Сломанный алгоритм бессмертия

Пролог

Что делает человека человеком? Сознание, записанное на сервер – это все ещё «ты» или просто сложная программа? Имеет ли корпорация право удалять «души» бедняков, чтобы освободить место для богатых? И может ли старый, «аналоговый» человек с его хаотичным, нелогичным мышлением победить идеальный, но предсказуемый алгоритм?

Новый Вавилон, 2200 год.

Колония на спутнике Юпитера, разделённая на две реальности. Внизу – грязные уровни для «мясных», тех, кто отказался от вживления нейросетей. Наверху – орбитальные сервера Сити-Нирваны, где после смерти обитают цифровые души богачей – «когито».

Корпорация «Сознание» совершила прорыв: технология аплоада позволяет загрузить личность на сервер и жить вечно в цифровом раю. Но у этого рая есть обратная сторона. Опустевшие тела становятся «Пустышками» – биороботами, которые можно продать, использовать или просто выбросить.

Детектив Илай Ксантос – один из последних «мясных», принципиальный противник нейроимплантов. Железная рука, старый пистолет и сорок лет опыта – всё, что он противопоставляет миру, где смерть стала бизнесом, а душу можно удалить одним нажатием кнопки.

Глава 1: Мясник

Запах был тот самый. Илай Ксантос узнал бы его с закрытыми глазами, даже если бы ему заткнули ноздри и перекрыли воздух. Этот запах въедался в подкорку, в старые нейронные связи, которые он так и не удосужился апгрейдить, оседал там ржавчиной и больше никогда не выветривался. Смесь озона от перегретых полицейских дронов, технического масла, проступившего сквозь бетонный пол, и сладковатой, приторной вони, которую не спутаешь ни с чем другим, – запах смерти, которую не успели убрать до приезда следователя.

Сектор 7-Б, жилой уровень «Гамма», Новый Вавилон. Тридцать седьмой этаж типовой башни-соты, где за тонкими перегородками ютились те, кому не хватило места наверху, но кто ещё не скатился на самое дно, в промышленные трюмы. Место преступления, которое уже через час станет статистикой.

– Осторожнее, господин Ксантос, не наступите! – раздался над ухом тонкий, суетливый голос.

Молодой техник-криминалист, совсем ещё мальчишка с бейджем «Сандерс» на груди и неестественно белыми зубами, которые могла дать только дешёвая стоматологическая матрица, суетился вокруг тела с портативным сканером. Сканер тихо попискивал, выплевывая на голографический экранчик столбцы цифр, понятные только посвящённым.

Илай не удостоил его ответом. Он вообще не любил разговаривать на местах преступления. Он молча стоял над телом, широко расставив ноги, заложив большие пальцы рук за потёртую кобуру, и просто смотрел. Пятидесятилетний мужчина с глубокими морщинами у рта и седыми висками. Его плащ был распахнут, открывая взгляду старый бронежилет второй степени защиты и рукоятку «Грома» – пневматического пистолета, стреляющего титановыми иглами. Оружие, которое считалось музейным экспонатом ещё двадцать лет назад. Но Илаю было плевать на мнение прогресса.

– Кто первый на вызове? – спросил он, не оборачиваясь. Голос у него оказался низким, прокуренным, с хрипотцой.

– Патрульные, – тут же откликнулся Сандерс, обрадованный, что старший заговорил. – Тройка-Девять. Они доложили о несанкционированном проникновении, предположительная попытка грабежа с отягчающими.

– Патрульные, – медленно повторил Илай, смакуя это слово. – Грабёж, значит.

Он наконец с хрустом в коленях опустился на корточки, который тут же заглушил усиленный микрофон его собственного коммуникатора. Тело лежало на спине, неестественно вывернув левую руку, словно человек пытался заслониться от удара.

Мужчина. Лет пятьдесят пять – шестьдесят. Дорогой костюм, серый, в тонкую полоску. На воротничке едва заметная монограмма портного с Верхнего Уровня – Илай разглядел её только потому, что знал, куда смотреть. Ткань не мялась, не выцветала, самоочищалась от грязи. Такие костюмы здесь не носят. Такие костюмы вообще редко носят. Их хранят в климат-боксах и достают только на публичные слушания в Совет.

– Освещение, – бросил Илай через плечо.

Сандерс метнулся к переносному прожектору, усилив яркость. В свете ксеноновых ламп ложь стала видна отчётливее. Костюм за тысячу кредитов. Туфли ручной работы из кожи вакуумного телёнка. И на ногах… Илай прищурился, взялся двумя пальцами за край подошвы и приподнял. Ботинки были дешёвыми. Реплика. Хорошая, качественная реплика, сработанная умельцами на Нижних Уровнях, где за тридцать кредитов тебе сделают копию любой модели, от тапочек до скафандра. Но на подошве, там, где у оригинала стояла микроскопическая голографическая метка производителя, у этой модели была просто выдавлена в резине грубая звезда. Ремонтный ширпотреб.

– Интересно, – тихо произнёс Илай.

– Что именно, господин Ксантос? – Сандерс подобрался ближе, и его сканер противно запищал, наткнувшись на железо в руке детектива.

– То, что миллионер, который одевается у портных с Сатурнианского кольца, носит обувь с толчка, – Илай опустил ногу мертвеца на пол гораздо аккуратнее, чем тот лежал изначально. – Либо он скряга, каких свет не видывал. Либо он не сам одевался сегодня утром.

Сандерс поперхнулся воздухом и уставился на детектива круглыми глазами, в которых читался благоговейный ужас перед дедукцией.

– Вы хотите сказать?..

– Я пока ничего не хочу, сынок, – оборвал его Илай. – Я просто смотрю.

Он перевёл взгляд выше: на грудь жертвы. Рубашка дорогая, запонки платиновые, с гравировкой в виде созвездия Ориона. Лицо спокойное. Удивления нет. Страха нет. Словно смерть пришла к нему не внезапно, а по расписанию.

Илай нахмурился.

– Первичное заключение? – спросил он у Сандерса, не глядя на него.

– Э-э… – техник засуетился, поднёс планшет к лицу. – Предварительный анализ указывает на острую сердечную недостаточность. Фибрилляция желудочков. Возраст, стресс, возможно, скрытая кардиомиопатия. Патрульные решили, что грабители спугнули его, он побежал, сердце не выдержало. Или они просто ткнули его, и он упал. Медики на месте констатировали смерть до их прибытия.

– Патрульные решили, – снова повторил Илай, и в его голосе появилась сталь. – А ты, Сандерс, что решил? Ты же учился на криминалиста, а не в канализации трубы прочищать. Сканер твой что показывает?

Сандерс побледнел под напором этого тяжёлого взгляда. Серые глаза Илая, выцветшие от времени и недосыпа, смотрели на него с такой тоской и усталостью, словно видели насквозь и его самого, и его сканер, и все ошибки, которые тот когда-либо совершит.

– Сканер… сканер фиксирует аномалию, – выдавил из себя техник. – Но я подумал, это сбой. У старых моделей часто бывает в зоне действия мощных передатчиков, а здесь рядом ретранслятор…

– Не думай. Докладывай, – приказал Илай, не повышая тона.

– Зафиксирован всплеск нейро-электрической активности, – выпалил Сандерс. – Исходящий импульс высокой частоты. Такой сигнал мог пройти только через активный нейрокомпьютерный интерфейс. Но у жертвы… – он запнулся и виновато посмотрел на детектива. – У жертвы нет импланта. Я проверил три раза. Даже базового разъёма нет. Он чистый.

– Чистый, – эхом отозвался Илай.

«Мясной». Как и он сам. Человек без нейросети, без чипа, без постоянного доступа к Инфосети прямо в голове. В Новом Вавилоне таких осталось меньше процента. Маргиналы, бедняки, которым не хватило денел на операцию, фанатики-пуританцы, считающие вживление техники в тело грехом… и редкие одиночки вроде Илая, которые просто не доверяли корпорациям копаться у себя в мозгах.И этот чистый мясной лежал здесь с признаками цифрового вмешательства в свою центральную нервную систему.

– Где вещи? – резко спросил Илай.

– Всё на месте, – затараторил Сандерс. – Бумажник, кредитный чип, идентификатор личности. Даже наручные часы, антиквариат, представляете? Мы их не тронули.

– Я спросил не про украшения, – Илай поднялся, и теперь его рост – метр девяносто чистой кости и мышц – навис над щуплым техником. – Я спросил про вещи. Что он держал в руке, когда вы его нашли?

Сандерс моргнул. Потом ещё раз. Его взгляд заметался по телу, словно он впервые его видел.

– В руке? – переспросил он растерянно. – Ничего. Руки были пусты. Левая под телом, правая вдоль туловища. Я сфотографировал положение, всё по протоколу.

– Значит, не нашли, – констатировал Илай.

Он снова присел на корточки, на этот обратив внимание на правую кисть жертвы. Пальцы были сжаты в кулак, но не плотно. Так сжимает руку человек, который умер во сне, – расслабленно. Но Илай заметил то, что пропустил бы любой сканер. На внутренней стороне ладони, у основания большого пальца, остался едва заметный след. Свежий квадратный отпечаток. Словно там, в складках кожи, застряла микроскопическая пыль от дешёвого пластика.

– Он что-то держал, – сказал Илай, скорее себе, чем Сандерсу. – Держал крепко. А потом его пальцы разжали. Кто-то аккуратно забрал предмет. Не вырвал, а именно забрал, разжав ему руку. Или… – он замолчал, разглядывая странную бледность на кончиках пальцев. – Или это трупное окоченение разжало хватку само. Значит, вещь забрали не сразу. Через час-два. Когда он уже начал коченеть, но процесс ещё не завершился.

Сандерс стоял ни жив ни мёртв. Его сканер вторично запищал, сигнализируя о перегреве, но он даже не взглянул на него.

– Но патрульные… они клянутся, что никого не было, – прошептал он. – Место было оцеплено сразу.

– Патрульные, – усмехнулся Илай, и в этой усмешке не было веселья. – Сопляки с табельным оружием и чипами в башке, которые верят всему, что им говорит Инфосеть. Они могли стоять здесь и смотреть прямо на убийцу, но если у того стоял генератор помех или маскировочное поле, их нейросети просто сказали бы: «Здесь никого нет, иди дальше».

Он выпрямился и в последний раз окинул тело взглядом. Элиас Ванг. Филантроп. Бизнесмен. Защитник прав человека. Мясной. Мёртв от цифрового удара, которого не мог получить. Держал в руке предмет, которого здесь больше нет.

– Знаешь, что самое паршивое в нашей работе, Сандерс? – спросил Илай, доставая из кармана плаща мятую пачку сигарет «Кентавр» – ещё один анахронизм, за который его презирали коллеги.

– Что? – выдохнул техник.

– Что в этом городе ложь начинается ещё до того, как ты открываешь глаза утром. – Илай сунул сигарету в рот, но прикуривать не стал. Просто держал её там, жуя фильтр. – Вот этот человек. Элиас Ванг. Он был богат, знаменит. Он жертвовал миллионы на приюты для бездомных. И он носил ботинки с толчка. Он умер от удара, которого не могло быть. И держал в руке то, чего тут нет. Всё в этом деле – ложь. С первой секунды.

Он повернулся и пошёл к выходу, оставляя Сандерса наедине с телом и его тайнами.

– Господин Ксантос! – крикнул вдогонку техник. – А куда вы? Что мне писать в отчёте?!

Илай остановился в дверях, не оборачиваясь. Свет коридора выхватил его силуэт, сделав похожим на статую командора из старой голо-оперы.

– Пиши правду, – бросил он через плечо. – Пиши, что у нас труп с признаками насильственной смерти, вызванной неизвестным цифровым агентом. Что мотив не ясен. Что улики противоречат друг другу. И что начальство через час прикажет тебе стереть это всё и написать «сердечный приступ». Потому что Элиас Ванг был другом корпораций. А друзья корпораций не умирают от убийств. Они умирают от старости в своих постелях, окружённые почётом и почётными некрологами.

Он шагнул в коридор.

– А если спросят, где я, – донеслось уже из темноты, – скажи, что я пошёл искать того, кто посмел нарушить этот порядок.

Глава 2: Наследство

Городской морг Нового Вавилона располагался там, где ему и полагалось располагаться, – глубоко под землёй, на стыке технического уровня «Дельта» и дренажных систем океанического коллектора. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься на четырёх лифтах, два из которых давно не работали, пройти через три герметичных шлюза, призванных сдерживать не столько запах, сколько болезнетворные бактерии, расплодившиеся в тёплых водах подземного моря, и ещё минут десять топать по коридору, где половина светильников разбита, а вторую половину заменяло пульсирующее свечение грибковых колоний, расползшихся по стыкам бетонных плит.

Илай Ксантос любил это место. Здесь, в отличие от верхних уровней, никто не пытался ему врать. Мёртвые лежали смирно, молчаливо предъявляя миру правду, которую при жизни так тщательно скрывали. Их правда была проста и цинична: все они когда-то дышали, любили, ненавидели, копили кредиты на лучшую жизнь, а теперь лежат на титановых столах под ярким светом ламп, и единственное, что их заботит, – это скорость, с которой их внутренности начнут утилизировать.

– Ксантос! – заорали из темноты коридора, едва детектив переступил порог приёмного покоя. – Ты чего припёрся, старая перечница? У нас тут не курилка на вокзале!

Из мутного полумрака, подсвеченного лишь тусклым экраном монитора жизнеобеспечения, вынырнула коренастая фигура главного патологоанатома Нового Вавилона. Доктора Моргана нельзя было спутать ни с кем другим: лысый череп, покрытый сетью капиллярных шрамов после неудачной регенерации кожи, руки в перчатках по локоть, халат, на котором пятна старой крови давно стали частью ткани, и вечно недовольное выражение лица.

– Морган, – Илай кивнул вместо приветствия, не сбавляя шага и направляясь прямо в сектор хранения, куда посторонним вход был категорически воспрещён. – Мне нужен Ванг.

– Кому он нужен? – Морган, кряхтя, развернулся и потрусил за детективом, семеня короткими ножками в стоптанных бахилах. – Труп Ванга уже не твоя забота, Илай. Твоя работа – найти, кто его укокошил. Моя – отправить его на переработку согласно волеизъявлению. Бумаги уже подписаны, печати стоят, адвокаты довольны, фонд счастлив. Всё, поезд ушёл.

Илай остановился так резко, что Морган едва не врезался ему в спину. Детектив медленно обернулся и посмотрел на патологоанатома сверху вниз с тем выражением лица, от которого даже видавшие виды оперативники начинали нервно теребить кобуру.

– Поезд, говоришь? – переспросил он тихо. – Ушёл?

– Ну… – Морган сглотнул и поправил воротник халата, который совершенно не нуждался в поправке. – В смысле, формально он ещё здесь. Но через час его заберут ребята из фонда «Новая плоть». У них фургон припаркован с чёрного входа, уже рефрижератор включили. Так что если ты хочешь попрощаться…

– Я хочу посмотреть, – оборвал его Илай. – На месте.

Морган открыл рот, чтобы возразить, но, встретившись взглядом с детективом, передумал. Он слишком хорошо знал Ксантоса. Знал ещё с тех времён, когда они оба были молодыми и работали в старом госпитале на уровне «Бета»: Морган – интерном, мечтающим о карьере пластического хирурга на Верхних Уровнях, а Илай – оперативником, который расследовал дело о чёрной трансплантологии, и которое в итоге стоило ему карьеры в большой полиции, но зато подарило уважение таких циников, как Морган. Уважение, основанное на простом факте: если Ксантос во что-то вцепился, вырвать эту добычу у него из зубов может только смерть. Да и то не факт.

– Чёрт с тобой, – махнул рукой патологоанатом и зашагал вперёд, показывая дорогу. – Только быстро. У меня там ребята работают, нечего им на посторонних отвлекаться. Процесс, знаешь ли, конвейерный. Задержка в пять минут – и весь график к чёртовой матери.

– График, – повторил Илай, следуя за ним. – Ты говоришь о расчленении человека как о смене деталей на заводе.

– А это и есть завод, – огрызнулся Морган, толкая тяжёлую герметичную дверь с предупреждающей надписью: «Биологическая опасность. Вход только в стерильной защите». – Только сырьё у нас специфическое. Ты вообще в курсе, сколько людей ждут донорских органов? Тысячи. Десятки тысяч. А Ванг был здоров как бык, пока его не грохнули. Печень – огонь, почки – как у двадцатилетнего, роговица, кожа, костный мозг… Это ж целое состояние! Грех такой биоматериал по моргам раскладывать. Сам завещал, умница. Светлая память.

Они вошли в предбанник секции предварительной подготовки. Здесь воздух был тяжёлым, насыщенным формальдегидом, озоном от работающего оборудования и ещё чем-то неуловимо сладковатым. Вдоль стен тянулись стеллажи с инструментами, аккуратно разложенными по стерилизационным лоткам. Пилы, скальпели, распираторы, кусачки для рёбер – весь этот арсенал выглядел до жути буднично.

– Эй, Паршин! – крикнул Морган в глубину помещения. – Притормози с Вангом! Тут детектив пришёл, хочет глянуть на товар перед отправкой.

Из операционной, отделённой от предбанника мутным стеклопакетом, донёсся приглушённый звук работающей пилы. Звук был ровным, уверенным, без намёка на сомнение или паузу. Человек по ту сторону стекла явно знал своё дело и не собирался отвлекаться по пустякам.

– Паршин, мать твою! – рявкнул Морган так, что со стеллажа едва не свалился лоток с зажимами. – Глухой, что ли?

Пила умолкла. В наступившей тишине стало слышно, как гудит вентиляция и где-то далеко, в системе водоотведения, с тяжёлым вздохом переключается насос. Через несколько секунд стеклопакет со скрежетом отъехал в сторону, и в проёме показалась фигура санитара.

Санитар был молод. Очень молод. На вид – лет двадцать пять, не больше. Высокий, тощий, с нездоровой бледностью человека, который месяцами не видит настоящего солнечного света, только лампы дневного спектра, имитирующие рассвет над морем, но море здесь, под землёй, было только одно – бетонное, заполненное формалином. Его руки, оголённые по локоть, были перепачканы чем-то тёмным, почти чёрным в этом освещении. На лице застыло выражение, которое Илай видел тысячу раз у людей, впервые столкнувшихся со смертью не как с абстракцией, а как с работой, – отрешённость пополам с усталостью. Но была в этом лице и ещё одна деталь, заставившая детектива внутренне подобраться.

Санитар нервничал. Не так, как нервничает новичок, которого отвлекли от важного дела. И не так, как нервничает человек, боящийся начальственного окрика. Это была другая нервозность – глубокая, животная, когда взгляд мечется по сторонам в поисках пути к отступлению, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, даже если в руках ничего нет.

– Чего вам? – спросил санитар. Голос у него оказался неожиданно высоким, срывающимся на фальцет. – Я работаю. Доктор сказал, к вечеру надо закончить.

– Доктор сказал, – передразнил Морган. – Доктор теперь говорит, что надо показать товар лично господину детективу. Давай, Паршин, выкатывай стол. Живо.

Санитар – Паршин – замешкался. Всего на долю секунды, но Илай это заметил. Взгляд парня метнулся куда-то в сторону, за спину, туда, где в операционной тускло поблёскивал металлом вскрытый труп. Потом снова вернулся к детективу, и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на панику.

– Там… там не очень презентабельно, – выдавил из себя Паршин. – Я уже начал препарирование грудной клетки. Органы извлечены для анализа, ребра разведены… В общем, зрелище не для слабонервных.

– Паршин, – устало произнёс Илай, делая шаг вперёд и оказываясь от санитара на расстоянии вытянутой руки. – Я сорок лет смотрю на трупы. Я видел, как выглядят люди после взрывов в шлюзовых камерах, после встречи с перерабатывающими механизмами доков, после трёх недель дрейфа в открытом космосе в разгерметизированной капсуле. Твой Ванг с разведёнными рёбрами меня не удивит. Давай, проходи.

Санитар посторонился, пропуская детектива в операционную, но сделал это так неловко, что задел плечом косяк и едва не потерял равновесие. Илай не обратил на это внимания. Вернее, сделал вид, что не обратил. Всё внимание детектива было приковано к телу, распростёртому на титановом столе в центре помещения. Элиас Ванг лежал на спине. Грудная клетка была вскрыта – Паршин не соврал. Аккуратным разрезом санитар обнажил рёбра, развёл их в стороны хирургическим расширителем, открывая взгляду то, что скрывала плоть при жизни. Сердце, остановившееся навсегда, уже извлечённое и помещённое в стерильный контейнер с питательным раствором, стояло на отдельном столике у стены. Лёгкие, почки, печень – всё было аккуратно разобрано, подписано, готово к отправке. Ванг превращался в набор запчастей.

Но Илая интересовало не это. Он подошёл к изголовью стола и долго, молча, смотрел на лицо мертвеца. То же выражение, что и на месте преступления. Ни боли, ни страха. Только спокойствие, которое бывает у людей, умерших во сне или под действием сильных препаратов. В отличие от тела Ванга, которое уже начало приобретать серовато-синюшный оттенок, голова его выглядела… странно. Илай наклонился ближе, вглядываясь в кожу на висках и за ушами. Потом перевёл взгляд туда, где у большинства имплантированных граждан сейчас находился стандартный порт доступа к нейросети – аккуратное отверстие в черепе, прикрытое титановой заглушкой с микросхемой идентификации.

У Ванга ничего не было. Чистая кожа. Ни шрамов, ни следов хирургического вмешательства. Он действительно был «мясным». Таким же, как Илай.

– Чисто, – пробормотал детектор себе под нос. – Абсолютно чисто.

– Я же говорю, – подал голос Морган из-за спины. – Он был принципиальным противником вживления. Даже базовый чип не поставил, хотя мог себе позволить сто раз. Гордился этим. В интервью рассказывал, что единственный компьютер, который ему нужен, – это его собственный мозг.

– Мозг, – повторил Илай, и в его голосе появилась та самая стальная нотка, которая заставляла подчинённых покрываться холодным потом. – Паршин, подойди сюда.

Санитар, стоявший у двери и явно мечтавший провалиться сквозь пол, вздрогнул и сделал два неуверенных шага вперёд.

– Слушаю, господин детектив.

– Ты уже приступил к вскрытию черепной коробки?

Паршин побледнел так, что даже в тусклом свете операционной это стало заметно. Его лицо, и без того белое от постоянного пребывания под землёй, приобрело оттенок старого пергамента.

– Н-нет, – выдавил он. – Я начал с грудной клетки. Голова… голова пока не тронута. По протоколу положено сначала извлечь органы грудной и брюшной полости, потому что они быстрее портятся. А мозг… мозг подождёт.

– Умница, – похвалил его Илай, но в этой похвале не было тепла. – Значит, ещё не поздно.

Он обернулся к Моргану, который с недоумением наблюдал за этой сценой.

– Морган, мне нужна пила. Черепная.

– Ты чего задумал? – патологоанатом нахмурился и скрестил руки на груди. – Илай, это не по правилам. Тело уже передано фонду, формально оно даже не на балансе города. Если мы начнём ковыряться в голове без их разрешения, фонд подаст в суд, и я лишусь лицензии быстрее, чем ты успеешь сказать «превышение полномочий».

– Морган, – Илай повернулся к нему и посмотрел в глаза. – Ты мне друг?

Патологоанатом замер. Вопрос был задан таким тоном, каким задают вопросы только в самых крайних случаях. Когда на кону стоит не карьера, не деньги, а нечто большее – старая дружба, проверенная годами и кровью.

– Допустим, – осторожно ответил Морган.

– Тогда дай мне пилу. А если фонд будет возмущаться, скажешь, что это я приказал под угрозой оружия. Я подпишу любые бумаги. Но сначала я должен заглянуть ему в голову.

– Зачем? – выдохнул Морган.

– Затем, – Илай кивнул на неподвижное лицо Ванга, – что этот человек умер от цифрового удара. От импульса, который мог послать только другой «когито» через активный нейрокомпьютерный интерфейс. Но у него нет нейросети. По крайней мере, снаружи. Я хочу убедиться, что её нет и внутри.

Повисла тяжёлая тишина. Даже вентиляция, казалось, перестала гудеть, прислушиваясь к разговору. Паршин стоял ни жив ни мёртв, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели. Морган смотрел на Илая, и в его взгляде боролись два чувства: желание послать старого друга куда подальше и профессиональное любопытство патологоанатома, для которого каждый мёртвый – загадка, достойная разгадки.

– Чёрт с тобой, – наконец выдохнул Морган и махнул рукой в сторону инструментального шкафа. – Паршин, дай ему пилу. И держись подальше. Если этот псих отрежет себе что-нибудь ненужное, мне же потом отвечать.

Паршин не двинулся с места. Он стоял как вкопанный, глядя на Илая расширенными зрачками, в которых плескался самый настоящий ужас.

– Паршин, – голос Илая упал до шёпота. – Ты слышал, что сказал доктор?

Санитар вздрогнул, словно очнувшись от транса, и на подгибающихся ногах поплёлся к шкафу. Его руки тряслись так сильно, что он дважды ронял стерильную упаковку, прежде чем сумел извлечь из неё хирургическую пилу – компактный, жужжащий инструмент с алмазным напылением на лезвии, предназначенный для аккуратного вскрытия костной ткани.

– Давай сюда, – Илай взял пилу и повертел её в руках, оценивая вес и балансировку. Инструмент ему не понравился – слишком лёгкий, слишком цифровой, с дурацким голосовым помощником, который немедленно сообщил: «Режим: краниотомия. Рекомендуемая скорость вращения: 5000 оборотов в минуту. Для начала работы нажмите кнопку активации».