- -
- 100%
- +
В это ясное мартовское утро Гийом Ивер был явно не в духе. Сказать по правде, вокулерского коменданта злила каждая мелочь. Рыбная похлебка, поданная женой на завтрак, казалась прокисшей и пересоленной; вино разбавленным; грязь на улицах особенно непролазной, а ухажер дочери, явившийся с визитом с утра пораньше… При последней мысли коменданта буквально взорвало: «Как же, жениться он хочет! Небось, только одно на уме – поскорее затащить Хелен в темный угол, да завернуть ей юбки!». Баронский пащенок! Ему бы только поскорее всунуть девке между ног и без разницы: что дочка поденщика, что любимое дитя поседевшего на королевской службе человека! Комендант громко произнес по адресу своего предполагаемого зятя – шевалье де Альми, несколько слов, услыхав которые тот, не раздумывая, схватился бы за меч.
Впрочем, он тут же пожалел о собственной несдержанности, ибо на лице вынырнувшего из узкого переулка аббата Жоржа отразилось брезгливое неудовольствие. «Вот и монаха встретил; все одно к одному». Нет, определенно сегодняшний ранний вызов к бальи[1] ничего хорошего не сулил.
– Здравствуйте, святой отец, – слегка поклонившись, поприветствовал он клирика, пытавшегося обойти обширную навозную лужу. – Здравствуйте, сын мой, – бросил тот в ответ. С его круглой физиономии не сходила брезгливая мина; правда, непонятно было, относится ли она к брани Ивера, или к луже, куда все-таки угодила его обутая в войлочный башмак нога. – Сын мой, а вы не к бальи идете?
Комендант остановился, слегка огорошенный.
– Ээ, святой отец, как вы догадались?
– Дело в том, что я сам иду к нему же; мне передали, что он хочет видеть меня по важному и не терпящему отлагательства делу, вот я и подумал, видя вас идущим в ту же сторону… А что могло случиться, вы не знаете?
– Нет, святой отец, ума не приложу.
В сопровождении монаха комендант перешел городскую площадь, в этот час еще пустую и безлюдную, обрамленную с трех сторон запертыми лавками, верхние этажи которых служили жильем хозяевам. Ускорив шаги, они направились к дому бальи. Ивер поприветствовал стоявшего у ворот стражника, тот отсалютовал в ответ взмахом алебарды.
– Слушай, приятель, – спросил он, пока отец Жорж оправлял одеяние, – ты не знаешь, зачем мессир Антуан меня вызвал?
– Не знаю, мэтр Гийом. Хотя, может, из-за позавчерашнего: слыхали, должно быть – неподалеку от границы опять двух купцов ограбили.
Уже войдя в ворота, комендант вдруг задумался: а почему, собственно, здесь стоит стражник? Раньше такого вроде не водилось… Слуга торопливо провел их по лестнице наверх, в кабинет бальи.
При взгляде на его хмурое озабоченное лицо комендант понял, что опасения были небеспочвенны.
– Вот почему я позвал вас, уважаемые, – сразу взял быка за рога Антуан де Камдье, когда после обмена приветствиями вошедшие уселись напротив него на длинной скамье. – В бальяже бунт.
– Бунт?! – в один голос переспросили доминиканец и комендант.
– Да бунт и, скажу вам, бунт прескверный. Начать с того, что его возглавила какая-то баба, взявшаяся вообще непонятно откуда. Но это, само собой, не главное. Бунт начался дня два-три назад, а взято уже два замка. Всех дворян, даже женщин и грудных детей, зверски убили. Так же растерзали нескольких священников, пытавшихся увещевать мужиков.
Отец Жорж издал звук, напоминающий сдавленный стон, рот его приоткрылся.
– Два замка? – озадачено пробормотал Гийом Ивер.
– Да, Буи и Сен-Жерар де Энни.
– Сен-Жерар?!
Комендант даже привстал: услышанное заставило его на миг забыть обо всем. Даже тревожное, мучительное ощущение, возникшее в его душе, как только он услышал слова бальи о бунте, отступило куда-то.
– Сен-Жерар?? – повторил он. – Быть не может!!
Замок Буи, как ему было известно, представлял собой довольно плохонькое сооружение с одной полуразвалившейся башенкой, низкими стенами, что не ремонтировались уже лет тридцать, и не имел даже приличного рва. Хотя и его взять с ходу необученной толпе было бы весьма непросто. Но Сен – Жерар? Цитадель графов де Энни с ее восемью башнями, донжоном высотой в полтораста футов, двойным кольцом несокрушимых стен, глубоким рвом, огромными запасами… Крепость, которую даже небольшой гарнизон способен удержать против неизмеримо более сильного противника(что и случалось не единожды)…
– Как такое могло случиться?? – выдохнул Ивер.
– Бальи почему-то оглянулся на доминиканца, лицо которого пошло красными пятнами.
– Не знаю. Я сам не очень понял. Какая-то хитрость, вроде бы… Но самое плохое даже не то, что они взяли замок.
– Святой отец, – понизив голос обратился бальи к настоятелю. – Эта баба проповедует крестьянам чистейшую ересь. И люди, наслушавшись ее, покидают свои дома и толпами идут за нею. Вы понимаете, чем это пахнет?? Впрочем, вы сами все услышите.
Бальи позвонил в колокольчик, что-то вполголоса приказал заглянувшему в приоткрывшуюся дверь слуге. Спустя полминуты в комнату вошел, втянув голову в согбенные плечи, маленький худой человечек. Лицо его было исцарапано вдоль и поперек, на скуле красовался набухший кровью огромный синяк. Украшавшая его голову свежевыбритая тонзура, пересеченная крест накрест свежими следами бича, и длинное черное одеяние, когда-то щегольское, а сейчас разодранное и заляпанное засохшей тиной и грязью, выдавали в нем служителя церкви. Был он еще молод, не достиг еще, пожалуй, тридцати, и седая прядь в черных волосах выглядела странно и жутко. Он остановился у порога, переводя маленькие черные глазки то на бальи, то на отца Жоржа, то на коменданта. Больше всего он напоминал сейчас испуганную мышь, осторожно выглядывающую из своей норки. Да, несомненно, человек этот был очень сильно напуган. И нечасто приходилось видеть Гийому Иверу за свою жизнь людей, переживших столь сильный страх.
– Садись, – коротко приказал бальи. Торопливо закивав, тот опустился на стоявший в углу табурет.
– Повтори вот для них, – рука бальи указала в сторону аббата и коменданта, – все, что ты уже рассказал мне.
– Зовут меня, мме-мессиры… – каждое слово давалось ему с видимым трудом – Пьер К – кене. – Я, с позволения вашей милости… кх-х, буду причетник в церкви замка С– сен – кхе-кхе-йе… – горло человечка издало что-то вроде хриплого кваканья, и он замолк, хватая ртом воздух. С досадой хмыкнув, бальи извлек из под стола флягу и протянул причетнику. Тот с жадностью принялся хлебать вино, однако бальи тут же отобрал сосуд, не позволив слишком долго наслаждаться живительной влагой. Отдышавшись и вытерев дрожащей рукой губы, человечек, собравшись с силами, вновь начал говорить…
…Утром вчерашнего дня на главном донжоне замка Сен-Жерар де Энни затрубили тревогу. Вместе с прочими обитателями замка поднялся на стены и встревоженный Пьер Кене. С первого же взгляда было ясно, что в графских владениях имеет место бунт. Ибо что еще могла означать движущаяся в их сторону толпа в тысячу с лишним человек, о намерениях которых недвусмысленно говорили вилы, топоры и суковатые дубины в их руках. В замке оставалось только шесть десятков солдат: большая часть гарнизона была отправлена графом в его владения, лежавшие на границе с Фландрией, где опять было неспокойно. Само собой, котлов со смолой и кипятком на стенах Сен-Жерар тоже не было, а метательные машины еще прошлой осенью были разобраны и заботливо укрыты от непогоды в подземельях. Однако, хотя обитатели замка и почувствовали себя не очень уютно, страха ни у кого не возникло. Ведь Сен-Жерар всегда считался непреступным, а под стенами его сейчас собралось всего-навсего жалкое мужичье.
Меж тем толпа приблизилась уже настолько, что можно было различить землистые, грязные лица тех, кто явился штурмовать крепость, о которую в прошлую войну обломало зубы отборное воинство герцога Лотарингского. Высунувшись из бойницы старший сын графа, двадцатидвухлетний Арно де Энни(сам граф лежал тяжело больной), грозно осведомился: что им здесь надо, и приказал, чтобы они немедля убирались прочь, предварительно связав и выдав зачинщиков, иначе висеть им всем на стенах вниз головой. И тут же получил стрелу в щель забрала.
Через мгновение на стены обрушился настоящий ливень смерти. И лучники, прятавшиеся до времени среди толпы, оказались на удивление меткими. Стрелы и арбалетные болты влетали во множестве в бойницы, почти не давая возможности вести ответную стрельбу. Вскоре почти половина защитников, среди которой оказались и все командиры, были убиты и ранены. Но этого причетник уже не видел, поскольку был среди тех, кто унес прочь смертельно раненого юношу и все оставшееся время провел вместе с замковым кюре, который пытался утешить как мог, графиню и ее дочерей, рыдавших возле метавшегося в агонии тела их сына и брата. Поэтому сам он не видел того, что произошло потом, и узнал об этом только из разговоров мятежников. А случилось вот что. Пока оставшиеся без командиров солдаты почти все собрались на западной стене, часть нападавших скрытно подобралась с другой стороны, быстро навела через ров наплавной мост из принесенных с собой бочек, бревен и досок, после чего были закинуты на стену веревки с крючьями. Должно быть, часовые выставленные с той стороны, были перебиты стрелами или случилось еще что – нибудь, но это осталось Пьеру неведомо. Взобравшись наверх, нападавшие легко преодолели второй пояс стен и после краткой яростной схватки, в которой пали почти все защитники, открыли ворота и опустили мост. Ревущая толпа оборванцев ворвалась в замок. Никаких подробностей этого боя причетник так же сообщить не мог – увидя бунтовщиков во дворе замка, он, совершенно потеряв голову от ужаса, принялся метаться, как заяц, по залам и коридорам, среди такой же напуганной, ничего не понимающей челяди.
Комендант невольно потряс головой. Странное, назойливое ощущение того, что все происходящее сейчас уже было с ним когда-то, путало мысли и мешало вникнуть в суть того, что говорил Пьер Кене.
Нервная речь причетника словно уплывала куда-то, отдалялась, как будто он говорил о чем-то незначительном и не имеющем касательства к нему.
Сделав усилие, он заставил себя вновь сосредоточиться на рассказе Кене.
Его, вместе с мажордомом и еще несколькими старшими слугами, схватили, вытащили во двор, немилосердно колотя и, скрутив, швырнули на землю. После этого о них на какое-то время забыли. По всему двору валялись раздетые изрубленные тела защитников, и собаки слизывали текущую из ран кровь. Здесь же, у галереи, под охраной мужиков с вилами сгрудилось полтора десятка связанных как куры, израненных пленных.
Тем временем, мятежники учинили во взятом замке какой-то безумный шабаш. Они резали гобелены и ковры, сдирали со стен драгоценные занавеси и кусками их обматывали грязные босые ноги. Они крушили и ломали резную мебель, били стеклянную посуду, дубинами разнесли в пыль витражи, привезенные из Венеции – предмет гордости хозяев. Многие справляли нужду прямо на инкрустированный деревянный пол. Казалось, бунтовщики стремятся даже не грабить, а разрушать. Во дворе возникла драка из-за золотой и серебряной утвари замковой часовни – ее рубили на мелкие куски топорами.
Отец Жорж, по ходу рассказа становившийся белее и белее, истово перекрестился.
От мужчин не отставали и женщины. Целая толпа галдящих баб окружила выкинутые на радость им из окон сундуки, где хранились дорогие платья, и казалось, вилланки вот-вот вцепятся друг другу в волосы, не в силах поделить господские тряпки.
Мимо него проволокли кричавших и плачущих хозяйку замка и ее дочерей. За ними тащили жестоко избитых, почти голых графа – он уже еле дышал, вместе с младшими сыновьями. «Пусть посмотрят!» – гоготали мужики. А какая-то женщина вцепилась графу в окровавленную бороду с воплем: «Будет тебе, ублюдок, право первой ночи!».
Отовсюду слышались вопли насилуемой прислуги, пьяные выкрики и песни: новые хозяева Сен-Жерар принялись опустошать его обширные винные погреба. Вновь вспыхнула драка, на этот раз за лошадей и коров, стоявших в хлевах Сен – Жерар, но дюжина крепких мужчин с тяжелыми палицами быстро восстановила порядок, проломив кому-то череп. С донжона сбросили кюре и нескольких приставов; потом подняли на вилы управляющего (в тот момент Пьер Кене решил, что пришел и его смертный час). Но самое страшное ожидало его впереди.
– Клянусь вам, клянусь, – жалобно бормотал причетник. Я…я не смогу про это рассказать как должно… Это надо было слышать и видеть…
Гомон сборища вдруг затих, как по мановению руки чародея, и в наступившей тишине послышался стук копыт. Во двор Сен-Жерар де Энни въехала на белоснежной лошади молодая, необыкновенно красивая женщина, одетая в длинное белое платье. Голова ее была непокрыта, и распущенные волосы цвета темного золота ниспадали на плечи.
Все кто был во дворе, опустились разом на колени, протянув к ней руки… Слушая сбивчивый, местами невнятный рассказ причетника, комендант лихорадочно пытался понять: в чем же дело, что его так мучает? Откуда это чувство, что он не понял, упустил нечто важное?
Конечно, все сейчас услышанное было само по себе странно и невероятно. Но все же не настолько, чтобы смутить его, повидавшего и не такое. И, главное, почему ему все время кажется, что подобное уже было с ним когда-то? Предчувствие надвигающейся катастрофы на миг стало почти непереносимым, и он еле сдержался от крепкого словца, которым привык успокаивать нервы.
Глядя на окаменевшие лица коменданта и служителя церкви, де Камдье подумал о том, что всего два часа назад, первый раз выслушав излияния трясущегося от страха коротышки, уже был близок к тому, чтобы принять того за умалишенного. Но когда он уже почти в этом уверился, прибежал один из охранявших городские ворота стражников, сообщивший, что к воротам прискакал человек из замка Буи, твердящий, что сегодняшней ночью он взят взбунтовавшимися крепостными, ведомыми какой-то женщиной, а все его обитатели перебиты. Из его плеча торчал обломок стрелы, красноречиво подтверждавший истинность его слов, а значит, и рассказа Пьера Кене.
– Они приветствовали ее как – простите, святой отец – как посланницу самого господа Бога, они рыдали… Лица у них были… А когда она начала говорить… Они… как будто сама Дева Мария… – всхлипнул причетник, не в силах больше вымолвить ни слова: его горло перекрыл тяжелый комок, зубы отстукивали барабанную дробь. В это мгновение он вспоминал ее голос, голос от которого замирало сердце и холодела душа, голос необыкновенно красивый, свободно льющийся, чистый и высокий. Голос, в котором звучали все соблазны ада… или рая? Голос, наполненный неимоверной, непредставимой силой… Состояние его в эту минуту неведомым образом передалось слушателям. Ни один из них, кстати, ни разу за время рассказа не перебил говорившего.
У коменданта знакомо и нехорошо шевельнулось в груди. Недоброе предчувствие ощутимо укололо сердце. Что-то во всем этом было не так, определенно не так.
Он встряхнул головой, отгоняя это пренеприятное ощущение.
«Что это со мной? Что-то вроде знакомое. Заболел я что ли?»
– Она, – кое как справившись с собой продолжил причетник, – изрекала хулу на короля, на рыцарство, на церковь, говоря, что они все служат Антихристу, предались ему всей душой и ведут христиан к гибели…
И они, став на колени, поклялись, что пойдут за ней, куда угодно, и не опустят оружия пока… пока… не смею повторить это… пока она не сядет на трон, а все ее враги не погибнут… – причетник умолк, слезы полились из глаз. Слишком много страшного случилось за этот день, тем более для него – мирного человека, всю свою жизнь прожившего в тишине, покое и сытости под крылом богатых и могущественных людей, пересидевшего войны и смуты за неприступными стенами, даже ни разу не взявшего в руки оружия.
Несмотря на все его мольбы о пощаде, все слова о том, что он никому из них не делал зла, его, избив и отхлестав кнутом, швырнули в колодец. Должно быть, после всего, что с ним случилось, Господь сжалился над ним. Он не утонул, не потерял сознания и не захлебнулся, хотя, падая, несколько раз сильно ударился головой о каменную кладку, и воды в колодце, по счастью, оказалось лишь по грудь. Сброшенные следом за ним несколько увесистых булыжников также не причинили ему вреда. И, наконец – воистину промысел Божий: именно в этот колодец выходил подземный ход, один из трех имевшихся в замке. Как на пределе сил втянул готовое уже расстаться с душой тело в узкую щель хода, как в непроглядном мраке, отпирал засовы выходившей на глинистый обрыв двери, замаскированной под корягу (когда-то, этот ход показал ему погибший на его глазах жуткой смертью кюре), он почти не помнил. Затем он чудом – воистину чудом, потому что толком и ездить верхом не умел – поймал бродившего поблизости мула, сбежавшего из разоренных замковых конюшен. Потом – сколько прошло времени причетник не имеет представления, но солнце уже заходило – животное сбросило его и, еле живой, он побрел куда глаза глядят. Он шел всю ночь и под утро рухнул совершенно без сил у ворот Вокулера…
…Комендант вдруг почувствовал, как по всему телу разливается ледяной холод.
Он внезапно понял, что означает это неотвязное чувство, вспомнил, почему знакома ему эта пульсирующая боль за левым ухом. Дневной свет стремительно заволокла мутная багрово красная дымка.
Совсем как тогда под Байонной… Нет, сейчас гораздо сильней… Насколько же сильнее!! Неужели смерть?! Проклятое бабкино наследство!
…Волна боли, словно чья-то тяжкая лапа сдавила голову, разламывая череп. В глазах потемнело. Тело вмиг налилось свинцом, и кровь, тяжело проталкиваемая сердцем по жилам, словно обратилась в вязкую ртуть.
…О, черт, как же жжет затылок, словно в череп вонзился раскаленный железный прут!
– Эй, приятель! Что такое? – голос бальи долетал до него, как из-за каменной стены. На тебе лица нет!
Крепкая рука встряхнула его за плечо
– Прошу прощения мессир де Камдье – что-то… нездоровиться мне, – собственные слова доносились до него как в бреду. – Должно быть, простыл.
Мгла перед его взором рассеивалась. По лицу обильно струился холодный пот, казавшийся густым и липким, внизу живота еще тошнотворно шевелился тяжелый комок, но боль понемногу уходила.
– В общем, так, – заявил бальи после того как за причетником из Сен-Жерара затворилась дверь, – Этот мятеж надо раздавить немедленно, иначе все может кончиться, – он запнулся, с неудовольствием глядя на впавшего, похоже, в полную прострацию аббата, бормотавшего что-то невнятное о колдовстве и кознях нечистого, – очень плохо.
– Вы, святой отец, обдумайте что следует сделать.
– Нужно немедленно известить епископа, – тут же откликнулся поп.
– А ты, почтенный Ивер, поднимай гарнизон: он должен быть готов выступить в любую минуту.
– Что? – спросил комендант, изо всех сил пытавшийся взять себя в руки.
– Ты что, не слушаешь меня?! – резко повернулся в его сторону бальи.
– Нет, мессир, я только хотел спросить… – ээ – весь гарнизон или…
Что за вопросы? – Камдье даже не скрывал недовольства. В конце концов, – кто здесь комендант – ты или я?
Действуй, одним словом, и не мешкай.
* * *Назвав, в сердцах, претендента на руку своей дочери пащенком, старый вояка погрешил против истины, и надо сказать преизрядно. Шевалье Филипп де Альми происходил от вполне законного, хотя и уже третьего по счету брака своего отца, барона де Альми, сира Граньяна. То обстоятельство, что покойный барон был человеком весьма небогатым, равно как и то, что Филипп был четвертым по счету его отпрыском только мужского пола, а к тому же у него имелось еще шесть сестер, и определило его судьбу. Уже в шестнадцать лет он покинул ветхий кров родового замка и отравился искать счастья. За пять лет, прошедших с того дня он успел поучаствовать в двух больших войнах, быть посвященным в рыцари, получить две раны и посидеть в тюрьме за избиение королевского чиновника.
Ошибался почтенный воин и относительно намерений шевалье. Безусловно, пышные прелести юной золотоволосой красавицы Хелен занимали немалое место в его голове. Но на этот раз Филипп был по настоящему влюблен, и влюблен настолько, что лишь ее видел своей женой. Однако от того, чтобы немедленно сделать ей предложение, его удерживали некие весьма существенные обстоятельства. Смущало его вовсе не простое происхождение избранницы – это-то как раз мало его беспокоило: не он первый, не он последний. Все дело было в том, что шевалье страдал тем трудноизлечимым недугом, коим страдало множество знатных, равно как и не знатных людей: у него совершенно не было денег.
Семейство его по понятным причинам помочь не могло, богатых родственников, даже дальних, не имелось, а барон де Боле, у которого служил шевалье, сам сидел по уши в долгах.
Стыдно сказать – даже на приличную свадьбу денег не сыскать; ему и продать-то нечего. Даже доспехи, которые он носит, – и те не его собственные, а одолжены сюзереном. Да и сколько за эту ржавь выручишь? Десять золотых – и то хорошо. Есть, правда, еще конь, которого он выиграл прошлым летом в кости у проезжего рыцаря. За него давали, не торгуясь, двести ливров, только Филипп не расстанется со Шмелем и за две тысячи.
А на что он будет жить с молодой женой? Неужели придется поселиться приживалом у тестя? Одна только мысль об этом причиняла Филиппу истинные муки. Или вернуться в родной дом? Старший брат, конечно, не прогонит, но что его там ожидает? Бедность, жидкая похлебка на обед и ужин; скандалы с ростовщиками, ежедневное брюзжание матери – вот уж у кого происхождение Хелен вызовет истерику… Нет, такая жизнь не для него.
Поневоле тут позавидуешь папаше Гийому: и жалованье худо-бедно, а получает, и добычи должно быть прикопил. Что за жизнь – хоть в монастырь уходи! И почему бы Хелен не оказаться дочерью богатого купца?!
Его невеселые мысли не могло разогнать даже то, что только сегодняшним утром ему украдкой от отца, удалось-таки перемолвится парой словечек с Хелен, и назначить ей свидание в церкви, в шестом часу вечера.
Размышления шевалье де Альми, которым тот предавался в корчме у городских ворот, за кружкой яблочного вина, были прерваны появлением корпорала[2] из замка Боле, с повелением срочно явиться на службу. По выражению лица старого Барнабе шевалье понял, что дела плохи. Быстро допив сидр, и швырнув на стол монету – предпоследнюю между прочим, он вышел вон.
* * *Информационно-логический блок № 8111-као-004 – Белый.
Дополнительная информация, затребованная ответственными исполнителями, о состоянии фактотума. Ретранслируемый сигнал развернут частично. Коэффициент развертки -2 стандартные единицы. Радиус первичного воздействия – 30 стадий. Отмечена спорадическая инверсия 7 и 8 подсистем в 4 регистре, значение 20 единиц вниз от оптимума в пике. Активностные характеристики носителя – в норме; реакция двойника полностью адекватна; сцепление – общее 0,97, внутриментальное-0, 91. Фрактальность 0, 0177 (в пределах Н-константы). Пропускная емкость дубль – канала 0,2 от необходимого значения. Хрональная энтропия при межфазовом переходе отсутствует. Начато формирование основного ретранслирущего блок – канала.
* * *Комендант вышел за ворота дома бальи и, пройдя не больше двадцати шагов, остановился – силы совершенно оставили его.
Страха не было. Вместо него на дне души колыхалась мутная тоска, мешая собраться с мыслями. Без удивления он почувствовал, как дрожат руки. Взгляд его упал на виселицу, возвышавшуюся на площади над помостом из неструганных досок.
«Не долго же ей пустовать», – отрешенно подумал Гийом, и, собравшись с силами, побрел куда глаза глядят.
Вот значит оно как…
Он вдруг явственно вспомнил свою бабку, старую бретонку Иможен, рано увядшую, хоть и с явными следами былой красоты, на дне черных глубоко запавших глаз которой прятался тщательно таимый неизбывный испуг. Вспомнил, как однажды еще будучи совсем маленьким, увидел, как она достала откуда-то из тайника старинные амулеты, покрытые непонятными письменами и ни на что не похожими, но нагонявшими невнятную жуть изображениями, и шептала над ними что-то на своем языке.
Вспомнил и слова деда, когда он будучи в сильном подпитии, повздорил из-за чего-то с матерью, и обозвал ее, а заодно и явившегося на шум своего старшего сына, дядьку Эжена, проклятым ведьминым отродьем. После чего добавил, что он, должно быть, погубил свою душу, связавшись с язычницей. Дед потом наорал на маленького Гийома, когда тот, мучимый любопытством, простодушно спросил, почему это он обзывал бабушку язычницей и ведьмой, ведь она верит в бога и часто ходит в церковь?
«Никогда! – рычал дед, тряся потерявшего дар речи Гийома за шиворот, – никогда не мог сказать я о своей добродетельной и богобоязненной жене такой гадости! Ты просто по малолетству не понял ничего, вот и лезет в голову всякая чушь!». Дед размахивал кулаками над головой плачущего внука, обещал выпороть нещадно, если еще хоть раз что-то подобное услышит, а в глазах его был все тот же страх. Много позже Ивер поймет причину его.