были в Опере, однако напрасно они искали в зале свирепых заговорщиков, с которыми должны были сразиться. Не беря во внимание нескольких профанов и добропорядочных буржуа, чьи невозмутимые лица выражали лишь желание вновь услышать музыку, которая уже давно завоевала их одобрение, здесь были только завсегдатаи, чьи элегантные манеры и спокойное, корректное поведение отвергали всякую мысль о возможной манифестации. Необычным было лишь присутствие господ Ришара и Моншармена в ложе № 5. Друзья Карлотты решили, что, возможно, господа директора также прослышали о предстоящем скандале и поэтому решили прийти, чтобы остановить его, как только он разразится. Однако мы-то с вами знаем, что они думали лишь о Призраке.

Знаменитый баритон Каролюс Фонта едва провозгласил первый призыв доктора Фауста к силам ада, как господин Фирмен Ришар, сидевший в кресле Призрака – в правом кресле в первом ряду, – будучи в наилучшем настроении, наклонился к своему коллеге и поинтересовался:

– Тебе еще этот голос ничего не шепнул?

– Подождем, к чему спешить, – в тон ему ответил господин Арман Моншармен. – Спектакль только начался, а, как тебе известно, Призрак обыкновенно является лишь в середине первого акта.

Первый акт прошел без происшествий, что, впрочем, не удивило друзей Карлотты, потому что в этом акте Маргарита вообще не появляется на сцене. Что же касается директоров, то, когда занавес опустился, они с улыбкой переглянулись.

– Никого! – сказал Моншармен.

– Да, Призрак запаздывает, – заявил Фирмен Ришар.

– В общем, – все еще шутя, продолжал Моншармен, – зал неплохо смотрится для прóклятого места.

Ришар улыбнулся и указал своему компаньону на толстую, довольно вульгарную даму в черном, которая сидела в самом центре зала в обществе двух неотесанных мужланов в драповых рединготах.

– Это еще что за публика? – удивился Моншармен.

– Эта публика, уважаемый, не кто иной, как моя консьержка со своим супругом и братом.

– Ты дал им билеты?

– Конечно. Она ни разу не была в Опере – сегодня в первый раз, а поскольку теперь ей придется приходить сюда каждый вечер, я решил, что ей нужно оказать теплый прием, перед тем как она будет принимать других.

Моншармен попросил объяснить, и Ришар сообщил ему, что недавно решил взять свою консьержку, которой он всецело доверял, на место мамаши Жири.

– Кстати, насчет мадам Жири, – заметил Моншармен. – Ты знаешь, что она собирается подать на тебя жалобу?

– Кому? Призраку?

Призрак! Моншармен уже почти забыл о нем. Впрочем, этот таинственный персонаж ничем не напоминал о себе господам директорам.

Неожиданно дверь ложи распахнулась и вбежал испуганный заведующий постановочной частью.

– Что такое? – хором спросили его директора, не ожидавшие увидеть его здесь в подобное время.

– Дело в том, что друзья Кристины Даэ устроили заговор против Карлотты. Она в ярости.

– Что это еще за история? – нахмурившись, сказал Ришар.

Но в этот момент поднялся занавес, и началась сцена гулянья; директор сделал заведующему знак удалиться. Когда тот исчез, Моншармен наклонился к Ришару:

– Так, значит, у Даэ есть друзья?

– Да, – ответил Ришар и указал взглядом на одну из лож первого яруса; там сидели только двое.

– И кто же? Граф де Шаньи?

– Да, он и рекомендовал ее мне столь настойчиво, что если бы я не знал, что он друг Сорелли…

– Смотри-ка… – прошептал Моншармен. – А кто тогда этот бледный юноша рядом с ним?

– Его брат, виконт.

– Ему было бы лучше пойти прилечь, у него такой больной вид.

На сцене раздавалось веселое пение. Музыка опьянения. Торжество бокалов.

Студенты, горожане, солдаты, девицы и матроны весело кружились перед кабачком с вывеской, изображавшей Бахуса. Появился Зибель.

Кристина Даэ была прелестна в одежде травести. Ее свежесть и меланхоличная грация очаровывали с первого взгляда. Сторонники Карлотты приготовились к тому, что вот-вот раздастся восторженная овация, которая сообщит им о намерениях ее друзей. Впрочем, эта овация была бы совершенно не к месту. Однако этого не случилось.

Напротив, когда на сцену вышла Маргарита и спела всего лишь две строчки из своей партии во втором акте:

Карлотту встретили оглушительными криками «браво!». Это было настолько неуместно и неожиданно, что зрители, не посвященные в тайну, недоуменно переглянулись; однако и этот акт прошел спокойно. Тогда все решили: «Значит, скандал уж точно разразится в следующем акте». Некоторые, очевидно лучше информированные, утверждали, что весь тарарам случится во время исполнения баллады о Фульском короле, и поспешили к входу для держателей абонементов предупредить Карлотту.

В антракте директора покинули ложу, чтобы разузнать насчет этой истории с заговором, о которой сообщил заведующий постановочной частью, но быстро вернулись, пожимая плечами, – они сочли, что все это пустяки. С порога им бросилась в глаза коробка английских конфет, лежавшая на барьерчике. Кто же ее туда принес? Они тут же спросили смотрительниц, но никто не смог ничего им объяснить. Вернувшись в ложу, они увидели рядом с коробкой двойной лорнет. Директора переглянулись. Им было не до смеха. В их памяти всплыло все, что рассказывала мамаша Жири; им показалось, что они чувствуют какой-то странный сквозняк… В глубоком потрясении они молча опустились в кресла.

Тем временем началась сцена в саду Маргариты…

Кристина спела эти строчки, держа в руках букет из роз и сирени; подняв голову, она увидела виконта де Шаньи в одной из лож; тут же все заметили, что ее голос зазвучал неуверенно, не так звонко и чисто, как обычно. Что-то неведомое заглушало, утяжеляло ее пение… В голосе ее чувствовались дрожь и страх.

– Странная девушка, – довольно громко заметил один из друзей Карлотты, сидевший в креслах оркестра. – В прошлый раз она пела божественно, а сегодня спотыкается. Опыта нет, вокальной школы нет!

Виконт обхватил голову руками. Он плакал. Сидевший позади него граф свирепо кусал усы, пожимая плечами, и хмурил брови. Если граф, обычно холодный и сдержанный, столь явно выдавал свои чувства, значит он был в ярости. И он действительно был просто разъярен. Он помнил, в каком тревожном состоянии вернулся его брат после того быстрого и таинственного путешествия. Последовавшие за этим объяснения никоим образом не могли успокоить графа, который, желая знать, как ко всему этому относиться, попросил Кристину Даэ о встрече. Однако она осмелилась ответить, что не может принять ни графа, ни его брата. Граф усмотрел в этом отвратительный расчет. Он не мог простить Кристине страдания, которые она причинила Раулю, а Раулю он не прощал того, что тот страдал из-за Кристины. Ах, зря он заинтересовался тогда этой малышкой, чей недолгий триумф оставался для всех абсолютно непонятным.