- -
- 100%
- +
– Любопытно… – покачал головой Ростовцев, отметив, что Элизабет не преминула сделать еще пару записей в свой миниатюрный блокнотик. – И что, вы сами взяли и решили, так сказать, проложить дорогу цивилизации в наши дикие северные пределы?
– Не один я, – в голосе барона прозвучало самодовольство. – Целый ряд уважаемых и состоятельных людей в России проявили интерес к этому проекту.
– Собираетесь, стало быть, вместе с ними продавать русское богатство иностранцам? – вдруг вырвалось у Юрия.
– Предрассудки! – высокомерно бросил барон. – Вам, Юрий Викторович, надо бы понять: иностранцы придут и уйдут, а вот освоенный полярный морской путь и все, что будет ими построено – города, порты, рудники, железные дороги, останется в России. И на пользу России. Кроме того…
Внезапно речь Нольде оборвалась на полуслове. Он привстал, внимательно глядя в угол салона. Барон чуть пошатнулся, как будто палуба ушла у него из-под ног.
Проследив его взгляд, Ростовцев не увидел ничего особенного, если не считать трех человек, мирно сидевших за кофейным столиком и поглощавших ароматный напиток.
Два джентльмена во фраках и манишках сидели к нему лицом, а третий в данный момент отвернулся. Тем удивительнее было то, как реагирует фон Нольде на эту безмятежную картину. Он побледнел, словно увидел привидение.
– Этого просто не может быть! – прошептал барон, еле шевеля губами, а затем встал и, не прощаясь, пошел прочь.
Несколько озадаченный стряпчий смотрел, как в боковом выходе исчезает высокая тощая фигура барона. Каким-то странным выходит плавание – старые знакомые и старые дела словно выплыли из океана жизни…
– С мистером Отто что-то не так? – озабоченно брякнула Элизабет.
«А вы проницательны, мадам щелкопер!» – вдруг с непонятным раздражением на вертихвостку подумал Юрий.
Вслух, однако, вежливо ответил:
– Возможно, господин барон несколько… м-м-м… перебрал и счел нужным покинуть нас. А скажите, мадемуазель…
– Мисс! – обидчиво скривив губки, бросила Лиз.
– Мисс Грей, а кто там за столиком? Вы не знаете?
– То есть, как это не знаю? – притворно обиделась девушка. – Это же Арчибальд Батт, советник президента Тафта и, между прочим, мой коллега-газетчик.
– Президента Северо-Американских Соединенных Штатов? – непритворно удивился Юрий. – Газетчик?
– Ну, разумеется же! А рядом с ним его старый приятель, наш знаменитый художник Френсис Миллет. А сейчас простите, мне надо подышать воздухом. – Она игриво усмехнулась и упорхнула.
Он еще раз посмотрел на пресловутого Батта, который в данную минуту большими глотками пил коктейль.
С чего бы барону так пугаться, пусть даже и советника президента?
За столиком Батта сидел, кроме художника, человек, в котором Юрий опознал того типа, который делал мрачные прогнозы после чуть не случившегося утреннего столкновения. Но даже если и так, что в нем такого ужасного? Странно все это!
Глава 3
Появился Бонивур и плюхнулся в кресло.
– Юрий Викторович, – чуть склонился он к уху Ростовцева. – Госпожа Грей нас покинула, так сказать, насовсем? Не знаете?
– Нет, – коротко ответил стряпчий.
– Послушайте совет старого ловеласа, Юрий, – ухмыльнулся антиквар. – Сегодня вечером, когда публика будет расходиться, попроситесь проводить нашу очаровательную собеседницу до каюты. Думаю, – он закатил глаза, – вас ждет весьма завидное продолжение… Да, готов поклясться! Женщина, которая имеет при себе фляжку с таким сногсшибательным напитком, каким она нас угостила, никогда не удовлетворится одним лишь бренди. Она наверняка готова зайти очень далеко… Увы, – развел руками Бонивур. – Потрепанные жизнью антиквары не для таких решительных молодых дам! Их больше привлекают загадочные сыщики-путешественники из далекой России. Пользуйтесь возможностями!
Он затараторил, рассыпая не слишком пристойные шутки и намеки и вспоминая Петербург и их возможных общих знакомых, и, в конце концов, вынудил Ростовцева изменить своим правилам безукоризненной вежливости в отношениях с людьми.
– Видите ли, Соломон Саулович, – усмехнулся Юрий. – Вы уж извините, но ваша дружба и общие дела с Ароном Гроссманом в моих глазах не лучшая рекомендация.
И глядя прямо в глаза оторопевшему негоцианту, произнес с расстановкой:
– Так вышло, что в «местах отдаленных», куда я на некоторое время угодил в юности за невоздержанность в мыслях и словах, я встретил одного человека, бедного старого ювелира Шломо Шмульца, которого по вашей милости закатали в якутскую ссылку. Где он и умер, всеми забытый и нищий. Скажу откровенно, мне глубоко плевать, насколько вы с Гроссманом облегчили французскую казну во время той аферы с фальшивым скифским золотом. Но Шломо был очень добрый и хороший старик, и никто из вас, господа, ни разу не прислал ему ни денег, ни даже мацы к празднику…
Он был талантливым художником и мог бы стать знаменитым хотя бы на склоне лет, но вы и Гроссман втянули его в свои дела и погубили. Поверьте ссыльному студенту, угодившему в тайгу прямо с университетской скамьи: умирать в Сибири за чужие грехи – это очень тяжело…
– Но… я не знал, – залопотал вмиг побледневший Бонивур. – Я думал… Это все Арон с его жадностью! – воскликнул он.
– Я не должен сомневаться в ваших словах, как-никак презумпция невиновности, – пожал плечами Ростовцев. – Но хоть немножко помочь бедолаге-то вы могли? Он писал письма – вам, Гроссману, просил позаботиться хоть не о нем, а о семье… Но и вы и ваш… сообщник предпочли забыть о старике… Вот так вот!
Оставив за спиной что-то бормочущего антиквара, Юрий покинул «Палм-Кор».
День выдался длинный и непростой, и как приятно отправиться, наконец, в каюту и хорошенько отдохнуть.
…На этот раз, следуя любезной подсказке стюарда, Ростовцев смог воспользоваться лифтом – большим, хорошо освещенным, обшитым панелями из палисандра, с зеркалами и начищенными медными пепельницами. Юноша-лифтер доставил его на палубу «А» и через пять минут, переодевшись в халат, почистив зубы и плеснув в лицо пригоршню воды, Юрий устроился на кровати.
Сон не шел, и стряпчий решил просмотреть повнимательнее давешнюю газету.
Ничего особенно интересного он там не нашел, разве что сведения, что в их корабле ровно восемьсот восемьдесят два фута длины. Примерно как в четырех городских кварталах, что в час его топки пожирают три вагона угля и что если поставить «Титаник» вертикально, то он будет почти вдвое выше знаменитого Кельнского собора и не менее знаменитой пирамиды Хеопса, и даже, как подчеркивала газета, самого высокого американского небоскреба «Эмпайр Стэйт Билдинг». Такое сопоставление слегка позабавило Юрия, но больше ничего интересного, кроме бесконечных биржевых сводок в «Атлантик дейли», не имелось.
Он уже начал погружаться в дремоту, когда в дверь кто-то коротко и настойчиво пробарабанил.
– Please! – коротко бросил Ростовцев. – Не заперто.
Когда петли заскрипели, он еще подумал, что, наверное, заявился коридорный стюард предложить сода-виски на ночь или осведомиться, не испытывает ли неудобств уважаемый пассажир?
И в самом деле, в дверях стоял стюард, правда, не знакомый ему, а кто-то из старших, и без подноса и бутылки.
Но вот рядом с ним маячил хмурый второй помощник капитана, как его, Лайтоллер?
– Вы – Джордж Ростовцэфф? – осведомился Лайтоллер.
На его грубоватом лице было написано угрюмое напряжение.
– Да, а, простите, чем могу быть вам полезен? – приподнялся Юрий.
Предчувствия, как назло, продолжали молчать, но вот рассудок упрямо подсказывал, что вряд ли к нему стали являться в такой час, чтобы пожелать доброй ночи.
Офицер промолчал секунд пять, намереваясь что-то сказать, но все не решался.
– Сэр, попрошу вас следовать за мной! – наконец произнес он, и щека его нервно дернулась.
* * *Интерлюдия первая. У КОНЦА ВРЕМЕНПолуостров Юкатан. Государство ольмеков Тонала, 2110 хааб, или 157 цолкин Шестого бактуна[1], по календарю майя (он же 1367 год до Р.Х.)
Балам-Акаб[2], вел их, судя по всему, давно знакомым ему путем: вдоль озера, по пропитанной влагой глине, потом – с камня на камень, все дальше и выше, между каменных стен, уходящих во тьму. Вот миновали зал растущих прямо из пола каменных колонн-сталактитов. Вот свод стал ниже потолка, и пришлось пригнуться, чтобы не разбить лбы.
Это место, похожее на низкий погреб, одно из самых важных среди священных подземелий: здесь можно почувствовать, готово ли Сердце Скал принять тебя? Или лучше вернуться, дабы не прогневить богов.
Подземелья были невообразимо древними. Как говорят предания, когда люди впервые пришли сюда из северных пустынь и исполинских прерий, то уже обнаружили несметное число подземных крипт и храмов. Большая их часть обрушилась или была затоплена морем, но и то, что было доступно людям, не могло не поражать, и внушало трепет. Мало кто отваживался сюда спускаться, но Балам-Кице мог бы пройти эту дорогу с закрытыми глазами. Из внутреннего дворика за третьими воротами храма Властелина Смерти, под резным изображением священной битвы, в которой давным-давно близнецы-герои, Кукулкан и Тецкатлипока, Мастер Дымных Зеркал, убили чудовище хаоса Силпактли, а потом создали мир из его плоти и крови. Коридоры то радовали неровным диким камнем стен, то являли собой написанные в незапамятные времена фрески.
И Балам-Кице узнавал их сюжеты. То были старые и полузабытые уже предания времен, описанных в «Анналах Куаутитлана», гласящих о том, что во время Второй эпохи, или Второго Солнца, жили великаны, но потом они погибли, а их кости были разбросаны по ущельям.
Другие изображали жизнь при первых царях ольмеков и были смутными и неопределенными, как и все, что касается тех полузапретных времен.
Целая серия картин была посвящена полузапретному мифу о том, как те самые первые цари похитили или приманили несколько великанов где-то на севере в долинах Кускотололана. Эти великаны, называемые «к’хинаметин», по воле первых царей-еретиков построили пирамиды Теотиуакана, а великан по имени Шельхуа воздвиг теокалли в Шолулле.
По мере того как они углублялись в подземные галереи, живопись, видимая на стенах в свете факелов, становилась все более мрачной и пугающей.
Балам-Кице повидал немало, в том числе и вещей, которые обычный земледелец, рыбак или охотник даже шепотом вслух не назовет. В своих странствиях по делам храма и царства он видел места достаточно зловещие: места погребений ныне сгинувших народов, могильники в покинутых городах, древние крипты народа Крови в Алькоталлане. Но сейчас, глядя на танцующих спрутообезьян на стертых барельефах, жрец почему-то ощутил холодный страх. Балам-Кице усилием воли прогнал нарастающую робость. Все наставники постоянно твердили ему, что первое правило для мага и слуги богов – ничего не бояться. Страх лишает силы ноги, руки и дух, и этим сразу воспользуются все демоны и духи, что населяют окружающее. Они так и ждут момента, чтобы уничтожить тебя или сделать беспомощным, или поразить болезнью.
В небольшом подземном зале с бьющим фонтаном веселым источником, освещенном парой десятков факелов благовонной смолы, их с наставником встретили другие участники грядущего действа.
Первым был Олаиаль, Хранитель Священной Гробницы. Его одежда: большое покрывало, ниспадавшее широкими складками и украшенное внизу по кромке красными изображениями летучих мышей.
Невольно Балам-Кице вгляделся в его лицо – сухой аристократический лик отпрыска правящего дома, человека с кровью богов.
А Ики-Балам – человек совсем иного склада. Балам-Кице почти не видел его вблизи, за исключением ночи своего посвящения.
Почти голый, лишь в маленькой набедренной повязке, украшенной драгоценными камнями, мужчина высокого роста, упитанный, с обритой почти наголо головой, где на затылке осталась заплетенная в косу длинная прядь волос, уложенная в узел на темени. Лицо грубое, как у простолюдина, день за днем вскапывающего костяной мотыгой свой участок и проводящего жизнь в заботах о бобах и кукурузе.
Цепочка людей вошла в обширную пещеру, освещенную разложенными на полу большими кострами. Благовонный смолистый дым от них поднимался к своду и выходил через какие-то невидимые отдушины.
Тут же у стены находилась статуя не человека и не бога.
Создание, восседающее на каменной плите, было ростом с человека. Зеленовато-серая каменная чешуя, вытянутая вперед пасть, усаженная острыми зубами. Огромные когти на каждой лапе. Человекоящер присел, опираясь на длинный мускулистый хвост.
Балам-Кице знал, кого изображает изваяние.
Кух’атлакхатли, древние змеелюды, как люди, строившие города и летавшие в небесах. За злобу, нечестие и пороки боги поразили их в незапамятные времена небесным огнем, и кончилось их время, хотя до времени людей было еще много сотен столетий. Только в бескрайних лесах юга, среди влажного душного ада, их лишившиеся разума потомки еще изредка попадаются – как предостережение людям и свидетельство величия богов.
Говорили, что это тысячи лет назад созданное изображение принесено из другого мира под другими небесами.
А между костров их ждал еще один участник их встречи.
Звали его, тоже знакомого Балам-Кице, Маукута. Это было более чем серьезно, ведь он представлял тут племена горцев внутренних плато. Он не просто жрец или шаман, он носит особый титул – жрец-колдун. Как правило, такие, как он, ведут жизнь отшельников и между собой общаются редко.
Маукута обычно жил в развалинах древнего города в покинутом храме Отца-Симпактли, культ которого исчез век назад.
Жрец-колдун – это особая статья. Вызыватель демонов, умеющий подчинять их, изгонять и даже убивать – и по слухам, такие как Маукута, черпали свою силу прямиком из Нижних Миров. Горцы считали себя потомками от брака людей и духов, сошедших когда-то с небес, и в чертах их лиц нет-нет да и мелькнет нечто, заставляющее подозревать в них демоническую кровь.
Но именно горцы сохранили многое с тех времен, когда в эти земли пришли их предки. Пришли, ведомые жрецами, которым сами боги указывали дорогу.
Балам-Кице был в обиталище Маукуты всего один раз и то с наставником. Обиталище его имело вид небольшого святилища – зловещей комнатки со стенами, разрисованными непонятными рисунками и надписями, и обсидиановым алтарем с вечно дымящимся жертвенником. Под землей, в катакомбах храма, он проводил большую часть времени, а если и выходил наружу, то предпочитал делать это ночью. Произошло нечто серьезное, раз этот человек решил нарушить свое уединение.
Молча расселись они вкруг костра на светлом песке, принесенном тысячелетия тому назад подземными водами.
– Доброго здравия вам, собратья, – произнес Балам-Акаб.
– Я не вижу тут Камако, Пляшущего Орла, владыку таинств Укалькатамайо и высшего из Смотрящих в Дымные Зеркала, – желчно прокаркал Маукута.
– Наш почтенный собрат нездоров. – Наставник Балам-Кице чуть склонился.
– Да будет так… Хотя его слово и его мысль была бы нелишней в предстоящем разговоре. Ибо кому, как не слуге высочайшего из богов, растолковать жалким смертным, как и почему гибнет Мир Сей?! – сообщил свое мнение Ики-Балам.
Никто не проронил ни слова в ответ.
Конечно, в душе им всем хотелось бы не верить. Но уж больно угрожающими были видения, что зрели в священном трансе пророчествующие жрецы и шаманы, уж больно зловещие знамения читались гадателями и уж больно недобрые сны снились посвященным…
– Боги дали нам разум, и думаю, к нему надо обратиться, чтобы понять происходящее, – попытался развеять мрачное настроение Балам-Акаб.
– Ты прав, люди разумны, но разум их жалкий сравнительно с разумом истинных владык мира, – молвил Маукута. – Это нужно понять – человеки всего-навсего черви в теле мира, которым Великие подарили обличье обезьян. Были потопы, пожары, ужасающие ураганы и страшные землетрясения, нашествия кровожадных хищников и смуты… Но что и когда положит конец нынешней эре, нам неведомо.
Прежние эпохи завершались великими бедствиями – может, эта завершится мирной смертью – как умирает ягуар от укуса маленькой коралловой змейки? Но перемены грядут, нынешний порядок вещей будет сметен либо самим Кукулканом, либо некими непонятными сущностями – может быть, его детьми?
– Можно бы вопросить небесных владык в их царстве… – Маукута как бы размышлял вслух. – Но все вы знаете, не ты, а они говорят с тобой по своей воле, и лишь когда пожелают.
Присутствующие согласно промолчали. Впрочем, все они отдавали себе отчет в том, что, может быть, боги и всемогущи, но они далеко. И достучаться до них трудно.
Балам-Кице тоже мысленно согласился с чародеем. Люди есть люди, а боги есть боги. Их пути – не наши пути, вспоминал он слова старого учителя, Пальмы Ветров, Чтеца Знаков из Торваараля, разменявшего тысячу сто лун.
Есть, конечно, еще и Те… Но кому, как не жрецу Падших Звезд, знать, что Они вначале многое дают, но потом заберут все. И вполне возможно – всех. А если пришел кто-то еще? Ведь даже обычные жрецы знают о девяти преисподних, над которым не властен двуединый и его жена. А сколько этих миров еще может быть ниже Мира Сего и выше Небес?
– Знание сокрыто от нас волей Небес. Но есть способ обойти запрет и установления, если на то есть нужда, – не без самодовольства констатировал жрец-колдун. – Со мной одна из сиуакоатль из Храма при Гробнице…
Из темноты вышла девушка в церемониальном плаще, блеснувшем радугой драгоценного пера.
Все присутствующие молча коснулись правой ладонью груди, приветствуя одну из «женщин-змей», а в ее лице – и ее Повелительницу.
– Она исполнит священный танец, дабы открыть на миг сокрытое за гранью. Исполни же, Бирюзовая Ящерка! Яви свое искусство! Ради Нее и ради всех нас.
Молодая женщина выступила вперед. В отблесках высокого пламени было видно, что она смуглолица и красива и при этом высокого для женщины роста…
Повинуясь молчаливому приказу, она остановилась рядом со жрецом-колдуном и сбросила с плеч плащ из птичьих перьев.
Ящерка стояла нагая босиком на выглаженном меловом полу пещеры и завороженно следила за руками жреца.
Гибкие пальцы выписывали перед ее лицом медленный танец. В ладонях его извивалось нечто вроде сверкающей змеи. Приглядевшись, Балам-Кице узнал ожерелье из прозрачных камней, нанизанных на нитку из человеческих волос.
Посвященные, невольно следившие за этими плавными завораживающими движениями, почувствовали одно и то же – медленное головокружение…
Откуда-то словно издалека донесся новый приказ:
– Танцуй! Я, именем Хозяина Миктооллана, призываю тебя, иди на Край Мира и веди нас. Яви нам истину!
Под невнятный, еле слышный рокот барабана юная Ящерица медленно закружилась вокруг костра. Движения сплетались воедино со звуками, и не было сил отвести взор.
Но такого желания не ощущалось, напротив, хотелось смотреть не отрываясь. И это им, людям, учившимся и знающим много, способным заворожить не только простого общинника, но и змею…
Ритм становился все отрывистей и быстрее, звуки все сильнее отдавались в голове, и все быстрее перебирали маленькие точеные ноги жрицы, все неистовее плясала блестящая змея в ладонях…
Жрец-колдун начал петь низким, не похожим на свой обычный голос, выкрикивая непонятные жуткие призывы:
– Хаарранг!! Хаарранг!! Хаарранг-Ра!! Ккхухтлан ха! Хаарранг! Аззад‘даг!..
А потом Балам-Кице понял, что начинает видеть Путь. Тот самый, что идет по грани миров. Что приоткрывается обычному человеку только в бреду, в агонии или уже после смерти. Тот, что он видел, причастившись запретных зелий. Правда, выглядел он теперь как-то совсем по-другому…
Ему показалось или свет факелов и в самом деле стал отливать черным ореолом? И почему он странно отражается на алтаре? Так, что его обсидиановая полированная поверхность, кажется, становится прозрачной, выбитые на нем знаки наливаются кровавым отблеском, и среди них один, неизвестный ему многоугольный изломанный символ, как бы мерцает и пульсирует в такт тяжелым, неумолимым словам, вырывающимся из уст жреца-колдуна…
– Гха‘асс!! Гха‘асс!! Гха‘асс-Раг‘гар! Ккхухтлан! Ккхухтлан нгл-тттар ральг‘х!..
Балам-Кице мнится, что окружающая их тьма смыкается. Они словно вдруг оказались в тесном подземелье, стены которого с каждым возгласом, падающим словно камни, сближаются и вот-вот раздавят ничтожных смертных…
– Аззад‘даг! Аззад‘даг! Аз Аззад‘даг!
А потом он оказался Извне… И вот он уже покинул Мир Сей. Он в том другом, невообразимом, клубящемся Мире, заполненном чуждыми существами, где нет ни «близко», ни «далеко», ни «здесь», ни «там», ни «вне», ни «внутри», ни «рано», ни «поздно». В Мире, заполненном звуками и красками, но такими, что неведомы человеческому глазу и слуху!
Тому, кто не способен выйти за пределы Срединного мира, Мира Сего, невозможно описать словами и объяснить, что это такое…
Твой дух перемещается в чудовищной завораживающей пустоте, которая смыкается с обычным мирозданием везде и нигде… Этот мир тысячекратно изменчив… Яркие краски, холодный металлический блеск, преломленные лучи радуги, в которой есть цвета, неведомые глазу обычного человека… Но там есть жизнь и движение. Ползают друг по другу черные и красные сгустки. Пульсируют, сжимаясь и разжимаясь, кольца цвета оникса. Внутри сотканных из света кристаллов пробегают изумрудные лучи.
А потом перед ним возникла черная дыра, воронкой сходящаяся книзу, если тут был низ. И Балам-Кице падал туда, стремительно и невесомо…
А еще через какое-то время понял он, что во Тьме еще кто-то есть.
Неслышные и невидимые. И, тем не менее, всем своим существом он ощущал их присутствие. Откуда-то из глубины подсознания, словно из мрака океанской бездны, всплывает чудовищный и прекрасный в своей отвратительности спрут.
А потом из бездны донеслись голоса. Не людские и монотонно бормотавшие на нечеловеческом языке. Да, наверное, они и не были звуками! Но то, что они говорили, ученик Балам-Акаба понимал.
– …Время перемен…
– …Гибель сущности…
– …Извращение естества…
– …Необратимое изменение…
Речитативом, как заклинания в Ночь Красной Луны или молитвы Нездешним в Ночь Малой Луны, звучали эти фразы в бездне…
Потом Балам-Кице с облегчением почувствовал, что неведомая сила отступила, что омерзительные и одновременно притягательные голоса больше не слышны.
И именно тогда перед очами его возникло Видение.
Сменявшие друг друга, они почти не задерживались в памяти, но всегда вызывали страх. Белокожие двуногие демоны, верхом на демонах четвероногих, стреляющие молниями в меднокожих нагих детей истинных богов. Руины городов и разбитые алтари и статуи богов. Порабощенные жалкие остатки великих народов… Другие города – невозможные, огромные с домами под небо. Они же – разрушенные и усыпанные костями… Но одно видение вдруг стало особо ярким.
Сперва холодный ветер повеял из тьмы. Затем из полумрака проявились белые склоны невысоких гор…
Холодный ветер гнал свинцовые волны на песчаный берег, срывая с гребней клочья белой пены. Жалобно кричали морские птицы. Серо-черные тучи низко нависали над морем и землей, и, казалось, в любой момент рухнут вниз… Высокие деревья темной зелени с непонятными острыми иглами вместо листьев. Темные неяркие краски… Серый, а не синий оттенок воды.
Вначале он решил, что находится в лесах Северного Предела. В этих страшных краях Балам-Кице, разумеется, никогда не бывал, но узнал его по древним преданиям и рассказам ходившего туда наставника, а также по описанным в легендах ало-крапчатым грибам, яд которых был прославлен в самых темных преданиях. Отвар этих грибов был первым снадобьем, с помощью которого шаманы предков научились покидать Мир Сей. Но только вот стоило ошибиться, и неудачника настигала смерть в мучительных корчах. Впрочем, лучше было умереть от волшебного гриба, чем встретиться с настоящим ужасом этих лесов – Тем-Кто-Идет-По-Ветрам или его детьми.
Но затем он взмыл вверх, узрев раскинувшиеся во весь горизонт ландшафты с бесконечными сверкающими ледяными горами, состоящими из одной лишь замерзшей воды, северными сияниями, полярными и белыми ночами.
Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу…
Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана…
Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.
И увидел огромный остров-скалу, идущий по воде между ледяных гор, извергавшую огромные дымы… Потом каким-то чутьем понял, что это не остров, а исполинский корабль – больше любого из дворцов владык Мира Сего. И внутри него таится неясное зло… Зло, которое есть Великое Искажение Мира… Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу… Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана… Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.