Кольцо князя-оборотня

Ведьма

Сентябрь

Андрей поселился в моей квартире. А еще у меня появилась цель. Я должна жить и исправить ошибки прошлого, спасти Валюшу. Мое дитя страдает в аду – я была беспечна и самолюбива, я даже не крестила дочь, отобрав у нее Рай. Я во всем слушалась мужа… Нет, не мужа, человека, с которым я жила во грехе, ведь мы не венчались.

Теперь к разговорам добавились молитвы, долгие часы стояния на коленях… Сначала я плакала, когда тело, разламываясь от боли, требовало сменить позу, но мой наставник показывал фотографию дочери, и слезы высыхали. Боль – это очищение.

А в сентябре Андрей предложил уехать.

– Есть одна обитель… – сказал он. – Даже не обитель, а так, поселение истинно верующих людей, которые, отринув блага мирские, ищут путь к спасению.

– И я могу?

– Можешь, только, Анастасья… если, конечно, достанет в тебе решимости и веры.

– Хватит.

– И я верю, – он ласково коснулся щеки. – Вступая в обитель, ты должна отказаться от нажитого в жизни предыдущей. Готова ли ты на такой шаг? – В глазах Андрея плескалось… нечто. Ожидание? Сомнение? Жадность? Нет, мое странное чувство протеста – происки Диавола. Я не поддамся. Я буду сильной и сумею…

– Я согласна.

Мне показалось, будто Андрей вздохнул с облегчением. Нет, конечно, показалось!

Охотник

Ноябрь

– Егор Мстиславович, успокойтесь! Раньше думать надо было! – седовласый капитан стукнул кулаком по столу. Он тоже нервничал, хотя, в отличие от Альдова, пытался держать себя в руках. А Егор не мог. Не мог успокоиться и поверить, что его кинули, как лоха. О пропавшем «ПМ» он даже и не вспомнил – ни сейчас, ни много дней спустя.

– Или вы сядете, или я закрою вас на пятнадцать суток.

– За что? – Угроза подействовала. Еще живы были воспоминания об обезьяннике, куда Альдова засунул патруль, повторять эксперимент не хотелось.

– За хулиганство. Вы мне стул сломали, а мебель, между прочим, казенная.

– Я куплю… – начал было Егор и замолчал на полуслове. Купит. Как же он купит, если в кармане пусто. Он и буханку хлеба купить не в состоянии, не то что стул. Бомж. Странно было думать о себе как о человеке без крыши над головой.

– Что касается финансовых дел… Полагаю, у вас есть неплохие шансы отсудить квартиру, сделка была совершена под давлением, так что нанимайте адвоката и вперед.

– А Юля?

– Юлия… Не хочу вас обманывать, но… Шансов найти девочку почти нет.

– Почему?!

– Не кричите, пожалуйста, – попросил капитан. – Вы просто не представляете себе размеров проблемы… Вы ведь даже не способны вспомнить название общества, в котором состояла ваша супруга.

– Церковь…

– Какая церковь? Знаете, сколько их? Да каждая или почти каждая секта себя к церкви причисляет. Может, записи остались? Книги какие-нибудь? Может, ваша супруга упоминала о каких-либо «святых местах»? Говорила, что собирается уехать в «общину»?

– Нет. – Не упоминала, не оставляла, не говорила… В последние месяцы они с Томочкой вообще не разговаривали, потому как любое самое безобидное замечание приводило к ссоре.

– Значит, никаких зацепок… а девочка ваша, скорее всего, в какой-нибудь общине, которая с одинаковым успехом может быть и на Урале, и в десяти километрах от Москвы. Это я образно говорю. Россия велика, и деревень заброшенных хватает – живи не хочу.

– А учет… Регистрация…

– Какая регистрация, Егор Мстиславович, кому надо их регистрировать? Приезжают в деревню молодые ребята, восстанавливают пару домов и живут – вот вам и община. А то и новые поселения возводят. Но со старыми проще, там и дома есть, и коровники – только работай.

– Но зачем?

– Бизнес. У вас, например, фирму отобрали. А есть те, кто добровольно отписывает свое имущество в пользу общины, это одно. Ну, и взрослый здоровый человек, работающий бесплатно, «за идею», – хорошее приобретение. Это два. Хозяйство подымается, доход приносит. Просто, как все гениальное. Ну, есть еще побочный доход…

– Какой? – Не то чтобы Егору хотелось знать, чем именно промышляют сектанты, но он должен иметь хотя бы приблизительное представление, куда попала его дочь.

– Работа в городе – уборщицы, грузчики, дворники, ничего серьезного или ответственного, чтобы, не дай бог, не привлечь внимания. Милостыню просят опять же. Проституция…

– Что?

– То, что слышали, – капитан вздохнул. – Не хотелось бы вас пугать, но явление не такое уж и редкое. Во многих сектах сексуальная свобода является неотъемлемой частью учения. Тяжелее всего приходится детям…

– И Юля?

– Не знаю.

– И что мне делать?

– Для начала я бы посоветовал вам решить финансовые дела – девочку вам в любом случае не вернут, поэтому не вижу смысла отдавать еще и бизнес. Второе – найдите знакомых жены. Перетряхните вещи, и ее, и дочери, возможно, повезет, и узнаете что-нибудь полезное. Ничего не выбрасывайте – любые бумажки, имена, даты, названия – все пригодится. Наши ребята, конечно, посмотрят, но вы лучше знаете привычки вашей жены… И последнее. Егор Мстиславович, если вам станет что-то известно, не пытайтесь больше действовать самостоятельно. Эти люди – опасны. Сегодня они вам укол сделали, а завтра пулю в лоб пустят. А вместе с вами и девочку уберут, просто на всякий случай, чтобы вопросов не возникло, понятно?

Ищейка

Ноябрь

– Нет, ну ты видел, до чего сектанты оборзели! – возмущался Сергеич, Васютка возмущению внимал и старшему не перечил, за что Сергеич Васютку уважал. Впрочем, уважал – это сильно сказано, Сергеич просто снисходил до общения с новичком, да и что ему еще оставалось делать, когда других желающих выслушивать длинные Сергеичевы монологи не находилось.

– Представляешь, одного бизнесмена тут развели, как лоха. А мужик-то не мальчик, конкретный, я тебе скажу, мужик, серьезный, а туда же… – Сергеич выцарапал из кармана пачку «Примы». – Будешь?

– Не, спасибо, у меня свои. – Курить Сергеичев горлодер Васютка не собирался.

– Ну, как хошь.

Сизый дым поплыл по кабинету, в горле запершило, и Игорь поспешно достал свои сигареты, впрочем, не особо надеясь перебить «ароматы» «Примы».

– Так что там, с сектантами?

– Да ничего, – махнул рукой Сергеич, – сделали, как пацана. Этот горе-бизнесмен все время своим бизнесом занимался, а жена тем временем со скуки в религию ударилась, где ей мозги и промыли. Мадам, забрав дочку, сбежала, предположительно к сектантам. Ну а те через пару денечков, когда нервишки у мужика добела раскалились, позвонили и, пообещав вернуть девочку, договорились о встрече. Дальше – совсем интересно…

– Побили?

– Да ну, побили… это ж народ образованный, интеллигентный, и схемы у них тонкие. Встретили по высшему разряду, поговорили по душам. По словам потерпевшего, разговор шел один на один, то есть вроде как по-честному, ему выдвинули ультиматум – либо бизнес, либо дочь.

– И согласился?

– А то ж, куда он денется, дочка – она ведь дороже имущества, подписал все бумаги как миленький.

– А просто дать по шее, чтобы собеседник раскололся?

– Говорил, что сначала думал, что этот… переговорщик вроде как только посредником был. Да и тронь парламентера, так на девочке отыграются. Сам понимаешь, рисковать при таком раскладе не с руки, так что бизнесмен наш послушно подписал все бумаги и собрался домой, ждать девочку.

– Дождался? – в принципе спрашивал Васютка лишь для поддержания беседы.

– Даже не доехал. Сказал, будто потерял сознание в машине, а очнулся на лавке в парке, его там патруль подобрал, думали, пьяный.

– А он?

– Его какой-то дурью накачали, чтобы, значит, не мешал имущество реализовывать, три дня из памяти начисто.

– А девочка?

Сергеич лишь развел руками:

– Будем искать… Ох, чувствую, повесят на меня этого бизнесмена, а на фига? Чего я сделать-то смогу, когда этих сектантов развелось. Нечего было жене попустительствовать, делом надо было занять, чтобы у бабы на дурости всякие времени не оставалось. А то он натворил, а нам, значит, разгребай…

Ведьма

Сентябрь

Мы выехали на рассвете. Было тяжело осознавать, что больше я сюда не вернусь. В предрассветный час окна казались грязными и грустными, но Андрей не позволил мне попрощаться, наверное, боялся, что я, в слабости душевной, сверну с выбранного пути. Зря. Я твердо все решила.

Ехали долго. День и еще день – ночевали в машине, было неудобно, холодно и немного страшно, но Андрея такие пустяки не волновали. Прочитав короткую молитву, он заснул, а я лежала, вглядываясь в густую черноту за окном, и пыталась понять, что же, собственно говоря, происходит. Нет, я не сомневалась в правильности выбора, просто безотчетный страх и желание вернуться.

Я ни слова не сказала Андрею о своих сомнениях, а он не стал задавать вопросы, слишком поглощен был дорогой. Андрей остановил машину у высоченного забора, сложенного из толстых неошкуренных древесных стволов, и посигналил. Ворота медленно распахнулись, пропуская автомобиль во двор.

– Стой здесь, я скоро. – Андрей ушел, а я, прижавшись к теплому боку автомобиля, рассматривала свое новое пристанище. Здесь мне обещали покой и возможность замолить грехи. Да, нужно думать о том, что, когда я замолю грехи, душа Валюшки попадет в рай, а не о том, что это место похоже… Я даже не знаю, на что оно похоже. Кособокие деревянные постройки, тянущиеся друг к другу, точно больные деревья в поисках опоры, неестественно зеленая трава, голодная собака, не спускающая с меня настороженных желтых глаз… Слава богу, Андрей вернулся раньше, чем я окончательно передумала здесь оставаться. Он пришел не один.

– Сестра Виктория, – Андрей легонько подтолкнул меня в спину, – знакомьтесь, это – сестра Александра.

Хмурая толстуха, обряженная в строгое коричневое платье, кивнула. Я же не могла оторвать взгляд от черных кругов от пота под мышками, они казались воплощением грязи земной, тогда как я ехала сюда с надеждой оказаться в раю. А эта женщина никоим образом не походила на ангела Божия. У сестры Виктории было красное лицо, черные усики над верхней губой и три подбородка, подпираемые коричневым воротничком.

– Сестра Виктория помогает новеньким влиться в нашу общину. Слушай ее, и все будет хорошо…

Я надолго запомнила его слова, я повторяла эти слова как заклинание и верила в них с той же силой.

– Удачи тебе, сестра-послушница. Да пребудет мир в сердце твоем. – Андрей церемонно поклонился.

– Да пребудет, – пробасила сестра Виктория. – Идем.

Я оглянулась на Андрея – тот ободряюще улыбнулся. Все будет хорошо, отозвалось в сердце. Теперь – я уверена – все будет хорошо. Я заслужила мир.

Я получила мир.

– Ну, – сестра Виктория недовольно засопела, – давай двигайся, а то ишь, еле ноги переставляит.

Бурчание этой женщины показалось мне забавным, она была такой земной… Приземленной, а моя душа жаждала полета…

– Улыбается, улыбается, а чего улыбаться-то? Все вы смеетеся, не ведая, что для грешников геенна огненная пасть свою отворяит! Смех – есть зло, след диавольский, знак, что не чиста душа твоя… Грешна… Грешна ты перед лицом Его! – Сестра Виктория ткнула в меня жирным пальцем. – Кайся! Ибо раскаявшиеся достигнут Царствия Божия!

Смех умер. Я снова забыла. Забылась. Ничего, я исправлюсь. Я заслужу Царство Божие. Обязательно.

К вящему неудовольствию Федора, Алексей держался в седле даже лучше, чем он, граф Луковский, которого благородному искусству верховой езды обучали лучшие наставники. И конь у дикаря был почти так же хорош, как Нерон.

– Значит, остаться решили? – поинтересовался Алексей. Эхо дробной пылью разлетелось по болотам.

– Пока да.

– Потом поздно будет, – предупредил варвар, пришпоривая жеребца. Нерон, раздраженный присутствием соперника, гневно заржал и попытался вырваться вперед, не привык он в хвосте тащиться. Отпустить бы его, пусть бы птицею пролетел, ветром пронесся, продемонстрировал стать да силу, но нельзя, не время, местность незнакомая, болота, топи, тут без проводника не обойтись.

Вчерашний ужин затянулся за полночь, дело было не столько в обилии еды, сколько в разговорах. Эльжбета Францевна расспрашивала Федора о покойной матушке, с которой состояла в близком родстве. Ядвига интересовалась столичными сплетнями и столичной модой, Алексей и тот живо обсуждал вопросы политики, удивив Луковского живым умом и довольно обширными знаниями. Одна лишь Элге хранила молчание, точно беседа ну совершенно ее не занимала. А в конце трапезы Алексей вызвался показать гостю окрестности. Что ж, от подобного предложения грешно отказываться.

Выехали на рассвете. Алексей был мрачен и зол, да и Федор чувствовал себя неуютно – всю ночь он не спал, вслушиваясь в завладевшую Урганскими топями черноту. Ему казалось – стоит закрыть глаза, и он вновь услышит тот завораживающий, тоскливый, словно холодный осенний дождь, вой.

Ведьмин рог. Ведьмин лес. Ведьмино болото.

– Что вы сказали? – Алексей остановил коня и, спешившись, пояснил: – Дальше лучше пешком. Тропинка узкая, а конь у вас к нашим местам непривычный. Ведьмин рог заинтересовал, Федор Андреевич?

Луковский молча последовал примеру дикаря. Земля под ногами пружинила, а каждый шаг отдавался в ушах мерзким хлюпаньем.

– Загадочная вещь, этот Ведьмин рог! – Алексей бодро шагал вперед, не обращая внимания ни на хлюпанье под ногами, ни на сизое, затянутое тучами небо. Того и гляди дождь начнется.

– Вроде и понятно, что все эти истории про оборотней – не более чем сказки крестьянские. А стоит услышать собственными ушами, так и верить начинаешь и в рог, и в оборотней, и в ведьм. Вы, Федор Андреевич, с тропинки-то не сворачивайте, да и коня крепко держите, чтобы не вырвался ненароком. Тут аккуратно надо, слева и справа – трясина. Вот, кстати, глядите.

Алексей остановился. Федор сначала не мог понять, куда ему следовало глядеть, потом увидел. Шагах в десяти по левую руку серая шкура болота вдруг треснула, разошлась в стороны, выставляя напоказ жидкое нутро буро-зеленого цвета. Над трещиной медленно, словно через силу, рос белесый пузырь. Достигнув полусажени в поперечнике, пузырь лопнул. Запахло серой и еще чем-то незнакомым, но гораздо более вонючим. Нерон испуганно заржал и замотал головой, пытаясь вырваться и убежать. Шалишь. Кое-как успокоив животное, Федор спросил:

– Что это было?

– Газ болотный, – пояснил Алексей. Его конь, в отличие от Нерона, стоял спокойно, видимо, привык к подобным явлениям. – Там, внутри, газам тесно, вот они наружу и рвутся. Как увидишь такой пузырь, знай – трясина.

– Ядовитый? – От гадкого запаха слезились глаза.

– Да вроде нет, хотя кто знает. Крестьяне полагают, будто там, под землей, ведьмы зелья дурные варят, а пузыри эти – с зелий тех дым.

– Куда мы идем?

– В Воронино. Тут рядом. Тоже, между прочим, ваша вотчина. Всего деревень три, небольшие, небогатые, но какие уж есть. Эта ближе всех. Если пешком идти, нужную тропу зная, то совсем быстро обернуться можно. Элге через день бегает.

– Одна? – удивился Федор. Он еще мог придумать объяснение столь частым визитам, но факт, что молодая девица «бегает» в деревню одна, без сопровождения – а Луковский не видел в доме никого, кто мог бы сопровождать Элге, – осмыслению не поддавался. И ее брат так спокойно об этом говорит!

– Ей так сподручнее.

– А Эльжбета Францевна разве не запрещает?

– Запрещает, конечно, да только за ней разве уследишь. Элге у нас птица дикая, вольная.

– Они с сестрой совсем не похожи друг на друга.

– Не родные потому что, – отозвался Алексей.

Тропинка вилась узкой девичьей лентой, потерянной среди зарослей сухой осоки и белого мха. Федор начал уставать, но признаваться и уж тем более просить об отдыхе не собирался. У него еще раньше появилось подозрение, что Алексей выбрал эту дорогу специально, желая продемонстрировать заезжему гостю, насколько тот слаб и неприспособлен к жизни на болотах.

– Ядвига – родная дочь Эльжбеты Францевны, а Элге – воспитанница, ее матушка у цыган выкупила и растила вместе с Ядей.

– А вы? – Вопрос был крайне неприличен, но вполне соответствовал и месту, и характеру Алексея.

– Я? Я тоже не родной. Мой отец женился на Эльжбете Францевне, будучи вдовцом. Эльжбета Францевна – единственная мать, которую я знаю и которую люблю. Потому всякий, кто задумает каким-либо образом причинить матушке вред, будет иметь дело со мной.

Это было предупреждение, откровенное и не прикрытое маской вежливых слов и изысканных выражений. Что ж, так, пожалуй, даже лучше.

– Похвально. Надеюсь, мой приезд не причинил неудобств?

– Что вы, вам все безумно рады.

Федор не поверил.

Тропа вывела на дорогу, грязь и вода остались за спиной, и конские копыта весело застучали по твердой, укатанной до состояния камня земле. Раздражение улеглось, более того, Луковский ощутил прилив симпатии к дикарю, когда тот сообщил, что дальше можно и верхом.

До деревни добрались споро. Федор и сам не знал, что именно он ожидал увидеть, но, во всяком случае, не черные, наполовину вросшие в землю дома, с окнами, затянутыми какой-то мутной пленкой, неприятной даже на вид. Во дворах грязь, похожая на то давешнее болотное нутро, в грязи, суетливо разгребая желтыми лапами землю, колупаются куры. Заборы худые, дырявые и некрашеные, поражающие своей убогостью и никчемностью, такой забор не то что на коне перескочить – перешагнуть можно. Где-то на окраине трубно замычала корова, и взбудораженная ревом грязно-белая курица, суматошно захлопав короткими крыльями, бросилась под копыта Нерону. Конь взвился на дыбы, и Федор, расслабившийся и уверенный, что уж в деревне-то ему ничего не грозит, вылетел из седла прямиком в пахнущую навозом и болезненной осенней плесенью грязь.

– Черт!

Проклятая несушка замерла аккурат перед самым лицом Луковского, в круглых птичьих глазах плескался живой ужас, красный гребешок подрагивал, дрожали и грязные перья на тощей шее птицы.

– Пшла вон!

Федор поднялся, чувствуя себя последним дураком, а курица, вытянувшись в одну худую белую линию, истошно заорала. Этот ее крик окончательно вывел Федора из равновесия. Тварь издевается над ним, тварь… Додумать он не успел, сзади грохнул выстрел, и несчастная птица взорвалась красно-белым шаром. К горлу подступила тошнота. Белые перья, кровь и черная, словно уголь, словно вороново крыло, словно волосы Элге, земля.

– К беде! – Алексей спешился. – Плохая примета, когда курица петухом кричит.

– Что?

– Примета, говорю, плохая. Беду кличет, в какую сторону заорет, в ту и беда явится. – В руке дикаря дымился револьвер. – А еще говорят, будто они на ведьму указывают. Или ведьмака.

Федор с отвращением посмотрел на птичье тельце. Какие ведьмы, какие ведьмаки, он по горло уже сыт местными сказками, и Алексей хорош, вместо того чтобы Нерона поймать, по курам стреляет. Варвар потер тонкий шрам над левой бровью и, вздохнув, поинтересовался:

– Не ушиблись?

– Нет. Не подскажете, где здесь можно умыться?

Луковский уже смирился с тем, что костюм безвозвратно испорчен, но вонючая корка земли на руках раздражала неимоверно. Надолго ему запомнится эта поездка. Умываться пришлось ледяной водой, чуть мутноватой и странно пахнущей, пить такую Федор не осмелился бы, а вот для мытья вполне сгодилась. Местный староста отнесся к появлению нового хозяина совершенно равнодушно, а его жена, дородная и некрасивая женщина, отрядила мальчишек ловить Нерона.

– Волки не беспокоили? – поинтересовался Алексей у старосты. Тот лишь вздохнул. Видать, к волчьим набегам здесь успели привыкнуть и переживали их точно так же, как издревле переживали недород, ранние заморозки или засуху.

– Что на этот раз?

В отличие от Федора, которому все было внове, варвар в деревне чувствовал себя точно рыба в воде. Вроде и повода для гордости особого не имеется – хозяйством пристало заниматься управляющему, а человеку происхождения благородного надлежит лишь контролировать этого управляющего, чтобы вконец не проворовался – а все одно злость разбирает.

Староста Алексеев вопрос обдумывал долго, пережевывал, точно табак, и эта его неспешность окончательно выбивала из равновесия.

– У Маланьи-вдовы, – наконец соизволил ответить мужик, – кобеля порвали. Хороший был кобель, справный, брехливый токмо. А у Афанасия корову зарезали, он в дом загонять не стал, и без коровы-то развернуться негде, в хлеву же крыша совсем худая. Я ему говорил, так не послушал же, а теперь плачется…

Староста покосился на Федора, по всему было видно, что мужик ждал от нового хозяина каких-то действий, а Луковский совершенно не представлял, как ему надлежало действовать. Подумаешь, корова, ну, сожрали, и Господь с ней, не человек же.

– Пусть Афанасий завтра подойдет, я Митрофану скажу, чтоб денег дал. Только предупреди, если и новую не убережет, то придется ему деньги возвращать. Понятно?

Каждое слово Алексея староста встречал важным кивком, лохматая борода, цвета сухого болотного мха, подрагивала в такт.

Когда наконец мальчишки привели Нерона, голова Федора уже трещала от разнообразных сведений, начиная со строительства мельницы и заканчивая распашкой каких-то дальних лугов. Больше всего Луковского донимала непонятная и неприятная осведомленность Алексея в местных делах и собственная, его, Федора, беспомощность. А еще староста почтительно величал варвара князем, и преданно заглядывал в глаза, точно собака, признавшая хозяина единожды и на всю свою недолгую собачью жизнь.

Плевать на старосту. Плевать на всю эту деревню вместе с ее домами, заборами, безумными курами, которые безо всякого повода бросаются под копыта коню. Федор придирчиво осмотрел Нерона, мальчишки говорливой стайкой замерли в отдалении, видать, мучило любопытство, хотелось поглядеть, как барин с конем управляться станет.

– Домой? – Алексей цыкнул на мальчишек, и те с раздражающе-радостным визгом прыснули в стороны.

– Княже, – староста вышел к воротам и, поклонившись до земли, совсем тихо, Луковский едва расслышал сказанное, добавил: – Вы уж накажите, чтоб больше не ходила. Боятся ее люди, как бы беды не случилось.

– Вот ты и следи, чтобы не случилось! – рявкнул Алексей. – Для того старостой поставлен!

Назад возвращались по дороге, вышло и в самом деле дольше, но не в пример удобнее. Кони резво неслись вперед, а Федор обдумывал, как объяснить дамам – ежели его кто увидит – свой непрезентабельный вид. Ну не рассказывать же, в самом-то деле, о глупой курице и позорном падении из седла. Алексей всю обратную дорогу мрачно молчал, а вопрос Луковского о последней просьбе старосты просто проигнорировал.