1905 год. Репетиция катастрофы

Историк мгновения

Искушенные читатели, увидев имя автора на обложке книги, посвященной первой русской революции, скорее всего, удивятся, а, возможно, даже подумают, что это какой-то другой Леру. Уверяю вас, уважаемые читатели, это именно тот самый Гастон Леру, знаменитый автор «Призрака оперы», «Тайны желтой комнаты», «Дамы в черном» и еще шести десятков приключенческих и детективных романов. Любителям детективного жанра он известен, как литературный отец симпатичного персонажа многих авантюрных романов, – журналиста, прозванного Rouletabille1, которого у нас окрестили невыносимо неблагозвучным именем «Рультабий», да еще с ударением на предпоследнем слоге (звучит, как название элемента из таблицы Менделеева).

Как же получилось, что прославившийся на всю Европу мастер детективного жанра переключился на такой экзотический для французского писателя сюжет, как события русской революции 1905 года? Дело в том, что сам Леру никогда этой книги не писал и, соответственно, не собирался ее публиковать. Книга появилась на свет благодаря вдове писателя. Гастон Леру умер в 1927 году, а через год после его смерти мадам Леру собрала очерки и статьи покойного мужа, написанные им в 1905-1906 гг., когда он работал корреспондентом французской газеты «Матен» в Санкт-Петербурге, и в 1928 году издала их в виде отдельной книги со странно звучащим в наше время названием – «Агония белой России» (L’Agonie de la Russie Blanche). В том же 1928 году книгу перевели на русский язык и небольшим тиражом издали в Харькове. Понятно, что в конце 20-х годов прошлого века харьковские издатели восприняли словосочетание белая Россия применительно к событиям 1905 года как нонсенс, и по этой причине перевод сборника статей Леру вышел под общим названием «Агония царской России». До настоящего времени сохранилось лишь несколько экземпляров этой книги, ставшей в наши дни дорогостоящей библиографической редкостью.

Между тем очерки Гастона Леру о событиях начала XX века в России, написанные им для газеты «Матен», способны заинтересовать и даже немало удивить современного читателя. Возможно, что кого-то они наведут на размышления о судьбах нашей страны и бессмертии ее генетического кода. В расчете на такого заинтересованного читателя, а также в связи с приближающейся 115-й годовщиной первой русской революции и появился предлагаемый вашему вниманию новый перевод заметок очевидца русской смуты образца 1905 года под общим названием «1905 год: репетиция катастрофы».

Соображений, по которым сборник получил новое название, мы коснемся ниже, а пока познакомимся с фигурой журналиста Гастона Леру, волею судеб оказавшегося в России в один из самых удивительных моментов ее истории. Для лучшего понимания духа и интонации заметок, выходивших из-под его пера, полезно познакомиться с личностью этого незаурядного человека. Вообразите себе крупного, даже полного, человека с громким голосом, уверенными манерами, искрящимися добрыми глазами, невероятно энергичного и неотразимо обаятельного. Особые приметы: явный гурман, отличающийся неумеренным аппетитом, обладает высокой трудоспособностью, способен вступать в контакт с любыми людьми и располагать их к себе, доброжелателен, наблюдателен, все схватывает налету, обладает повышенной чувствительностью и впечатлительностью, чужую беду воспринимает как свою собственную, но одновременно ироничен, а подчас даже позволяет себе резкие саркастические выпады. Думается, что нарисованный образ – это своего рода идеальный портрет настоящего Журналиста, истинного профессионала, каковым в действительности и был Гастон Леру.

Кстати, сам Леру так сформулировал требования, которым должен соответствовать профессиональный журналист: «Журналист может иметь множество грехов, но он должен уметь видеть, слышать, знать, догадываться, выбирать, писать и быть честным». Как мы понимаем, именно такими качествами и обладал газетчик Гастон Леру. Тут уместно сослаться на авторитетное мнение выдающегося писателя Альбера Камю, который в знак уважения к журналистскому таланту Леру назвал его «историком мгновения».

Профессиональным журналистом Гастон Леру стал в достаточно зрелом возрасте. По окончании колледжа он поступил в университет, получил юридическое образование, работал адвокатом, но после нескольких лет адвокатской практики пришел к выводу, что юридическое поприще – это не для него. Молодой адвокат мечтал о работе в газете, и его мечта, в конце концов, сбылась. Журналистская карьера Леру началась в 1893 году в газете «Эко де Пари» и продолжалась вплоть до конца 1907 года, когда измотанный постоянными командировками репортер резко послал журналистику к черту, покинул Париж, поселился в Нормандии и полностью посвятил себя писательскому труду. За годы работы в газете Леру объехал полмира, написал бесчисленное количество статей, очерков, репортажей и заметок, приобрел репутацию одного из наиболее талантливых, ярких и честных журналистов Франции и даже стал кавалером ордена Почетного легиона. Здесь уместно привести еще одно его высказывание, похожее на признание в любви к честной профессиональной журналистике: «Репортер видит десятки человеческих жизней, посещает самые яркие уголки мира и исследует самые умопомрачительные события. Нет никого, кто бы так любил жизнь, и кто бы так радовался увиденному. Репортер – это объектив, через который другие видят мир».

Леру впервые попал в Россию в 1896 году в составе команды журналистов, освещавших визит президента Франции Феликса Фора. Затем в 1904 году он был направлен в Россию для освещения событий русско-японской войны. В феврале 1905 года Леру вновь приехал в Россию и пробыл в нашей стране до марта 1906 года. Работая собственным корреспондентом либеральной газеты «Матен», он регулярно отправлял в свою газету телеграммы, в которых фиксировались злободневные эпизоды русской революции, а также очерки и статьи с анализом политических событий в стране и зарисовками русского быта. Именно эти материалы потом будут объединены в сборник и будут опубликованы во Франции после смерти писателя.

Известно, что писавшим и пишущим о России французам наша страна зачастую не симпатична. Разумеется, не все позволяют себе крайние оценки в духе Астольфа де Кюстина, хотя и у него, нет-нет, да и встречаются более или менее доброжелательные высказывания. Никакой симпатии, например, не чувствуется в заметках французского посла в России де Баранта, написанных примерно в то же время, что и знаменитый труд де Кюстина. Они холодны, сдержаны и местами вымученно позитивны (дипломат все-таки, noblesse oblige). Настороженное и неприязненное отношение к России встречается и в наши дни. У некоторых современных французских публицистов русофобия хлещет через край. Так вот, Гастон Леру в этом смысле – явление редкое и примечательное. Читаешь его заметки и начинаешь понимать, что он искренне полюбил Россию, полюбил той самой, «странною» любовью, когда душа и рассудок в разладе, когда протестует разум, да душа прикипела.

Разумеется, многое в России удивляет Леру и даже шокирует, хотя не так-то просто шокировать опытного профессионального журналиста. Его поражает «смирное» поведение рабочих, которых расстреливали 9 января, он изумлен запредельной религиозностью русского народа, недоумевает, сталкиваясь с проявлениями разгулявшейся русской души. Но в реакции Леру на удивляющие его качества русских людей нет презрительного отторжения, неприязни, высокомерия. Резко отрицательные чувства он проявляет по отношению к совсем другим сторонам российской жизни.

Сама манера, в которой Леру описывает различные стороны общественной жизни в России, свидетельствует о том, что по своим идейным воззрениям этот добрый, неравнодушный, образованный человек, не примыкавший ни к каким политическим партиям, был «природным» либералом, идеалистом, антимилитаристом, антиклерикалом и истинным демократом. Такие люди по природе своей «ненавидят всяческую мертвечину, обожают всяческую жизнь». Наверное, по этой причине, читая статьи Леру, сразу понимаешь, что именно в России греет его французскую душу, а что вызывает неприязнь и саркастическую насмешку.

Всю нелюбовь своей задиристой и вольной французской души Леру обращает на российского самодержавно-бюрократического монстра и персонажей, на которых опирается обветшавший режим. До чего же едок его сарказм, когда речь заходит о государе императоре и великих князьях, чиновниках всех рангов и полицейских держимордах.

Но зато с какой искренней горячей симпатией отзывается он о народе России, как искренне верит, что вступившее в борьбу с самодержавием трудящееся сословие сделает Россию свободной, богатой, процветающей! Кем в России восхищается Леру и кого объявляет братьями французского народа? Это в первую очередь либеральные интеллектуалы, предприниматели, ученые, инженеры, адвокаты, преподаватели, земские деятели. Это люди свободных профессий, самозанятые мастеровые, объединившиеся в профессиональные сообщества. В свободной России, уверен Леру, заводские рабочие и миллионы крестьян, как и их французские братья, разорвут порочный круг нищеты, а Россия благодаря своим огромным природным ресурсам станет богатейшей страной Европы. Леру искренне радуется тому, что здоровые силы полюбившейся ему страны смогли, наконец, побороть глубоко засевший в людях страх перед самодержавием и его бюрократическим аппаратом и отважно заявили о своих правах на свободную жизнь и участие в управлении государством. Он, как истинный идеалист, приветствует русскую революцию восторженно и простодушно. Самое важное для него заключается в том, что, наконец, «лед тронулся» в этой стране, вымороженной до основания многовековым бюрократическим произволом. Он не копает глубоко, не пытается детально разобраться в происходящих процессах. Он просто горячо и искренне приветствует начало новой жизни.

Леру – не политолог и не аналитик. Он, как и положено журналисту, остается наблюдателем. Но у этого наблюдателя профессиональная хватка, чистая душа и искренняя доброжелательность. А еще Леру как истинный француз даже в непростых ситуациях умеет разглядеть забавные моменты и донести до читателя все, что выхватывает его зоркий глаз, причем делает это тактично и с очевидной симпатией. Например, он рассказывает, как полиция пресекла политическое собрание кухарок, а те не растерялись и перенесли его в парное отделение бани, или как в результате забастовки железнодорожников профессор отстал от поезда в домашних тапочках и пеньюаре своей жены, или как студентка избежала обыска в полиции, умудрившись засунуть в корсаж гранаты.

Но зато, когда речь заходит об истинных трагедиях, то тут Леру совсем не склонен шутить. Читая его описания событий в дни декабрьского восстания в Москве, прибитых страхом москвичей, сваленных мертвых тел на разбитых баррикадах, лунного пейзажа на месте погромов в бакинском пригороде, как-то рефлекторно веришь в искренность чувств этого бывалого журналиста, в то, что чужую боль он способен пропустить через собственное сердце.

И еще нельзя не отметить его дар пейзажиста, выразительность его метафор и подмеченных разящих деталей. Вот Леру описывает подошедший паровоз, который тяжело дышит, словно лошадь, разгоряченная от долгого бега… он чувствует, как от кошмарного вида бараньих полушубков разит нищетой… замечает, что дыры от снарядов в стенах домов похожи на раны без нагноения… видит как фетровые сапожки погибших гимназисток выглядывают из-под бумазейных юбочек… ему кажется, что безжизненные фасады петербургских дворцов, обрамленные траурной белизной, оплакивают беды родной страны… А вот о разбитых нефтепроводах в бакинских пригородах: «Эти кольчатые апокалипсические животные в момент смерти сплелись в безнадежном порыве, и все, что находилось под ними, искрошили в мелкую пыль…»

Известный российский исследователь литературы В.А. Мильчина в одном из очерков мудро заметила, что пишущий о России иностранец видит лишь доступную ему картину происходящего. Эту несомненную истину можно в полной мере отнести и к Гастону Леру. Его журналистские зарисовки напоминают фоторепортаж, который ведется с улиц Москвы и Петербурга, с политических собраний, из национальных окраин и властных коридоров огромной России. Получается такая своеобразная «русская революция в картинках», знакомясь с которыми, мы проникаемся атмосферой происходящего, видим лица людей, чувствуем их настроение, улавливаем остроту грозных событий. Правда, при этом суть и подспудные причины происходящего, истинные цели и задачи различных политических сил, их противоборство в основном остаются за кадром. Возможно, это несколько снижает историческую ценность журналистских наблюдений. Но для современного читателя такой профессиональный репортаж о «роковых минутах» отечественной истории ценен сам по себе. Ведь свидетельства очевидца дают нам возможность мысленно переместиться во времени более чем на столетие назад и вдохнуть тот воздух, которым дышали наши предки.

Калейдоскоп лиц, событий и обстоятельств, изображенных Гастоном Леру, настолько пестр и многообразен, что не каждый сможет без определенной подготовки «вписать» наблюдения журналиста в реальный контекст исторического периода. Очень уж сложен, многопланов и противоречив этот феномен отечественной истории. Революция 1905-1907 гг. была выстрадана Россией и должна была произойти неизбежно. Ее глубинными причинами, как у всякой революции, стали острые противоречия между объективными процессами развития страны и «анахронизмом» ее политического устройства. Но имелась у нее и своя неповторимая особенность: первая русская революция вызревала в недрах российского общества настолько долго, что к тому времени, когда сработали детонаторы революционного взрыва (поражение в Русско-японской войне и «Кровавое воскресенье») на повестке дня уже стояло такое количество острейших вопросов, которого в Европе хватило бы на несколько революций. Слишком поздно в России впервые2 попытались революционным путем решить застарелые задачи государственного устройства. Те самые задачи, которые, например, французский народ решил еще в 1789 году. А в России только к 1905 году представители «культурного класса», главным образом, те их них, кто прошел школу земского самоуправления и был близок к «Союзу Освобождения» и журналу П.Б. Струве, наконец, набрались смелости и заявили о своих правах на участие в управлении государством, потребовав покончить с монархическим единовластием и перейти к «европейскому» государственному устройству, основанному на народном представительстве. Однако к этому времени в России с ее 150-миллионным крестьянским населением и вопиющими феодальными пережитками уже в полной мере проявились и новые конфликты, присущие индустриальной эпохе, и среди них – острейшие противоречия между наемным трудом и капиталом. В совокупности все это создало крайне специфическую ситуацию, не имевшую аналогов в истории европейских революций. Отсюда такое многообразие общественных сил, готовивших революцию и участвовавших в ней – либеральные интеллигенты, либеральная буржуазия, заводские рабочие, крестьяне, социалистические и либерально-буржуазные партии всех мастей и оттенков. С этим же связан невероятно широкий спектр революционных действий: от полулегальных земских съездов, конституционных банкетов и фрондерства либеральной прессы до всеобщих забастовок рабочих, крестьянских восстаний и баррикад. В своих очерках и статьях Леру выхватывает наиболее яркие события революционной эпохи. Но откуда у этих событий «росли ноги», каковы были их побудительные мотивы и организационные механизмы, какие кукловоды «дергали за ниточки»? Как, например, в тоталитарном полицейском государстве собирали земские съезды, притом, что с 1867 года любые контакты между земствами разных губерний были запрещены? И вообще, что собой представляли земства? Что вынудило царя «даровать» свободы – давление либералов или общероссийская забастовка рабочих? Откуда вообще взялась «отважная» земская и в целом либеральная оппозиция? Кто был идейным вдохновителем либералов, и что представляло собой нелегальное политическое движение «Союз освобождения»? Откуда взялись советы рабочих депутатов? Как двадцатипятилетний Троцкий возглавил Петербургский Совет рабочих депутатов? А где в это время были Ленин и большевики? Ответы на эти и другие важные вопросы вы не найдете в очерках Леру, однако живое повествование французского журналиста наверняка привлечет интерес многих читателей к событиям первой русской революции и побудит их самостоятельно ознакомиться с весьма любопытными материалами на эти темы, которые совсем нетрудно найти в интернете.

Очерки Леру о русской революции породили немало отзывов и комментариев. В некоторых из них журналиста обвиняют в поверхностном описании российских революционных событий и «желтизне». Понятно, что не каждое высказанное мнение достойно внимания. Тем не менее, хотелось бы, чтобы к свидетельствам, оставленным этим талантливым журналистом, относились с бо́льшим пониманием. Не стоит забывать, что мы имеем дело с очерками, которые писались не для российских читателей, а конкретно для французской аудитории. Причем не для жоресовской «Юманите», а для либеральной газеты «Матен», входившей в четверку крупнейших газет Франции. По своему политическому направлению газета была «умеренно республиканской», то есть ориентированной на правый фланг французского среднего класса с его специфическими политическими и экономическими интересами. По многим важнейшим вопросам того времени газета занимала «честную и умеренную» позицию, в частности, разоблачала панамскую аферу, поддерживала дрейфусаров во время знаменитого процесса и одновременно оставалась твердым оппонентом социалистов и их лидера Ж. Жореса.3

После событий 9 января по Франции прокатились мощные демонстрации, организованные партиями и группами социалистической ориентации, участники которых выражали поддержку и солидарность с русскими рабочими. Но вряд ли среди участников демонстраций можно было встретить читателей газеты «Матен». Воззрения умеренных республиканцев, на которых ориентировалась эта газета, очень откровенно еще в начале 80-х гг. XIX века выразил один из их лидеров, Жюль Ферри, заявивший: «Не будем приносить наши интересы в жертву нашим симпатиям. Будем сильными и будем богатыми – вот цель, к которой должны мы стремиться». Придя к власти, умеренные республиканцы провозгласили «республику республиканцев», о которой очень едко отозвался М.Е. Салтыков-Щедрин: «…вместо проклятых вопросов, самая благонадежная каплунья мудрость!.. Теперь у него (французского буржуа) своя собственная республика, республика спроса и предложения, республика накопления богатства и блестящих торговых балансов… Эта республика обеспечила ему все… обеспечила сытость, покой и возможность собирать сокровища».

К тому, что подметил М.Е. Салтыков-Щедрин, можно добавить, что французский буржуа в тот период очень трепетно относился к возможности «собирать сокровища» не только у себя в стране, но и в заморских территориях, то есть в странах, попавших в колониальную зависимость от Франции. А между тем в начале ХХ века незыблемость французской колониальной системы в огромной степени зависела от надежности заключенных Францией межгосударственных военных союзов, в первую очередь – с Англией и Россией. Именно этим объясняется интерес аудитории газеты «Матен» к внешней политике России и прочности ее политического режима. С этим же связано пристальное внимание читателей «Матен» к попыткам германского императора перетянуть на свою сторону русского царя. Об одной такой попытке мы узнаем из блестящего очерка Леру, написанного с неподражаемым остроумием и язвительностью.

И еще одна тема привлекала повышенное внимание французских буржуа к революционным событиям в России. Как известно, Францией к тому времени были предоставлены российскому правительству крупные займы, судьба которых не могла не беспокоить французских рантье. Леру словно предчувствовал, что царское правительство – ненадежный партнер в финансовых вопросах. И его предчувствия в полной мере оправдались. Об этом с большим знанием дела писал в своих мемуарах Л.Д. Троцкий, занимавший в декабре 1905 года пост председателя Петербургского Совета рабочих депутатов и арестованный после опубликования Советом так называемого финансового манифеста, который провозглашал неизбежность финансового банкротства царизма и категорически предупреждал, что долговые обязательства Романовых не будут признаны победившим народом. «"Самодержавие никогда не пользовалось доверием народа, – гласил манифест Совета рабочих депутатов, – и не имело от него полномочий. Посему мы решаем не допускать уплаты долгов по всем тем займам, которые царское правительство заключило, когда явно и открыто вело войну со всем народом". Французская биржа через несколько месяцев ответила на наш манифест новым займом царю в три четверти миллиарда франков. Пресса реакции и либерализма издевалась над бессильной угрозой Совета по адресу царских финансов и европейских банкиров. Потом о манифесте постарались забыть. Но он напомнил о себе. Финансовое банкротство царизма, подготовленное всем прошлым, разразилось одновременно с его военным крушением. А затем, после победы революции, декрет Совета Народных Комиссаров от 10 февраля 1918 г. объявил начисто аннулированными все царские долги. Этот декрет остается в силе и сейчас. Неправы те, которые утверждают, будто Октябрьская революция не признает никаких обязательств. Свои обязательства революция признает. Обязательство, которое она взяла на себя 2 декабря 1905 г., она осуществила 10 февраля 1918 г. Кредиторам царизма революция имеет право напомнить: "Господа, вы были своевременно предупреждены!"».

По своим политическим воззрениям и менталитету правые республиканцы были очень близки к российской либеральной буржуазии и земским либералам, инициировавшим важнейшие политические выступления на начальном этапе первой русской революции. Различие между российскими и французскими братьями-либералами состояло лишь в том, что французские либералы уже давно покончили с монархией и утвердили республиканскую форму правления, тогда как российские либералы еще только вставали на путь борьбы за создание гражданского общества, свободу, демократию и парламентаризм. Именно до таких читателей и пытался донести Леру свое видение русской революции, им он втолковывал, какие политические силы в России являются их «братьями по классу» и естественными политическими союзниками.

Примечательна полемика Леру с французскими «знатоками», которые доказывали, что революция в России делается «не по правилам», и что вообще у славян вместо «нормальной» революции получается какая-то ни на что не похожая «заваруха». Не совсем понятно, с кем именно полемизировал Леру, с высокомерными деятелями недавно созданного II Интернационала или с либеральными «экспертами». Важно, с какой наивной горячностью он пытался доказать французским скептикам, что русская революция не вписывается в привычный шаблон, что ей присущи уникальные особенности, главная из которых заключается в том, что в ней на равных участвуют либералы и пролетариат. Подмечено, в какой-то степени, верно, но ценность позиции Леру не в точности оценок и выводов, многие из которых в действительности наивны и несостоятельны. Гастон Леру оправдывает и защищает действия русских революционеров так, словно это его революция и происходит она в его собственной стране. Французский журналист чуть больше года прожил в России, но за короткое время сроднился с ней и проникся искренней верой в решимость русского народа связать свою судьбу с революцией. «Я утверждаю, – заявляет Леру, – что никогда еще присущая русским покорность судьбе не проявлялась с такой готовностью и отчаянной решительностью, как в эти страшные дни, когда развернулась отчаянная московская битва, когда запылал огонь и полилась кровь по всей империи, от сибирских окраин и до польских границ, от Литвы и до Кавказа, когда волны революции докатились до Санкт-Петербурга, опоясанного кольцом пушек и солдат». Как бы ни относились к его запискам, ясно одно: такая позиция не может не вызывать глубокой симпатии.

В заключение остановимся на измененном названии сборника. Идею нового названия навеяла твердая уверенность Леру в том, что именно российские либералы, придя к власти, сломят самодержавно-бюрократического монстра и поведут страну по пути свободы, демократии и процветания. Леру убеждал французских скептиков: и у нас, во Франции, все когда-то было так же, как сейчас в России, а, следовательно, утверждал Леру, наши братья, русские либералы, возглавив революцию, превратят Россию в такую же процветающую страну, какой стала Франция, и сделают ее даже еще лучше и богаче. К сожалению, не знал французский журналист, что политические процессы в России, даже запущенные по классическим европейским схемам, никогда не завершаются «по-европейски». Не догадывались и сами либералы, что через 12 лет на смену уничтоженному ими монстру самодержавия придет другой монстр, первой жертвой которого они же сами и окажутся.