Лапочки-дочки из прошлого. Исцели мое сердце

Глава 5

Константин

– Папуля плоснется и налугает нас, – слабый шепот напоминает шум волн.

Прохладные брызги касаются ног, капли ложатся на ногти и стекают по ступням. Видимо, шторм усиливается – и вода добивает выше. К рукам. По тыльной стороне ладони пробегает ветерок. Пальцы покалывает, словно после онемения.

Немного щекотно. Слегка похоже на массаж. Но за четыре года я четко уяснил две истины: тишина – признак беды, а первое впечатление всегда обманчиво.

Нехотя разлепив веки, некоторое время неподвижно лежу, уставившись в потолок. Пытаюсь по солнечным зайчикам определить, который час, а по собственным ощущениям – что со мной делают.

– Наругает. Зато опоздает и не уедет в свою идиотическую ферму, – второй голос звучит вкрадчиво, заговорщически. А ладошки поглаживают и похлопывают предплечье, будто гипс мне накладывают.

Не помню, чтобы я руки ломал. Впрочем, вся неделя выдалась такой насыщенной и тяжелой, что пронеслась как в тумане, вытянув из меня последние соки. Еще дочки капризами добили: требовали маму. Понимаю, что им ее не хватает. И рано или поздно они должны были задать этот вопрос. Но я пока не придумал, какую сказку сочинить для них. Ведь как объяснить, что их мать – обыкновенная дрянь?

– Юридическую фирму, – поправляю машинально. Осторожно разминаю затекшую шею, приподнимаю голову с подушки, дергаю рукой, шевелю ступнями и пытаюсь на ощупь определить, что там копошится у меня в ногах.

– Папу-улька, плосну-улся? – нараспев тянет Маша откуда-то снизу. С нотками волнения.

– Доброе утро, – виновато произносит Ксюша совсем рядом, где-то под боком.

Улыбка, не спрашивая разрешения, сама растекается по лицу. Но через секунду слетает на пол, а следом за ней чуть не падаю я сам.

– О-ой, – два тонких вскрика сливаются в один протяжный писк. А по ногам разливается что-то вязкое и липкое.

Пытаюсь привстать на локтях, пока под ногами чавкает болото. Балансируя на матрасе, оглядываюсь спросонья, спотыкаюсь о растерянные, но хитрющие взгляды дочек – и постигаю дзен.

Если бы я паниковал и злился каждый раз, когда они что-нибудь натворят, то давно бы или получил разрыв сердца, или обзавелся нервным тиком.

– Замрите, – спокойно, но строго произношу, когда малышки испуганно соскакивают с матраса и шлепают босыми ножками по паркету.

Топот резко обрывается. Значит, послушались, а мне можно перевести дыхание. И оценить масштаб утренней катастрофы.

Прежде всего, ищу телефон и, обнаружив его под подушкой, провожу грязным пальцем по дисплею. Оставляю фиолетовый след. Судя по консистенции, это пятно от масляных гипоаллергенных красок.

– Не так страшно, – бубню себе под нос, пока девочки ждут приговора. – Отмоется, – фокусирую взгляд на циферблате. – А это уже хуже, – сдавленно добавляю и прочищаю горло.

Покосившись на дочек, застывших, как морские фигуры, я невольно издаю хриплый смешок. Они в таком возрасте, когда каждую фразу воспринимают буквально. И это мило. Было бы… Если бы я не проспал сигнал будильника!

– Зачем телефон спрятали? – предполагаю, что это их рук дело. И, судя по вытянувшимся мордашкам, попадаю в цель.

– Звонил громко, – признается Ксюша. – Чтобы ты поспал, – отмерев, ковыряет пальчиками веснушки на руках.

– Папуля, давай выходной? – Маша взмахивает светлыми, почти незаметными на солнце, но длинными ресничками.

Укоризненно покачав головой, рискую перевести внимание на кровать. Простыни испачканы красками и залиты мутной водой, в которую малышки макали кисточки. Вокруг разбросаны какие-то бумажки, клей, палитра, тюбики с блестками…

Что ж, набор для детского творчества наконец-то пошел в дело. Это плюс. Дети развиваются.

– Выходные у меня будут на выходных. А сегодня мне надо на работу, – задумчиво отвечаю, слышу разочарованные вздохи дочек и выпрямляюсь.

С опаской осматриваю свои руки и ноги. Левое предплечье и правая щиколотка в наклейках. В жестких волосках увязли блестки, отчего кожа переливается на свету. На ногтях – разноцветные отпечатки пальцев.

А вот это все, конечно, минус…

СПА-процедуры, маникюр и педикюр – ол инклюзив за какие-то полчаса. Девчонки постарались на славу. Тем не менее, все исправимо.

Поэтому невозмутимо зеваю и потягиваюсь.

– Отомрите и марш в ванную, – киваю дочкам, и они, понурив головы, плетутся к двери.

Кое-как вытерев руки и ноги о постельное белье, сгребаю его вместе с «орудиями преступления» – и несу узел в стирку. Хотя, наверное, следовало бы сразу в мусорку. Но такими темпами я скоро без вещей останусь.

– Папуль, ты злой? – дует губки Маша, когда я ставлю ее под теплый душ прямо в пижаме.

– Ты нас больше не лубишь? – шумно всхлипывает Ксюша, следуя за сестрой.

Обе так испачкались, пока меня «апгрейдили», что придется их купать. Хмыкнув и пожав плечами от безысходности, я набираю ванну.

– Я огорчен вашим поведением, – иначе формулирую фразу Маши. – Но это не повлияет на мое отношение к вам. Я вас всегда буду любить, – произношу абсолютно искренне, но, наверное, недостаточно эмоционально.

С каждым годом я все больше напоминаю робота, действующего по заданной программе. Работа-дом-дети. На эмоции не остается сил. Но дочкам хватает даже моей скупой нежности, чтобы взвизгнуть, похлопать в ладоши и броситься мне на шею.

Обнимаю двух крошек, наклонившись, прижимаю их к груди, поглаживаю по спутанным кудряшкам. И, несмотря на хроническую усталость, чувствую прилив энергии.

– Извини, пап, мы больше не будем, – хором выдают мои маленькие "батарейки".

Ухмыляюсь недоверчиво. Будут. Еще не раз. И придумают что-то более изощренное. Потому что они дети. Которым остро не хватает внимания.

– Надеюсь, вы сегодня будете слушаться няню, – манипулирую ими, взывая к еще не затихшему чувству вины. Срабатывает. Дочки активно кивают, шаркают ножками и строят из себя ангелочков. Ну-ну. Надолго ли хватит?

Пока мои лапочки плещутся в воде, беру специальные детские гели и шампунь. Пришлось повозиться, чтобы подобрать средства, не вызывающие сыпь. Но даже их наношу немного.

Выполняю привычные действия, а в голове целый рой мыслей. Думаю, как успеть в офис и распланировать свой день. Прикидываю, каких клиентов я обязан принять лично, а кого вполне могу сплавить на ребят. И вопрос не в статусе или финансовом положении того, кто обратился к нам за помощью.

Я выбираю только самые сложные дела, которые меня заинтересуют. И где надо пободаться, чтобы восстановить справедливость. Остальные – распределяю между подчиненными. У меня работает команда профессионалов, которым я доверяю…

Впрочем, нет. Лгу. Я давно никому не верю на все сто процентов.

– А вечелом пойдем гулять? – договаривается Маша, и его голосок тонет в шуме фена, которым я бережно подсушиваю непослушные кудри.

– Зависит от вашего поведения, – многозначительно тяну.

– А в кафе поедем? – уточняет Ксюша.

– Туда, где мама, – звучит от них обеих. Обычная фраза поражает меня разрядом тока. И, на мгновение поддавшись вспышке гнева, я выдергиваю вилку из розетки.

Напряженно смотрю в каре-зеленые глаза малышек, наполненные надеждой. И не могу издать ни звука – в горле отравляющая горечь.

Звонок домофона становится моим спасением, отсрочив неизбежный разговор. Возможно, когда-нибудь я буду к нему готов. Но пока…

– Ярослава Ивановна приехала, – вывожу дочек из ванной. – Она досушит вам волосы и сделает хвостики. А папе собираться надо, ладно?

Приседаю рядом с ними, беру крохотные ладошки в свои лапы. Сжимаю бережно.

– Ла-адно, – с грустью соглашаются Маша и Ксюша. Я должен уделять им больше времени, но и деньги зарабатывать нужно. Чтобы у моих детей было все, что только ни попросят.

– Вот и умницы, – шепчу с улыбкой и целую обеих в щечки.

Передаю самое дорогое, что у меня есть, в надежные руки Ярославы Ивановны. Той самой женщины, которая оказалась рядом с нами в сложный период. На протяжении четырех лет она поддерживает меня и помогает с дочками. Хоть и устала сидеть с ними целыми днями, но отказать не может. Сколько бы я ни пытался найти ей замену или хотя бы помощницу, но все мимо. Ни одна няня не вызывает у меня доверия. Сплошные выдры и бестолочи.

– Доброе утро, Константин Юр… – звонко приветствует меня Ярослава Ивановна, но осекается, изучив мой «разукрашенный» внешний вид. Конец ее фразы теряется в добром смехе. – У вас, я смотрю, оно было очень добрым.

– Ничего страшного, – отмахиваюсь. – Я в душ. Займетесь лапочками? – киваю на растрепанных девочек в ярких махровых халатиках.

– Конечно, – приобнимает их за плечики, а я чувствую легкий укол ревности. – Сейчас мы переоденемся, позавтракаем и будем заниматься…

– А мутики? – возмущаются обе, пока няня уводит из их на кухню.

– Разбаловал вас папа! А мультики после занятий, – она остается непоколебимой, хотя я бы сдался быстро.

Дочки крутят мной, как хотят. Только им двоим я это позволяю. Пусть делают со мной, что пожелают. Мои сокровища. Мой смысл жизни.

Проводив их тоскующим взглядом, я с трудом заставляю себя подняться в комнату. Привожу себя в порядок – и едва не рычу, когда раздается телефонный звонок.

Начальство не опаздывает, а задерживается. И я миллион раз говорил подчиненным присылать мне сообщения, а не трезвонить, когда я дома с детьми.

Уволю того, кто посмел ослушаться четкого приказа. Настроение у меня соответствующее!

Скользнув взглядом по дисплею, мрачно свожу брови.

Неизвестный номер. Какого хрена?

– Воскресенский, – важно бросаю в трубку.

– Кость, привет, это я. Узнал? – голос из прошлого на миг парализует. – Я хотела бы увидеть… вас.

– И кто это? – бросаю небрежно и холодно.

Прислушиваюсь к себе: ничего. Совсем. Пусто внутри. Даже злости не осталось.

Ни-че-го.

Зажав телефон между плечом и ухом, невозмутимо поправляю манжеты рубашки. Замечаю на белоснежной ткани слабый фиолетовый отпечаток пальца. Моего. Когда и где я в это влезть умудрился? Я же все отмыл. Себя, комнату, пол. Вроде…

Окидываю хмурым взглядом помещение, цепляюсь за крохотные следы на тумбочке и перевернутый тюбик краски под ней. Значит, упустил.

– Да черт, – сокрушенно выдыхаю себе под нос, забыв, кто ждет моего ответа на другом конце линии.

Зыркнув на циферблат часов, понимаю, что времени в обрез. Не успеваю даже рубашку сменить. Затираю пятно влажными детскими салфетками. Выбираю запонки, которые смогли бы частично прикрыть размытый след. Застегиваю их на ходу, пока спускаюсь по лестнице.

– Не делай вид, что не знаешь меня, не поверю, – слышу, как стерва усмехается. Самонадеянно, уверенно, будто ждет, что все станет, как раньше, а я по щелчку ее пальцев вновь превращусь в любящего мужа. – Нельзя запрещать родной матери видеться с детьми. Ты ведь не такой, Кость. Я скучаю по ним. Сердце болит. Позволь мне встретиться с моими дочками.

Останавливаюсь в гостиной, врезаюсь пальцами в корпус телефона и, вытянув шею, заглядываю через арку в кухню. Девочки сидят за столом, болтают ножками и смешно морщатся, когда няня ставит перед ними тарелки с кашей. Застыв в неудобной позе, я не свожу с них глаз. Слежу так пристально и настороженно, будто им грозит опасность.

Моторчик лихорадочно крутится в мозгу, перематывая пленку и запуская картинки прошлого. Включаю здравый рассудок, а дикий страх потерять детей заталкиваю в самый дальний уголок души и затаптываю, чтобы не смел больше выползать.

Четыре года назад я все сделал четко. Несмотря на раздрай в голове, дыру в груди и бессонные ночи, я подошел к самому главному делу своей жизни с умом и ответственностью. Даша была лишена родительских прав – она собственными погаными руками подписала отказ. А я сохранил все документы. Официально у Марии и Ксении Воскресенских есть только отец. Так и останется. Навсегда.

Единственное, что может сделать Даша, – манипулировать чувствами малышек, которые все чаще спрашивают о маме. Но я скорее ту рыжую бестию из кафе приведу, чем подпущу к ним тварь, которая их бросила.

– Вы ошиблись номером, – хмыкаю с показным спокойствием. – Здесь нет ничего вашего.

Отключаю телефон и едва не запускаю его в стену. Одергиваю себя в последнюю секунду, потому что перехватываю растерянные взгляды дочек. Выжимаю кривую улыбку, цепляю на лицо маску доброго папочки, когда внутри пляшет дьявол. Отбивает чечетку по моим нервам.

Дрянь! Все-таки сумела вывести меня на эмоции. За каких-то несколько минут. Неудивительно, ведь она знает меня в совершенстве. Изучила все слабые места. Но ошибается в главном: прошло то время, когда я боготворил ее.

Любил? Да, не буду отрицать. Слепо и глухо. Обожал. Готов был пойти на все ради нее. И ведь пошел. После успешного ЭКО таким счастливым себя чувствовал. О Даше заботился. Более того, я гордился ею. Считал такой сильной и смелой, раз она прошла все круги ада. Забеременела, выносила двойню, что для меня было сродни фантастике. Я всегда уважал женщин, которые двигаются только вперед, через преграды, не сворачивая, добиваются своей цели, не отчаиваются.

Но по поводу жены я жестко ошибся. Цели у нас с ней оказались разные. А в сложной ситуации она продемонстрировала слабость и подлость. Если первое я смог бы простить, то второе – никогда.

– Папулька, а цевоваться, – девочки срываются с мест и, несмотря на причитания няни, мчатся ко мне.

Часы бьют восемь раз. Я уже должен быть в компании, а сам еще даже из дома не вышел. Тем не менее, я выделяю время на нашу маленькую утреннюю традицию. Это святое.

Наклоняюсь к лапочкам, аккуратно целую их по очереди в лобики, а потом подставляю лицо. Почти синхронно они чмокают меня в обе щеки. Обнимают за шею, повисая на мне. Подхватываю дочек на руки, подкидываю под аккомпанемент звонкого детского смеха – и мы «летим» на кухню.

Ярослава Ивановна, махнув рукой, оставляет свои воспитательские замашки. С улыбкой наблюдает за нами. Терпеливо ждет, пока мы попрощаемся.

– Так, вы не балуйтесь, – стараюсь подкрутить строгость в своем голосе на максимум. Судя по смеху няни, получается неубедительно. – А вы… если что, звоните. Как обычно. Подниму трубку, несмотря ни на что, – напоминаю ей.

– Злоупотреблять не буду, Константин Юрьевич, – оценивающим взглядом пройдясь по мне, она смахивает что-то с лацканов пиджака, приглаживает их, а потом поправляет воротник.

– Вы будто и моя нянька. По совместительству, – ухмыльнувшись, приобнимаю ее в знак благодарности.

– Да вам бы она тоже не помешала, – тянет с непонятной мне тоской. Списываю ее тон на усталость. – Не нашли никого мне в помощь? Девочки растут, такие непоседы. Я не успеваю за ними.

– В процессе, – отстраняюсь. – Ищу. Я бы определил их в частный детский сад, но сами понимаете…

– Нет-нет, – активно размахивает руками. – Кто там за ними следить будет и питание контролировать? Замучаетесь сыпь выводить и скорую вызывать. Тьху-тьху, не дай бог, – суеверно сплевывает через плечо.

– Обещаю, я активно займусь поиском подходящей кандидатуры, – в сотый раз говорю, но не выполняю.

– Ой, – закатывает глаза. Не верит. – Идите уже. На работу опоздали, – буквально выталкивает меня из дома.

Ухмыльнувшись, спускаюсь с крыльца. Направляюсь к парковке – и уже через пару минут выезжаю за ворота, которые автоматически закрываются позади моей машины.

Собираюсь вырулить на дорогу, но перед капотом внезапно появляется чей-то силуэт. Вырастает из ниоткуда, чуть ли не бросается под колеса. Резко торможу и чудом останавливаю машину в нескольких сантиметрах от тупорылой самоубийцы.

– Придурочная, что творишь? – толкнув дверь, выкрикиваю грубо. – Цела?

– Цела, – бубнит в ответ, поднимает какие-то свертки и выпрямляется, отряхиваясь.

Предстает передо мной во всей, мать ее, красе.

Лучше бы сдохла. Хотя тогда бы меня посадили – и мои лучшие ребята не отмазали бы. Нельзя. Пусть живет, но как можно дальше от нас.

– Даша? – уточняю, до последнего надеясь, что она – плод моей воспаленной фантазии. Страшный сон. Галлюцинация.

– А говоришь, не узнал, – тянет уголки губ вверх. Дрожит. Часто дышит, перебирает свои пакеты пальцами и хлопает ресницами.

Боится. Но делает шаг ко мне.

В глазах слабый фитиль. Разгорается с каждой секундой, пока я молчу.

Даша тоже не спешит продолжать разговор. Выбирает стратегию. Оценивает риски. Думает, с какой стороны подобраться ко мне.

Она всегда была умной стервой. На глупую я бы не взглянул. А на этой – сломался.

Не хватило ей моей «любви» четыре года назад, когда я ее без копейки оставил и передал безработному Славину, как чертову эстафетную палочку. Заюзанную, прогнившую и списанную в утиль. Вручил идиоту и пожелал удачи обоим.

Даша забыла, как я умею ненавидеть? Могу повторить.

Но сейчас главное – увезти ее от дочек. МОИХ дочек.

– В машину сядь, – цежу сквозь зубы. – Быстро!

Глава 6

– Кость, я… – рискует пролепетать Даша, когда я трогаюсь с места. Ее тихий, вкрадчивый голос звучит сиреной в моих ушах. Оповещает об опасности.

Резко вылетаю на дорогу, не беспокоясь о том, что пассажирка не пристегнута. Грубо вхожу в поворот. После сдавленного «ой» Дашу впечатывает в дверь. Пакеты падают с ее колен, рассыпаются по салону. Из бумажных свертков вываливаются фрукты и сладости. Не рассматриваю, потому что заранее уверен, что больше половины из того, что принесла Даша, если не все, – детям нельзя. Но ей плевать. Он не узнала о собственных дочках ровным счетом ничего. Потому что не хотела вникать.

Какая-то игрушка случайно ложится на коробку передач – и я смахиваю ее рваным движением, как ядовитую змею.

– Куда? – рявкаю, стараясь не смотреть на Дашу.

Противно находиться с ней в одном салоне. Чувствовать приторный запах ее духов. Слушать мерзкий голосок.

– Что куда? – строит из себя дуру.

Ослабляю ворот рубашки, бью по кнопке, чтобы опустить стекло полностью. Поток свежего воздуха немного проясняет мысли, но ни черта не успокаивает.

– Куда тебя везти? – выплевываю, понимая, что готов сорваться. – Назови адрес, если не хочешь, чтобы я свалил тебя в какую-нибудь канаву в ближайшей роще.

– Кость, ты на эмоциях сейчас, – несмотря на страх и панику, Даша говорит со мной нежно, тихо, обволакивающе, как с психом. Тянет руку, касается пальцами моего предплечья, но тут же одергивает ладонь.

– Адрес, мать твою! – прикрикиваю на нее.

Растерявшись, Даша послушно называет улицу и дом. Какие-то новые координаты. Не Славина. Выкручиваю руль, совершая чуть ли не полицейский разворот. Бывшую опять швыряет по салону, и она, наконец-то, пристегивается. На разбросанные подарки уже и внимания не обращает. Действительно, зачем они ей? Все равно отправятся на свалку.

– Не приближайся к моим детям, – чеканю со сталью в ледяном тоне.

Не отвожу глаз от оживленной трассы. Пристраиваюсь в плотную колонну машин – и веду аккуратнее. Еще не хватало из-за какой-то стервы в аварию попасть.

– Да что с тобой, Кость? – сокрушается она так, будто это я конченый подонок и незаслуженно ее обижаю. – Как зверь, себя ведешь. Да, я ошиблась. Но все имеют право на второй шанс. На апелляцию, – слабо, но начинает манипулировать мной.

– Чего ты добиваешься? – все-таки решаюсь взглянуть в ее наглое лицо. Бледное, без макияжа, с пятнами под глазами. Сейчас на нем застыла маска раскаяния и боли. Но все это показное, как и красивые слова стервы.

– Ничего. Я всего лишь хочу увидеть моих дочек. У них ведь день рождения, – вымученно улыбается.

Признаться, Даша изменилась за эти годы. Похудела, обрезала волосы под каре, одевается проще и удобнее. Впрочем, это объясняется элементарной нехваткой денег. Откуда у Славина столько бабла, чтобы содержать ее? Даша с моей карты тянула, даже когда мы с дочками в клинике за границей были и огромные суммы уходило на реабилитацию. Когда я в долги влезал. А ей все равно было. Тратила, как раньше. Будто ничего не произошло.

Отворачиваюсь, прежде чем взорвусь.

– Неужели вспомнила дату? – хмыкаю зло. – Своих детей ты Славину рожай, а двойняшки не имеют к тебе никакого отношения. Ты сама от них отказалась. Или забыла?

– Не забыла, – тянет с придыханием. – Все эти годы мучилась. Больно так было, что внутри теперь все выжжено. Не могу я без них. Я их выносила, родила. Я мать!

Хреновая заявочка. Ничего хорошего не сулит.

– Ты не мать, не заслужила, – произношу чуть ли не по слогам. – Ты инкубатор, причем не очень качественный.

– Кость, ты мне больно сейчас делаешь, – делает вид, что смахивает слезы. Но я слишком очерствел, чтобы повестись на ее уловки. – Но ладно. Говори, если тебе от этого легче. Я ведь больше так и не смогла забеременеть. А со Славиным мы разводимся.

– Неужели Петька бросил тебя раньше, чем ты успела найти ему замену? – усмехаюсь с сарказмом. – Молодец, быстрее меня сориентировался и распознал твою гнилую сущность.

Торможу на светофоре, вальяжно откидываюсь на спинку кресла, барабаню пальцами по рулю. Усмехнувшись, устало покачиваю головой. Хитрая баба, но предсказуемая. С каждой новой фразой ее мотивы становятся понятнее, как и внезапно вспыхнувшие чувства к детям.

Меркантильная тварь.

– Прекрати, Кость, мне и так пло-охо. Мы с ним расстаемся из-за детей. Я родить ему не могу, а он отцом стать очень хочет. Во-от и… – подвывает, как плакальщица на похоронах. Хотя ритуал надо было провести еще четыре года назад: закопать нашу неудавшуюся любовь и поставить огромный деревянный крест на могиле. Мне казалось, я сделал это, но нет… Воскресла, как зомби. Сидит рядом, разлагается, подванивает. Отравляет воздух, под кожу забраться пытается, кровь заразить. Но прошло то время, когда меня так легко можно было обмануть.

– Бумеранг, дорогая, – хмыкаю, вдавливая педаль газа, когда загорается зеленый свет. – И далеко не последний. После того, что ты сделала, заслуженный.

– Ты мне позволишь дочек увидеть? – сипло спрашивает и подается ближе ко мне. – Хоть на расстоянии?

– Нет, Даша, – неосознанно повышаю скорость до критической отметки. – У тебя нет детей, заруби себе это на носу. Приблизишься к ним – я тебя уничтожу.

– Не пытайся меня запугать, уже ничего не страшно… Ты ведь и так это сделал. Четыре года назад. Ничего мне не оставил. И Славина по миру пустил. Знаешь, как нам тяжело было?

Она шумно вбирает носом воздух и впивается пальцами в лямку сумочки. Брендовой, но не последней модели. Если не ошибаюсь, на мои деньги успела купить, когда мы еще были женаты. Я никогда не ограничивал ее в финансах и не следил, на что она тратит. До того момента как родились лапочки – и нам срочно потребовалась большая сумма.

– Вам? Тяжело? – ору на весь автосалон, и стерва вздрагивает. – Даша, ты не охренела в своем эгоизме? Думаешь, мне зашибись было с двумя младенцами? И по уши в долгах после трат на реабилитацию?

На секунду отвлекаюсь от дороги, чтобы пристрелить нежеланную пассажирку злым, пристальным взглядом. Она серьезно считает себя мученицей?

– Понимаю. И мне так стыдно за то, что я сделала, – плачет, но ее слезы давно для меня ничего не значат. Просто вода. Лишь бы обивку сиденья не замочила, а остальное пофигу. – Я просто испугалась тогда. Роды, больница, этот диагноз. Сломалась. И сбежала от проблем. А Славин… – закрывает лицо руками. – Боже, да он всего лишь оказался рядом в неподходящий момент. Ты за границей, а он… заботился, утешал. Господи, я так жалею об этом. Я все сделаю, чтобы ты меня простил, – внезапно меняет позу и хватает меня за запястье, мешая управлять автомобилем. – Я ведь не прошу меня принять. Не надеюсь на то, что мы сможем быть вместе. Только одно… Дай детей увидеть. Что я должна сделать, чтобы искупить свою вину, а?

Замедляюсь, чтобы не разбиться с этой идиоткой. Ей-то терять нечего, а от меня две маленькие рыжие жизни зависят. Освобождаю руку из цепкой хватки «покойницы». Умерла так умерла. Пусть не пытается повернуть время вспять. Не выйдет. Не со мной.