Дикие берега любви: Приключения четырех аристократок в Османской империи и других странах Ближнего Востока

Первый светский сезон Изабель прошел блестяще. Она дебютировала на альмак-балах[8] и приглянулась многим молодым холостякам, оценившим как ее красоту, так и происхождение. Изабель была статной блондинкой с прекрасной фигурой, а еще принадлежала к роду Арунделлов – это сглаживало то жуткое обстоятельство, что приданого у нее не было. Изабель осыпали комплиментами, которые она принимала с равнодушием. Зря мать и тетушки убеждали, угрожали и умоляли ее проявить интерес хоть к кому-нибудь. Мисс Изабель (в кругу родных – Киса) вынашивала другие планы.

Среди цыган ее прозвали Дейзи, то есть «маргаритка», и она стала желанной гостьей во всех таборах, осевших в лесах и пещерах Эссекса. Одна из новых подруг Изабель, самопровозглашенная цыганская баронесса Хагар Бертон, на прощание составила ей гороскоп и записала предсказание на цыганском языке. Изабель не могла его прочитать, но дорожила этим подарком, а содержание выучила наизусть, что сильно повлияло на ее выбор жизненного пути:

«Переплыв море, ты окажешься в одном городе с тем, кто предназначен тебе Судьбой, но об этом не узнаешь. Ты столкнешься со всеми мыслимыми и немыслимыми препятствиями. Обстоятельства сложатся так, что ты сможешь воссоединиться с суженым, лишь проявив всю свою смелость, силу и ум… Ты будешь носить имя нашего табора и гордиться этим. Ты станешь подобна нам, но возвысишься над нами. Жизнь твоя будет состоять из странствий, перемен и приключений. Ты и твой суженый – одна душа в двух телах: ни жизнь, ни смерть не разлучат вас надолго. Покажи этот гороскоп мужчине, за которого соберешься замуж. – Хагар Бертон».

Однако это предсказание, пропитанное запахом костра и несшее с собой загадочный дух кочевников, живших за гранью закона, было столь же неприемлемо для золотой молодежи из лондонских салонов, сколь эта молодежь – для самой Изабель. А потому она хранила его в тайне, послушно посещала балы и оставалась равнодушна к высшему свету.

Светский сезон подошел к концу, а с ним угасли и надежды Арунделлов выдать дочь замуж с первого захода. Следовало перегруппироваться и начать готовиться к следующему году. Семейство отправилось в Булонь – прибежище для обедневших членов английского общества, среди которых встречались как представители высшего света, так и особы с сомнительной репутацией. При этом эти две категории изгоев предпочитали держаться друг от друга подальше.

В городе были как оживленные улицы, так и тихие прогулочные аллеи, но скучные и предсказуемые Арунделлы, разумеется, предпочитали унылую неспешность.

Изабель, отличавшаяся типичным английским высокомерием, свойственным девушкам ее возраста и происхождения, оказалась за границей впервые. Конечно, в ее представлении эта «заграница» не имела ничего общего с желанным легендарным Востоком, а была всего лишь примером всей остальной Западной Европы, которая находилась за пределами Англии. По мнению Изабель, любая точка на карте Европы была жуткой дырой с отвратительной кухней и толпами иностранцев. В своих дневниках мисс Арунделл отзывалась о французских домашних блюдах не иначе как о «стряпне, которую у меня на родине даже собакам постеснялись бы подать». Словом, состояние Изабель сильно отличалось от того блаженства дальних странствий, которое, несмотря на экстремальные условия, она ощутила много лет спустя, отправившись вместе с супругом в сирийскую пустыню. Ту жизнь она станет называть «святой, торжественной и сумасбродной».

В Булони Изабель, как и ее сестры, пристрастилась к курению отцовских сигар, хоть и находилась под неусыпным контролем матери. В мемуарах она писала:

«Люди постоянно спрашивали: "Почему это девочки Арунделл такие бледные? Наверное, слишком много танцуют". Увы! Как раз отсутствие таких вот невинных развлечений и толкнуло нас на скользкую дорожку».

Арунделлы провели в Булони два года. Два года экономии и праздного ожидания. Прогулок по набережной с мамой. Ненавистного вышивания в гостиных и подглядывания за щеголями, мелькавшими в магазинчиках на Гран-Рю. Изабель попадались на глаза беззаботные семьи отставных офицеров на половинном жаловании, соломенные вдовы, чьи мужья подолгу пропадали в Индии, участвуя в военных кампаниях, молодые повесы из благородных семейств… О последних Изабель с ноткой мечтательности писала: «Явно, что они проворачивают какие-то темные делишки с деньгами». Должно быть, подобная рутина душила Изабель, ведь она рвалась к «необузданной жизни за рамками всех законов» и жаждала быть не такой как все – добраться до далекого, недостижимого Востока.

Сохранять надежду ей помогал гороскоп, составленный Хагар… А пока Изабель коротала время за чтением «Танкреда», курением отцовских сигар и ведением дневника. Она запечатлела на его страницах свой идеал – образ таинственного любовника, который однажды появится, и тогда предсказание цыганки об одной душе в двух телах наконец исполнится. Изабель точно знала, чего хочет:

«Мой идеальный мужчина должен быть ростом около 180 сантиметров и не иметь ни грамма жира. Плечи и грудь у него широкие, мускулистые – он сильный, совсем как Геракл. Смуглый брюнет с высоким лбом, брови нахмурены от постоянных раздумий, глаза большие, черные, глубокие – потонуть можно, и обязательно длинные ресницы. Он и солдат, и настоящий муж. Такой привык повелевать, привык, чтобы ему повиновались… Он, так же как и я, превыше всего ценит свободу и великодушие и не приемлет предрассудков… Ему чужда суетность, ложная совестливость и чопорность – о чем бы ни шла речь. Он один из тех всемогущих мужчин, которые ведут других за собой, – гений с нравом вождя».

Вот он – романтический идеал, главный герой и защитник из любовных романов, какие были популярны до эпохи Уиды[9], образец мужественности и желанный суженый для Изабель, полной кипучей жизненной энергии.

«Только за такого я и выйду. Я лелею этот девичий миф (да, я знаю, что это миф), потому что он на самом деле о Боге. Я смотрю на звезду, которую Хагар окрестила звездой моей судьбы, на Утреннюю звезду. Где-то там, наверное, и обитает мой земной Бог, ведь кажется, что такому идеалу нет места на нашей планете, и отыскать его здесь невозможно…»

Так, поставив крест на своем будущем – к лучшему или к худшему, – Изабель вернулась в постылое настоящее. Но однажды все изменилось: в один прекрасный день, гуляя с сестрой по бастионам, Изабель встретила свою Судьбу, и что самое удивительное – сразу это поняла. Вот как она описала момент первой встречи:

«В тот день перед нами предстало видение из моих грез. Ростом 180 сантиметров, широкоплечий, стройный, мускулистый, волосы темные, черные брови четко очерчены. Лицо его было смуглым и обветренным, с правильными арабскими чертами. Густые черные усы, которые спускались почти до подбородка, обрамляли упрямо поджатые губы. Позже один умный друг написал, что у него "лоб Бога и челюсть дьявола". [Интересно, понял бы Суинберн[10], что это его Изабель как бы невзначай окрестила «умным другом»? – Прим. авт.] Но больше всего привлекал внимание пронзительный взгляд его сверкающих темных глаз с длинными ресницами. В выражении его лица было что-то дикое, гордое, но вместе с тем меланхоличное. Улыбался он так, будто делал это через силу, и почти на все смотрел с нетерпеливым презрением. Одет он был в короткое потрепанное пальто черного цвета, а толстую тяжелую трость нес на плече, будто караульный – ружье».

Сравните перечень этих колоритных черт с тем идеалом, который Изабель столь скрупулезно описала в дневнике двумя годами ранее, и вы сразу поймете, что незнакомец и правда оказался воплощением мечты. Он направился в ее сторону с мрачной грациозностью Хитклиффа[11], перед которой наша викторианская барышня, конечно же, не могла устоять.

«Он взглянул на меня так, будто за одно мгновение разглядел самую мою суть. [Подумать только! Разумеется, ни один из близоруких болванов на лондонских балах так бы не смог! – Прим. авт.] Я была совершенно очарована. Когда он чуть отошел, я повернулась к сестре и прошептала: "Он на мне женится"».

Тем смуглым демоническим незнакомцем оказался не кто иной, как Ричард Бертон. Изабель ни на минуту не сомневалась: встретились они потому, что им двоим суждено исполнить предсказание цыганки. На следующий день наши герои, конечно же, снова случайно встретились в том же месте. Конечно же, Ричард пошел вслед за девушками и, достав кусочек мела, написал на стене бастиона: «Можно с вами поговорить?» – и положил мел рядом. «Я взяла мелок, – вспоминает Изабель, – и написала в ответ: "Нет. Матушка разозлится". Мама и вправду обо всем узнала и разозлилась, и нас с сестрой принялись стеречь пуще прежнего».

Для Изабель эта встреча была сродни божественному откровению о том, что ее романтические мечтания были не напрасны. Идеальный мужчина, возлюбленный из ее грез, необузданный чужестранец из арабских краев не просто существовал – он жил, дышал с ней одним воздухом и даже заметил ее! Через неделю после судьбоносного явления Бертона произошло формальное знакомство. Изабель услышала его имя, и пророчество Хагар обрушилось на нее с новой силой: «Переплыв море, ты окажешься в одном городе с тем, кто предназначен тебе судьбой, но об этом не узнаешь… Ты будешь носить имя нашего табора и гордиться этим».

«В тот момент я больше ни о чем не могла думать, – писала Изабель. – Я посмотрела на него украдкой – и наши взгляды встретились. Глаза у него были цыганские, они смотрели отрешенно, будто сквозь меня. Он был первым человеком в моей жизни, который умел так смотреть, пусть и не принадлежал к цыганскому племени».

Шли дни, и Изабель, сраженная любовной горячкой, «краснела и бледнела, пылала и леденела, страдала от головокружений и обмороков». Раздосадованные родители девушки, не догадываясь об истинной причине недомогания, вызвали врача, который пришел к выводу, что у пациентки несварение, и прописал соответствующее лечение. Но Изабель, как впрочем и всегда, поступила по-своему. Она выбросила таблетки в камин и, несмотря на все переживания, продолжила верить и в предсказание цыганки, и в свою судьбу. Свободное время она теперь посвящала молитвам и тщательному изучению всего, что написал Бертон.

«Как-то раз нам позволили нарушить унылый распорядок жизни. Кузина устроила чаепитие и танцы, куда пригласили многих, в том числе и сэра Ричарда. Он сиял там, словно звезда среди лучин! Это был незабываемый вечер: один раз он пригласил меня на вальс и несколько раз разговаривал со мной. Я сохранила пояс, к которому он прикасался, когда в танце держал руку у меня на талии, и перчатки, сквозь которые его ладони сжимали мои. С тех пор я их больше ни разу не надевала».

Так начались четыре долгих года, полные томлений и надежд. Изабель больше ни разу не виделась с Ричардом, а потом Арунделлы и вовсе уехали из Булони обратно в Лондон. Вскоре после их отъезда Бертон дерзнул отправиться в паломничество в Мекку. Изабель же вернулась к привычной светской жизни, продолжая отвергать выгодные предложения о замужестве. Она достигла совершеннолетия, и к этому моменту преисполнилась уверенности в себе и в своей любви к Бертону: ее дневник теперь сплошь состоял из романтических признаний.

«Неужели мне не суждено обрести с ним покоя, найти в нем любовь и понимание, поделиться с ним своими чувствами и мыслями – в краях, не похожих на эти? Например, в шатре у Рангуна[12], – предавалась она сумасбродным фантазиям, а потом впадала в мистицизм: – Если мы с Ричардом никогда не поженимся, Бог поможет нам встретиться в ином мире, и разлука станет нам не страшна. Мы предназначены друг для друга».

Изабель уже было не остановить. Но пока ей приходилось бездействовать и томиться дома, как и подобает благовоспитанной викторианской барышне, и это ее ужасало. Сама того не понимая, она влюбилась не только в самого авантюриста, но и в его полную приключений жизнь. Она часто с завистью писала о вольных странствиях Ричарда, о том, как легко приспособилась бы к такой жизни: «Засуха, лишения, боль, опасность – все ради любви к нему… Некоторые женщины, кажется, рождены для скитаний с котомкой за плечами…»

О доблестных походах Ричарда судачили все чаще, и Изабель наверняка было мучительно слушать эти рассказы, пока она, его родственная душа, продолжала покорно выполнять постылые женские обязанности, томясь в доме на Монтегю-плейс.

«Думаю, у нас с сестрой всяких развлечений и перемен в жизни не меньше, чем у других наших сверстниц, но мне все кажется скучным. Как бы я хотела объехать весь мир в скоростном поезде. Боюсь, если останусь дома, то просто сойду с ума».

Терпение Изабель постоянно подвергалось испытаниям. Едва Бертон совершил паломничество в Мекку, как исчез где-то в Индии. Книга о Мекке в одночасье сделала его знаменитым, но он не стал возвращаться в Англию, чтобы искупаться в лучах славы. Изабель молилась, мечтала о встрече, гордилась его успехами, но и тосковала, прячась за образом пышущей здоровьем юной красавицы. Она была высоким, крепким созданием, румяная, с золотисто-каштановыми волосами, пышной грудью и манящими голубыми глазами. Сохранился ее юношеский портрет: овальное лицо с тяжелым подбородком, аристократически крючковатый нос, тонкие губы поджаты, как у чопорной мисс, а не у страстной юной девы, какой она была на самом деле. Общее мнение было единодушным: все отмечали ее стать, а вот красавицей называли лишь некоторые. В мемуарах современников Изабель неизменно предстает как безупречно одетая, обворожительная, сиятельная и элегантная барышня.

Из Индии Бертон устремился в новый опасный поход. Изабель с гордостью и ужасом читала, что он возглавил экспедицию в абиссинский Харэр. Туда, как и в Мекку, не решался ступить ни один белый человек. Но Бертон переоделся арабским торговцем и все-таки пробрался туда. Ричард всегда питал слабость к маскарадным костюмам. Предположу, что его тяга к перевоплощениям как раз и приводила ко всем тем острым шуточкам и эпатажу, а также попыткам примерить на себя личину дьявола, которые так скандализировали публику. На Западе это лицедейство изрядно подмочило его репутацию. Викторианская Англия содрогалась от отвращения, стоило ей столкнуться с показным бесстыдством и куражом Бертона. Но на Востоке это приносило свои плоды. Бертон знал десятки диалектов, прекрасно говорил на фарси, хинди, арабском – или любом другом языке, необходимом для маскировки, а также умел преображаться не только внешне, но и внутренне. Все эти таланты не раз выручали его из беды.

Приключения Ричарда были столь же захватывающими, как сцены из «Тысячи и одной ночи», которую он позже переведет. Рассказ Бертона о паломничестве в Мекку стал одним из величайших произведений о путешествиях. Но среди сухих фактов, которые беспристрастно перечислял Ричард, красной нитью проходила другая сюжетная линия, повествующая о вкусе к жизни и восточном лукавстве. Это, должно быть, тревожило Изабель. Бертон описывал конфликты, которые разрешались не на дуэлях, а во время застолий и обильных возлияний; бурные празднества после Рамадана; свои самые успешные роли – персидского торговца (желанного гостя во всех гаремах) и врача (тоже дамского угодника). Увы, Ричард не мог остаться жить на оживленных базарах, которые просто обожал.

Однажды, купив плащ, какие носят все паломники, пересекающие пустыню, Бертон запрыгнул в седло и отправился в Мекку. Над ним раскинулось «небо, безжалостное в своей незапятнанной облаками голубизне, и ослепляющее солнце пронзало его своими лучами. Огненное дыхание самума облизывало пески. Он оказался в том жутком краю, где прохудившийся бурдюк или заноза в копыте верблюда сулили неминуемую гибель в бесплодном уголке земли, кишевшем дикими зверями и не менее дикими людьми». О, как сильно Изабель жаждала разделить с избранником все эти опасности, с какой страстью впитывала каждое слово его путевых заметок, охваченная и восторгом любви, и завистью… Конечно же, она была той самой женщиной, рожденной для скитаний с котомкой за спиной!

Notes